– У них не так-то много доказательств – похоже, вас просто убьют.
– Неважно, – ответила она. – Пресса, все СМИ, Интернет поднимут шум, будут визжать без умолку, и вся правда вкупе с моим голосом потонут в этом визге. Обвинения и шум, человеческое, они передернут это к человеческому фактору, а не к правде. Как с этим можно жить? Как можно жить, когда вокруг так много несмолкающего визга? Визг нравился Матеусу Перейре. Думаю, в наше время люди обожают чувство, когда их жгут.
– Шиван, – начала я и осеклась, когда она не шевельнулась и не моргнула. – Байрон, – поправилась я, – мы можем найти способ получше.
Она открыла глаза, улыбнулась мне, словно вот-вот ответит, раздумала, подняла голову и поглядела в небо.
Из-за туч донесся едва различимый звук. Грум-грум-грум на фоне рева моря.
Вертолет.
– Смотрите, – сказала она. – Вот и они.
– Байрон…
Она подняла руку, заставляя меня замолчать. Улыбаясь, повернулась лицом к морю и, негромко дыша, побежала к воде.
Она закрыла глаза в двух шагах от края утеса, и если и издала какой-то звук, когда падала, его поглотили ревущие воды.
Глава 106 Тело, лежащее между камней.
Полицейская машина, проехавшая сюда через весь остров.
«Скорая» – два часа спустя.
Я сидела на уступе холма и за всем этим наблюдала.
Прибежал Гоген, рухнул на колени у края утеса, из горла у него рвались сдавленные рыдания – плачущий старик в легком, не по погоде пальто, обхвативший голову руками.
Я смотрела, но он, похоже, меня не заметил.
И когда через некоторое время полицейские обо всем забыли, а потом смущенно обнаружили мое присутствие, я подхватила свой рюкзак и ушла.
Я шла на север вдоль берега моря.
Шла по серым камням и жухлой траве.
Шла мимо фургончика, где продавали пироги с мясом неясного происхождения, к которому стекались люди.
Шла, щурясь от дождя.
Шла, когда садилось солнце.
Шла, когда оно снова вставало.
Шла в глубь острова, пока море не скрылось из виду, потом шагала, пока снова не оказалась у кромки воды и видела лишь море, бескрайнее, сколько хватало глаз.
Я шла.
И когда шла, то чувствовала под ногами пустыню и солнце в глаза, даже когда шел дождь.
И я подошла к парому и поплыла по водам.
Я подошла к вокзалу и села в поезд.
Я смотрела из окна поезда и видела проплывавшие мимо другие жизни.
Мужчина на велосипеде, едущий на работу.
Двое детишек в школьных форменных шапках, дерущиеся из-за пакетика чипсов.
Мужчина, ремонтирующий грузовичок на обочине.
Разговаривающая по телефону женщина, стоящая посередине моста через бурный ручей, грустно, рассерженно и раздражительно жестикулирующая рукой.
Бабушка с дедом, держащие за руки внука и машущие проезжающим мимо.
Через какое-то время я купила газету и принялась читать ее, сидя у окна, и заголовки…
визжали во весь голос.
Так что я отложила ее в сторону.
На вокзале Уэверли в Эдинбурге я купила в магазине канцтоваров толстую тетрадь и упаковку ручек, а когда двигатель возвестил о своей победе над инерцией и поезд медленно пополз на юг, обратно в Англию, обратно в тепло, обратно в Дерби к ждущей меня сестре, я начала писать.
Я писала о прошлом.
О том, что привело меня сюда.
О том, как меня забывали и вспоминали.
О бриллиантах в Дубае, о пожаре в Стамбуле. О прогулках по Токио, о горах Кореи, об островах Южных морей. Об Америке и междугороднем автобусе, о Филипе и Паркере, о Гогене и Byron14.
Я писала, чтобы сделать свою память истинной.
Прошлое оживает.
Теперь.
Здесь, в этих словах.
И когда, наконец, поезд прибыл в Ноттингем, я вышла из здания вокзала и поймала такси, а когда приехала туда, где живет моя сестра, она уже засыпала, но узнала меня, когда я появилась в дверном проеме, и произнесла:
– Хоуп! Ты все наврала, тебя так долго не было.
Я извинилась и показала ей купленные подарки – фильмы о приключениях и отчаянных храбрецах, о торжестве добра, о красоте, одолевающей зло, о героях и негодяях, о…
простом мире.
А когда она уснула, я еще немного написала, вставляя правду в визгливый вой.
Помните эти мои слова.
Теперь, когда я дома.
Теперь, когда я наконец стала собой.
Теперь, когда я – Хоуп.
Помните меня.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:34:00
Недолгое молчание. Затем я спросила:
– И поэтому вы их убили? – Она откинулась на спинку стула, сбитая с толку, часто дыша. – Поэтому вам захотелось уничтожить «Совершенство»? Чтобы освободить людей?
– Мы принесли в жертву мысль, – ответила она ровным и жестким тоном, не сводя с меня глаз. – Мы живем в стране свободы, и единственные свободы, которые мы можем выбрать, это свободы тратить, совокупляться и есть. Все остальное – табу. Одиночка. Шлюха. Пугало. Гомик. Потаскуха. Сука. Торчок. Халявщик. Урод. Нищеброд. Мусульманин. Другой. Ненавидь другого. Убей другого. Стремись, как мы, быть вместе, стать лучше, сделаться… совершенным. Совершенство. Унифицированный идеал. Совершенство: безупречный. Совершенство: белый, богатый, мужского пола. Совершенство: машина, обувь, одежда, улыбка. Совершенство: смерть мысли. Я запрограммировала двести шесть, чтобы они поубивали друг друга. Выдайся у меня возможность, я бы собрала вместе всех двухсот шестых, кого смогла бы найти, и заставила бы их сожрать друг друга живьем.
Ее глаза, жгущие меня огнем, бросающие мне вызов: давай, говори.
– Я думала, может… – начала я. И умолкла. – Думала, наверное… – И поперхнулась собственными словами.
– Продолжайте.
– Я думала, может, тут совсем другая история. Думала, наверное, вы что-то видели, что-то сделали или что-то произошло, но ведь это не так, да? Вы уничтожили «Совершенство», потому что его надо было уничтожить. В этом нет ни личной трагедии, ни древней клятвы, которую должно исполнить. Вы увидели нечто отвратительное и бросились на него в штыки. По-моему, я могла бы этим восхищаться, если бы все сложилось по-другому.
Молчание.
В кружках остывал чай, с моря дул ветер.
Затем я произнесла:
– Я звонила Гогену.
Молчание.
– Вчера вечером, – добавила я. – И все ему рассказала.
Молчание.
– Зачем? – Непонимание, раньше я в ней такого никогда не видела, непонимание, недоверие, едва сдерживаемый скептицизм, пальцы у нее побелели, на гладких изгибах шеи выступили вены, тело дрожало в неподвижном напряжении. – Зачем?
– Затем… затем… – Я втянула ртом воздух. – Затем, что хотя я во многом с вами согласна – насчет «Совершенства», одиночества, свободы, власти и выбора, практически во всем, – я думаю, что где-то все-таки нужно остановиться. По-моему, должен настать момент, когда оборачиваешься и позволяешь окружающему тебя миру установить определенные границы. Я свободна. Я предпочитаю уважать свободу живущих вокруг меня людей. И уважать их самих. По-моему, ваша свобода этого не предполагает.
Молчание.
Затем она быстро встала, повернулась, вылила остатки чая в раковину, поставила кружку, сделала глубокий вдох и единым махом выпалила:
От клинка протираются ножны, От страстей разрывается грудь; Нужен сердцу покой невозможный, Да должна и любовь отдохнуть. Она умолкла, прижав к телу дрожащие пальцы, жадно вдыхая ртом, словно с этими словами из нее вышел весь воздух. Я поставила свою кружку, встала, не сводя с нее взгляда, и тихо ответила:
– Хей, Макарена.
Молчание.
Она склонила голову набок, ожидая, не вызовут ли ее слова чего-то еще – повиновения, возможно, готовности подчиняться – и, ничего подобного не заметив, просто улыбнулась, тряхнула головой и спросила:
– Прогуляемся по берегу?
Я приподняла брови.
– По-моему, тут очень красиво. Когда поймаешь особенное дневное освещение, можно звезды разглядеть. Иногда у меня просто дух захватывает. Иногда все просто отвратительно. Все меняется, секунда за секундой. Как… – Она умолкла, взяв себя в руки, прежде чем у нее вырвались слова, и улыбнулась неловкой улыбкой. – Как настоящее время.
– Пойдемте прогуляемся, – согласилась я. – Время у нас есть.
– Сейчас пальто надену.
Мы шли вдоль берега.
Она надела высокие светло-коричневые сапоги и плотное темно-зеленое пальто.
– Сделано в Сторновее – забудьте про высокие технологии, шотландцы выдумали всепогодную одежду пятьсот лет назад. Единственные, кто знает, что делает, – это скандинавы, но даже они теперь ударились в полимерную чепуху и поляризационные очки.
Я ничего не ответила и шла рядом с ней, поплотнее запахнув пальто и засунув руки в карманы. Небо серело, с него западали ледяные капли дождя, вот-вот грозившие перейти в снег, впиваясь белыми зубами в открытые участки кожи и колотя меня по спине. Внизу, словно тролль, вздыхало море, гремя камешками, когда вода отступала в его пучину, и хрипло кашляя, когда билась об утесы. Теперь я видела в нем красоту, темную, суровую и бесконечную. Где-то вдали, между островом и материком, медленно полз танкер, держа курс на север, к Керкуоллу, Лервику, Полярному кругу и нефтяным скважинам, извергающим в море языки пламени.
– Гоген говорил, что хотел на вас жениться, – наконец сказала я, стараясь перекрыть шум ветра.
– Он так и не сделал мне предложение, – улыбнулась она.
– Но собирался?
– Он так и не сделал мне предложение, – повторила она.
Мы все шли, и ее домик пропадал где-то вдали.
– Вы собираетесь бежать? – спросила я.
– Бежать? С острова Льюис, да еще когда Джон вот-вот нагрянет? Думаю, я могла бы убежать. Может, что-то и нужно делать. Хотя сомневаюсь. Прибежище – это та же тюрьма, только иными словами.
– И давно вы тут живете?
– Около трех лет.
– А как вы за все расплачивались? За оборудование, за экспертов, за паспорта, за…
– Я воровала, – незатейливо объяснила она. – Это было необходимо.
Мы зашагали дальше.
Море рухнуло к подножию утеса, внизу громоздились чайки. Волны бились о берег, по небу неслись тучи, спеша на неведомую встречу. Шуршала высокая трава, а маленькие камешки со стуком сталкивались друг с другом под порывами ветра, все вокруг наполнялось азбукой Морзе рвущихся и соединяющихся течений: бум-бум ухало море, бам-бам отзывалась земля, ух-ух вторило небо, а мы, крохотные фигурки в необъятном и безбрежном мире, все шли и шли.
Мы шли.
И на мгновение я стала небом.
Стала морем.
Стала травой, гнущейся под напором ветра.
Стала холодом.
Стала Байрон, шедшей рядом со мной, а она остановилась, повернулась лицом к океану, потом подняла голову вверх, закрыла глаза, пока дождь хлестал ее по лицу, глубоко втянула воздух носом и сосчитала от десяти до одного.
Я глядела, как она считала, и услышала, как она сказала, не открывая глаз:
– Если меня найдут, то устроят суд.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:33:34
ctus reus: заслуживающее осуждения деяние.
Mens reus: заслуживающий осуждения умысел.
Я совершаю преступление, и лишь я помню свою вину.
– Вы пользуетесь своего рода свободой, – продолжала она. – Вы свободны от глаз мира, свободны от неких страданий. Вам в каком-то смысле можно позавидовать.
Недолгое молчание.
Я спросила:
– Это тяжело? По-вашему, это тяжело?
– Что именно?
– Держать ответ перед собой.
– Нет, – ответила она, тихо, как шум далекого моря, и твердо, как камень. – Больше нет.
– То, что вы сделали…
– Я считаю, что совесть моя чиста. Вас забывают, и никто за вами не приходит. Меня помнят, и вот результат. Меня это устраивает.
– По-моему, я иногда сама себя презираю, – сказала я.
Она пожала плечами: ну и что? Как-то справляйтесь с этим.
– Я смотрю на свою жизнь и вижу, что там полно провалов.
Байрон наклонила голову. И вновь: смиритесь с этим.
– Я понимаю, что единственный способ моего выживания находится в настоящем времени. Оглядываясь в прошлое, я вижу одиночество. Одиночество и… сделанные по его причине ошибки. Глядя в будущее, я вижу страх. Борьбу. Возможно, сильную боль. И поэтому я смотрю лишь на данный момент, на настоящее время, и спрашиваю себя: что я сейчас делаю? Кто я теперь? Какое-то время это меня очень дисциплинировало, сейчас, теперь, сейчас, кто я теперь, теперь я профессионал, сейчас я спокойна, теперь я тренируюсь, сейчас я говорю с теми, кто все забудет. Теперь я та, кем хочу быть, теперь я образ того, кем должна быть сейчас. Сейчас. Теперь.
Затем я встретила вас, и теперь я, по-моему, все сразу. Сейчас я женщина, которая в прошлом совершала недостойные поступки. Теперь я женщина, которая в будущем станет лучше, где только сможет. Теперь я существую в настоящий момент, и я лишь это. Просто я сама. Говорю. Просто говорю с вами. Вы все забудете, и настоящий момент пройдет, время поглотит вашу память, а с ней и любую реальность того, что этот момент мог существовать. Но пока что мы сидим здесь, мы с вами, и являемся лишь собой, разговаривая. Это имеет смысл?
– Да.
– Все то время, пока вас искала, я ни разу не спросила себя, что стану делать, когда вас найду. Ни разу. Отказывалась спрашивать. То был вопрос для другого «сейчас», другого момента, я не могла создать его из фантазий. Вы думаете, что я явилась убить вас?
– Это возможно, – задумчиво ответила она.
– Не убью.
– Тогда зачем вы здесь, Хоуп?
– Мне хотелось вас увидеть.
– Зачем?
– Это казалось необходимым.
– Еще раз: зачем? Если вы не жаждете мести, тогда я не понимаю…
Она умолкала. Я смотрела в свою кружку.
Молчание.
Молчание.
Молчание.
Затем.
– Все мысли суть ассоциации и обратная связь, – произнесла она.
Я быстро подняла глаза, всматриваясь в ее лицо, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, и мысли шли совсем другой дорогой.
– Одиночество есть не более чем совокупность идей. Я одинока, потому что я не с людьми. Мне нужно быть с людьми, чтобы чувствовать себя реализованной. И со временем вы говорите: я не с людьми, но все же я реализована. У меня есть книги, есть прогулки, есть обыденность жизни, есть мои мысли, и, хотя я и одна, я не одинока. А когда-то еще вы скажете: у меня есть я, мое тело и мои мысли, и люди в них вторгнутся, и я одинока, и все это очень даже к лучшему. Это рай. Вы знаете, почему я выбрала себе псевдоним «Байрон»?
– Нет.
– Он некоторое время провел в монастыре на Армянском острове неподалеку от Венеции. Как и все подобные ему, он был неудержимым сластолюбцем, но в какой-то момент решил… он писал, что «есть наслажденье в дикости лесов, есть радость на пустынном бреге». Вы знаете этот отрывок?
– И есть гармония в сем говоре валов, Дробящихся в пустынном беге. Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, Для сердца мне всего дороже, С тобой, владычица, привык я забывать И то, чем был, как был моложе, И то, чем стал под холодом годов. С тобою в чувствах оживаю, Их выразить душа не знает стройных слов, И как молчать о них, не знаю [13]. – Вы читали его поэзию, – лучезарно улыбнулась она.
– Кое-что почитала, пока искала вас. Мне казалось, а вдруг поможет.
– А дело все-таки оказалось в оптиках.
– Целиком и полностью.
Теперь ее взгляд вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.
– Вы ведь боитесь, не так ли? Страшитесь оказаться в одиночестве. Когда нет никого, кто помог бы найти свой путь. Ни друга, который сказал бы «ты что-то далековато зашла», ни возлюбленного, кто посоветовал бы «могла бы выбирать выражения», нет? Ни начальника, велящего «работать лучше», ни психоаналитика, убеждающего «работать меньше», ни… ни общества, чтобы сказать, как выбирать или что носить, ни… суда, чтобы помочь встать на путь истинный. Вы этого боитесь?
– Да. Я боюсь ошибочности своего разума и своих суждений.
– Конечно… да, безумие, происходящее от неконтролируемого мыслительного процесса, от логики, которая нелогична, но это не говорится, конечно, очень умно.
– Я навязываю себе дисциплину, размышления, рассудочность, знания…
– Чтобы заполнить пробел, где должно находиться общество?
– Да. И чтобы сохранить рассудок. Чтобы помочь себе увидеть себя, как меня могли бы увидеть другие.
– Глазами закона, здравого смысла, философии?
– Да. Что видят незнакомцы, увидев меня? Они почти никогда этого не говорят, умалчивают правду, так что я стремлюсь понять их, чтобы потом понять себя.
– Вот тут-то вы и ошибаетесь, – прервала она меня, повернувшись так, что полностью раскрылась, обратившись ко мне всем телом. – Вот в чем ваша ошибка. У вас есть дар, Хоуп, один из величайших в мире. Вы за пределами всего, вы от всего свободны.
– Свободна от…
– От людей. От общества. Вам не надо приспосабливаться, да и зачем? Никто вам за это не скажет спасибо, никто вас не вспомнит, так что вы свободны выбирать собственный путь, свое человечество, быть той, какой вы хотите, а не марионеткой, слепленной телевидением, журналами, рекламщиками, новейшими понятиями о работе или отдыхе, о сексе, о половой принадлежности, о…
– Совершенстве?
– Не слепленной совершенством. Вы сами выбираете себе совершенство. Сами выбираете, кем вам быть, и мир не может на вас повлиять, пока вы этого ему не позволяете. Мир не в силах подвигнуть вас куда-то, разве что по вашей доброй воле. Вы свободны, Хоуп. Вы свободнее всех живущих на земле.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:33:18
Честно? Мне стало грустно оставлять ее за спиной. Но я все равно зашагала вперед.
Дом на берегу моря.
Я поставила машину почти в самом конце дороги, слишком узкой, чтобы по ней мог проехать автомобиль. А как же в этот дом заносили мебель? – гадала я, шагая на усиливающиеся звуки воды, бьющейся о каменный берег.
Несли на руках, ответила я самой себе. Попросили друзей помочь и вместе справились.
Двухэтажный каменный дом, крыша из шифера, поросшие желтым лишайником круглые камни в облицовке стены, маленькие квадратные оконные рамы, изъеденные солью, с шатающимися стеклами. Белая входная дверь. Врезанная в стену керамическая кошка над дверным молотком, древняя и злобная. Кое-где между кирпичами пробивались сорняки. Кружевные занавески на окнах. В комнате наверху горел свет. Видневшийся в пятидесяти метрах люк свидетельствовал о том, что недавно под землей проложили трубы и электрические провода, спрятав их от неистовых зимних ветров.
Я постучала железным дверным молотком, который как будто широко улыбался у меня в ладони.
Тук, тук.
Подождала.
В коридоре зажегся свет, хотя уже стояло утро и было светло, но небо все-таки сильно хмурилось, так что в доме царила тьма.
По пробивавшемуся через щели в косяке прямоугольнику света пробежала тень. Отодвинули засов, сняли цепочку.
Дверь открылась.
Байрон смотрела на меня из теплого, пахнущего дымком прямоугольника света.
– Да?
Ее шотландский говор, сделавшийся еще более отчетливым после долгого пребывания на острове. Ее лицо, любопытное, открытое, не узнающее меня.
– Здравствуйте, – ответила я. – Меня зовут Хоуп.
* * *
Мгновение.
Память.
Меня она не помнит, но, возможно, вспоминает
постоянно повторявшуюся мантру: ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут
припоминает саму попытку запомнить.
Она смотрит на меня, на мое лицо, на мой рюкзак, на ношенную от странствий одежду, на мои отросшие волосы, которые у меня не было времени заплести во что-нибудь аккуратное, на припаркованную в конце дороги угнанную машину, и хотя не может ничего вспомнить, она все знает.
– Ой! – произнесла она. Затем: – Ну, заходите.
Я вошла в дом, и она закрыла за мной дверь.
Глава 105 Байрон сделала чай. В своей чашке она оставила пакетик и налила чуть-чуть молока.
Я сидела за кухонным столом, глядя, как она наполняет одинаковые зеленые кружки из закопченного чайника, прежде чем поставить их на вязаные круглые салфетки и сесть напротив меня.
– Спасибо, – сказала я и отпила глоток.
– Не за что. У меня есть печенье, если вам…
– Не надо, спасибо.
– Если бы я знала, что вы приедете, то заранее бы подготовилась. А сейчас мне кажется, что я о вас ничего не знаю.
Больше никаких попыток скрыть свой говор. Нога закинута на ногу, руки скрещены, она сидит на стуле, чуть наклонившись ко мне, но сохраняя пространство, чтобы встать, шевельнуться, сопротивляться, если понадобится.
– Меня зовут Хоуп, – повторила я. – Я воровка. Мы провели какое-то время вместе в Америке.
– Я знаю, что провела какое-то время с тем, кого не помню, – на чердаке у меня записи и заметки за несколько месяцев. Я вас ударила ножом? Там у меня написано, что я вас ударила.
– Да, ударили.
– Очень об этом сожалею. Полагаю, в этом была необходимость?
– Я собиралась помешать вам совершить массовое убийство.
– Ах, да, верно. Как вы теперь себя чувствуете?
– Все зажило.
– Я разыскивала вас по больницам. Это я помню. Однако так и не нашла.
– Вы меня нашли. Но запись не сохранили.
– А почему?
– По-моему, вам не хотелось помнить, что в ней содержится.
– Да? Неужели я какую-то глупость сказала? – Тень сомнения, внезапная мысль. – Я вам говорила, как меня найти?
– Нет, нет, ничего подобного. Но вы, похоже, намеревались получить от меня что-то, что мне не хотелось вам раскрывать.
– В подобных вещах нельзя громоздить загадку на загадку.
– Вы записываете наш разговор?
– Нет. Я же сказала, вы застигли меня врасплох.
– Тогда какое это имеет значение. Вы ведь ничего не запомните.
– Тогда какое это имеет значение, если вы мне расскажете?
Я отхлебнула еще чаю.
Недолгое молчание, нарушаемое лишь свистом дувшего с моря ветра, обещавшего скорый дождь.
– Вы пришли убить меня, Хоуп? – спросила она.
– Нет.
– Тогда зачем вы здесь?
Я не ответила.
– Как вы меня нашли?
– По очкам.
– По…
– Я обошла всех оптиков в Шотландии.
– Серьезно?
– Серьезно.
– И сколько у вас ушло на это времени?
– Несколько месяцев.
– А почему в Шотландии?
– Из-за вашей биографии. Из того, как вы описывали свой дом. С телефона в Вапинге сигнал переадресовался сюда. Иногда опасно пересекать государственные границы, держитесь знакомых мест. Пришлось исключить все возможные варианты.
– И кто-то вспомнил – нет, конечно же, вспомнили вы. Возникает дилемма, когда вам нужно исчезнуть. Если вы пытаетесь раствориться в большом городе, то повышаете шансы того, что вас засекут с помощью достижений техники. Камеры, карточки, чипы и пин-коды – в наши дни трудно увернуться от цифровых данных. Так что вы отправляетесь куда-нибудь в глушь, куда еще не добрались камеры, и, конечно же…
– Люди вас запоминают.
– Да.
– Вы как-то сказали, что завидуете мне.
– Завидую. Вы можете исчезнуть без следа и избежать неприятных встреч вроде этой.
– А если лично? Вы завидуете мне лично?
Она замялась, покусывая нижнюю губу и осторожно вертя в руках кружку с чаем. Затем произнесла:
– Да. В каком-то смысле. Полагаю, ваша особенность делает вас свободной от определенных действий. Вы не можете планировать – нет, планировать-то вы можете – но не можете… скажем так, переживать и мучиться по поводу будущего, потому что у вас его нет. Это слишком жестко? Это несправедливо?
Я пожала плечами: справедливо или нет, правда или ложь – давайте дальше.
– Вы также не можете погрязнуть и раскаяться в ошибках прошлого, потому что единственный, кто об этих ошибках знает, – это вы. Те, кому вы причинили боль, чью жизнь сломали, – те, кто жаждал бы мести или искал справедливости, – они вас забыли. С чисто фактической точки зрения вы причинили зло, но с эмоциональной вы – пустое место. Для них ваши действия являются ударом молнии, разгулом стихии или некой случайностью, не человеческим умыслом и не зловещим плодом ума с целью навредить им.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:48
– Здравствуйте, – произнесла я. – Я ищу миссис Маколи.
– Да, да, – ответил он, снова воззрившись на меня добрым и любопытным взглядом. – Она приходит сюда получать лекарства по рецептам.
Я показала ему полицейский значок.
– Я расследую подделку документов, – продолжала я. – Мы считаем, что миссис Маколи может оказаться в числе жертв мошенников.
– Далеко же вы забрались.
– Расследование широкомасштабное. Мошенники орудуют на большой территории. Некоторые жертвы могут даже не знать, что попались к ним в сети, а их данные используются в преступных целях.
– В каких это преступных?
– По большей части в подделках страховых требований.
– И вы говорите, что она может оказаться их жертвой? Зачем кому-то нужно красть документы миссис Маколи? – Не отрицание, не сомнение в моей легенде – просто человек, много времени проведший один в своем заведении и болтавший сам с собой, теперь заговорил вслух, размышляя над дилеммой.
– Можете помочь мне разыскать ее? – спросила я. – Вы знаете, где она живет?
– Ну, конечно, у меня где-то здесь есть ее адрес.
Он включил компьютер, старую, неповоротливую машину, на которой буквы зависали при печати.
– Вот – придется, правда, прокатиться, вы знаете, куда ехать?
– Разыщу.
– Я бы на вашем месте не очень-то доверял телефону. У нас тут сигнал все время пропадает.
– У меня есть карта, – ответила я, записывая адрес. – Разберусь.
– Ну, тогда удачи вам.
– Спасибо.
Вот оно: я ее нашла.
Глава 104 Я веду машину, как будто во сне.
Не могу решить: красива эта земля или же уныла? Может ли уныние быть красивым?
Серый камень вырывается из чахлой травы, вонзаясь в серое небо.
Засохшее дерево, изогнутое ветрами, тянется скрюченными пальцами почерневших ветвей к пучкам бурой колючей травы, растущей на голых камнях.
Вдоль выступа невысокого холма стоят столбы.
Вода из пруда, лужи или безымянного источника, который так часто меняется со сменой времен годы, что никто не удосужился дать ему название, стекает на дорогу, затопляя ее по ступицы колес моей машины. Я еду медленно, прислушиваясь к хлюпанью под днищем, и снова прибавляю скорость на той стороне, двигаясь к маяку рядом с заброшенной фермой.
Монотонность, серость, пустота. Иногда дорога резко взлетает вверх и так же быстро стремится вниз. Земля здесь почти все время омывается водой, то и дело попадаются соляные отмели, вдающиеся в берег, словно выплеснутые туда Посейдоном.
Упавшие с холмов камни, как они там оказались? Острые белые зубы, словно от расколотого молнией собора, проплешины желтого мха из ниоткуда, растущие неизвестно на чем.
Дом в форме улья, к двери нет подхода, провода к нему тоже не тянутся, он выходит на озеро и на край залива с бурыми от земли и песка берегами, где сливается с морем.
Здесь красиво?
Это край земли?
Когда наступает вечер, я нахожу убежище на ферме, которую посоветовала женщина, продавшая мне пирог с мясом (с каким мясом? – неважно, забудем) из фургончика, припаркованного на обочине дороги.
И много у вас покупателей? – спросила я.
Люди сами меня находят, ответила она, а за ее спиной надрывалось радио.
Вы знаете, где тут можно переночевать?
Попробуйте заехать к семейству Маккензи, ответила она. У них есть гостевая комната.
Ночлег стоил десять фунтов, и хозяйка фермы дала мне еще одно одеяло, поскольку «вы, наверное, непривычная к холоду».
В углу моей комнаты терпеливо плел паутину паук, настолько привыкший к одиночеству, что не мог постичь появления человека в своих владениях. Я приоткрыла дверь и проскользнула в туалет, где, сидя на унитазе, глядела на висевший на стене вышитый коврик с надписью, гласившей:
И ПОЙДУТ СИИ В МУКУ ВЕЧНУЮ, А ПРАВЕДНИКИ В ЖИЗНЬ ВЕЧНУЮ.
Мой мобильник не ловил сигнал, но мне разрешили позвонить с проводного телефона.
Я сделала один звонок, короткий и по делу, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и легла спать.
Проснулась я на рассвете, потому что меня разбудила хозяйка, расхажившая взад-вперед у меня под окном и яростно покрикивавшая на уток.
Утки крякали, и она крякала в ответ, они плотно обступили ее, крича кря-кря-кря, когда она бросала им корм. Кря-кря-кря, подпевала она их громкому и дружному хору. Я подошла к ней и сказала:
– Здравствуйте, я не здешняя. Можно у вас купить что-нибудь на завтрак?
На кухне рядом с печкой сидела ленивая кошка, свернувшись в одиноком кресле-качалке, она открыла один глаз, смело бросая вызов любому, кто попытается сместить ее оттуда, из самой теплой части ее владений. Я обошла кошку стороной, но женщина бросила на нее сердитый взгляд, и та спрыгнула, чувствуя, что проиграла не успевшую начаться битву.
– Ешьте, да ешьте же вы! – воскликнула хозяйка, видя мою нерешительность, и я принялась за домашний хлеб с домашним медом, собранным из ульев до того, как пчелы впали в зимнюю спячку, а она включила погромче радио и стала мыть посуду. Мы не разговаривали, и я не видела ее мужа.
Когда я, покончив с едой, направлялась к машине, она спросила:
– Куда путь держите?
– На край острова.
– В отпуске, да?
– Нет. Подругу повидать.
– Подругу, да? – фыркнула она. – Ну, все так говорят.
Я не стала расспрашивать, что же все говорят и говорят ли хорошее, а поблагодарила ее за завтрак и включила в машине обогреватель, прежде чем завести двигатель и уехать.
Серое небо сливается в одно целое.
Трава сливается в одно целое.
Абстрактная картина, цвета налезают один на другой.
При движении кистью они сливаются, справа налево от моего движения, слева направо от дующего с моря ветра.
Ноги на педалях, рука на руле, экзамен я так и не сдала, но водить машину умею, это навык выживания, дисциплина, папа пришел бы в ярость, нарушаешь закон, дитя мое, но мама бы все поняла.
Делай, что должно, когда идешь через пустыню, говорит она. Обряды, которые совершаешь, молитвы, которые возносишь, – они связывают тебя с собой. Если у тебя их нет, если ты их в себе не отыскала, то ты – ничто, а пустыня – все.
Я горжусь тобой, говорит мама с пассажирского места, улыбаясь серому небу. Я горжусь тобой, Хоуп Арден.
Спасибо, мам. Эй, мам?
Да, дорогая?
Что ты почувствовала, когда увидела край пустыни?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:28
В Ньютон-Стюарте мне понадобился день, чтобы обойти окрестности, потом я забрела в лес, любовалась соснами и кустарником, обнаружила бетонный обелиск, возведенный в самой высокой точке, сидела в одиночестве, перекусывая бутербродами с вареньем и ореховым маслом, на обратном пути встретила человека с собакой и спросила: откуда вы здесь?
– Какая разница, – ответил он. – Я вообще-то не задумываюсь над тем, где мне гулять.
Паромом из Ардроссана до острова Арран. Море волновалось и штормило, небо посерело, завывал крепкий ветер, заставив меня заночевать в Бродике. Я за двадцать минут прошла весь город туда и обратно, обнаружила, что гостиница забита, улеглась спать на заднем сиденье машины, а в полночь меня разбудила чайка, плюхнувшаяся белым жирным телом на металлическую крышу. Мое дыхание отдавалось в темноте белыми облачками пара, а поутру салон оптики все равно оказался закрыт, так что я объехала весь остров, поела рыбы с жареной картошкой в Блэквотерфуте, заглянула к парфюмеру и пошла на экскурсию, слушая, как мне описывали всю продукцию («цветочные, фруктовые, лесные, фекальные ароматы, да-да, я сказал именно фекальные, нижние ноты привлекают внимание, а верхние удерживают его, знаете, серая амбра – это просто китовые какашки»), сказала спасибо, все очень интересно. Утром на завтрак съела утиное яйцо и, наконец, отправилась к оптику, который сказал: нет, никогда ее не видел, извините.
Вернулась на пароме в Ардроссан, а потом снова водным путем в Кэмпбелтаун, оттуда – по узкому кусочку земли на север, в горы.
За месяц еще две угнанные машины.
Я как-то заночевала в курортной гостинице на берегу Лох-Тея, потому что от меня разило, потому что я несколько недель не стирала одежду, потому что глаза у меня болели, а спина просто отваливалась. Это стоило мне больше, чем я потратила за последние четыре дня пути, но я пробежала десять километров вдоль северного берега озера до его середины и десять обратно, когда вернулась, завалилась в сауну и парила кости, пока они не затрещали. Потом потащила свою одежду в прачечную, сидела в гостиничной пижаме и халате и глядела, как она крутится, крутится и крутится. Позавтракала голубикой и разговорилась с семейной парой лет семидесяти, он – нейрохирург на пенсии, она – кардиохирург на пенсии. Они поженились в Глазго после Карибского кризиса и теперь приезжают сюда каждый год побродить по редколесью, пока не зацвели лиловые цветы.
– Кто-то называет здешние места унылыми, – сказала жена, – но, по-моему, в этой суровости есть своя красота. Она напоминает тебе, что ты жив и что-то значишь.
– Вы слышали о Клубе двухсот шести? – спросила я, и нейрохирург щелкнул языком и ответил: да, какая трагическая потеря. Потеря жизней. Потеря мечтаний. Потеря… всего, на самом деле.
– В нынешние времена мы предлагаем готовые решения для всего, – согласилась его жена. – Включая то, что вообще-то и не надо менять.
В то утро снегопад усилился, и они очень обрадовались такой перемене погоды, надели свои лучшие прогулочные ботинки и отправились, держась за руки, на берег озера.
Я помахала им вслед и поехала дальше по направлению к Перту.
Месяц плавно перешел во второй.
Пресса потеряла всякий интерес к делу Клуба двухсот шести, все подробности обмусолили, все картинки повертели так и сяк, тщательно проанализировав.
«Ужасные сцены, – говорилось в итоговом репортаже, – не предназначены для слабонервных». И вот вам здрасьте, мы уже ищем другие вкусняшки.
Филипу поместили в психиатрическую лечебницу, потом почти сразу же выпустили, а затем снова там заперли. Как и нескольких других уцелевших.
– Совершенно ясно, что эти люди были не в своем уме, когда совершали кровавые деяния, – заявил правовед, вызванный из Болонского университета. – Вопрос кажется ясным – вряд ли члены Клуба двухсот шести добровольно согласились на изменяющие функции мозга манипуляции. Делает ли их подобный выбор виновными? Именно это и станут обсуждать юристы…
Небольшая арифметическая задачка.
Пять адвокатов в команде защитников, двести фунтов в час, восемь часов в день, пять дней в неделю, год судебного разбирательства – два миллиона восемьдесят тысяч фунтов в год на юридические расходы, если повезет. Согласно легенде, защита О. Джей Симпсона обходилась в двадцать тысяч долларов в день.
Средняя ежемесячная зарплата:
• в США – 3263 доллара
• в Турции – 1731 доллар
• в Казахстане – 753 доллара
• в Индии – 295 долларов
• в Пакистане – 255 долларов
ВВП по данным Международного валютного фонда:
• Гамбия: 850 000 000 долларов
• Джибути: 1 457 000 000 долларов
• «Эппл Инкорпорейтед»: 182 795 000 000 долларов
Суммы пожертвований на борьбу со вспышкой вируса «Эбола» в 2014–2015 годах:
• Соединенные Штаты: 466 000 000 фунтов
• Всемирный банк: 248 000 000 фунтов
• Африканский банк развития: 91 000 000 фунтов
• Германия: 81 000 000 фунтов
• Фонд Билла Гейтса: 31 000 000 фунтов
• Китай: 20 000 000 фунтов
• Марк Цукерберг: 16 000 000 фунтов
* * *
Я включила радио.
– Хей, Макарена!
И двинулась дальше во мраке ночи.
Глава 103 На третий месяц своих разъездов по Шотландии, сидя в тринадцатой угнанной машине, я поплыла на пароме из Аллапула в Сторновей. Я стояла на задней палубе и вдыхала запахи весны, соленого ветра, бензина и дешевого пива, смотрела, как за кормой медленно уплывает вдаль земля, ветер развевал волосы, и мне было хорошо.
Ни злобы, ни усталости, лишь бескрайнее море вокруг.
В Сторновее (население девять тысяч человек, футбольные команды «Сторновей атлетик» и «Сторновей юнайтед», непримиримые соперники) я прошла двести метров от паромного причала до первого оптика, открыла дверь, звякнув колокольчиком, вытащила помятые фотографии Байрон и ее очков, свой полицейский значок и начала:
– Я ищу…
– Миссис Маколи, да, да!
Оптик, жизнерадостный дядечка с редкими седыми волосками на подбородке и густыми бровями, торчавшими вперед, словно два седых зонтика, прикрывавших глаза от дождя и солнца, поглядел на умолкшую меня с искренним изумлением человека, не привыкшего к незнакомцам, а уж тем более к лотианской полиции, так далеко залетевшей.
Между нами повисло молчание, долгое, очень долгое, пока, наконец, он не выпалил:
– Вы там что, умерли, что ли?
– Прошу прощения, – сказала я и вышла из его заведения.
Я прогулялась вокруг здания, досчитала до ста, затем зашагала обратно и предприняла вторую попытку, держа в руке значок.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:02
анковский счет, с которого она платила за аренду квартиры в Морнингсайде, был открыт внесением наличных по поддельным документам, а сами документы взялись из файлообменной сети, их трудно проследить, ведь сами продавцы толком не знают, кому их продают, лишь бы хорошие деньги платили.
Файлы и тупики, записи телефонных разговоров, ни к чему не ведущие, бумаги, ничего не дающие, Гоген посылает мне сообщения: где вы, вы там, мы сегодня уезжаем, уезжаем. Судебное разбирательство по делу Филипы открывается во вторник, мне нужно там быть. Вы приедете? Где вы? (Вы реальны?)
Я смотрю телерепортажи из Милана с первых слушаний по делу о Клубе двухсот шести. Филипа улыбается в объективы, похоже, не отдавая себе отчета в том, что ее подозревают больше всех, а Гоген где-то на краю кадра, держит ее за руку, когда она поднимается по ступеням в здание суда. Где теперь твои адвокаты, твоя пиар-машина и слуги, угодливо распахивающие двери? Все врассыпную, все разбежались, пока чахнет «Прометей».
Неделя, еще неделя, читаю, планирую, ищу, Байрон, Байрон, где же ты?
В Америке создается комитет, а в Брюсселе – еще один для следствия по делу «Совершенства». Глава американского расследования заявил: «Не только Соединенные Штаты, но и все страны мира понесли утрату, когда на членов Клуба двухсот шести, ставших жертвами, так злодейски напали и уничтожили их. Долг каждого свободолюбивого государства – расследовать эти события».
Телеканал «Фокс ньюс» высказался: «Поэтому да, мы считаем, что «Совершенство», возможно, перепрограммирует ваш мозг».
(И десять минут спустя: «Сегодня вечером мы задаем вам вопрос: является ли ислам изначально насильственной религией, несовместимой с американским образом жизни?»)
В конце концов, я остановилась на очках Байрон. Я сфотографировала их – где же? В Корее – в первый раз, когда, проникнув к ней в номер, сфотографировала все ее вещи, однако очки, возможно, самое лучшее, от чего мне придется отталкиваться.
Я купила в студенческом магазинчике карту Шотландии и повесила ее на стене в спальне. Отметила точками всех оптиков в стране. Их оказалось не так много, как я опасалась, особенно к северу от города Данди. Самое большее – пара сотен.
Распечатала фотографии Байрон в разных ракурсах и в разные годы.
Распечатала увеличенное изображение ее очков.
Распечатала на плотной бумаге и закатала в пластик реалистичное подобие удостоверения лотианской полиции, а потом купила антикварный значок, выглядевший достаточно правдоподобно, чтобы прикрепить его внутрь бумажника и помахать пред лицом незнакомого человека. Сколько людей знает, как выглядит настоящее полицейское удостоверение?
Выехала из общежития, позавтракав тушеной фасолью, яичницей, жареными колбасками, жареным беконом, жареной картошкой и стаканом холодного молока, и, закинув на спину рюкзак с пожитками, отправилась на поиски оптиков.
Глава 102 В Эдинбурге бедность тщательно скрывают, пряча ее за облагороженными жилыми комплексами и домами, с глаз долой, из сердца вон, за вылизанными улицами, за грохотом еле дышащего трамвая, ползущего в Лит, за модой на «высокотехнологичные» детские коляски.
Мне нужно обойти сорок два оптика, из которых лишь двадцать девять удосуживаются взглянуть на мое удостоверение и поинтересоваться, что меня к ним привело. Остальные просто таращатся на фотографию очков, на фото женщины у меня в руках и отвечают: нет, нет, нет. Даже если она сюда и заходила, таких оправ у нас нет. Это хорошо: я не думала, что она станет проверять зрение в Эдинбурге, она упоминала домик, одиночество, море – но я буду скрупулезной. Я обойду их всех.
В модном салоне оптики, буквально напичканном полками с оправами, женщина с бесконечно длинными ногами и хрупким телом, балансирующим на высоченных каблуках, качает головой и произносит:
– Они из прошлогодней коллекции, так ведь? – Она смотрит с недоверием и, поймав мой взгляд, добавляет: – Ну, в смысле, стали бы мы продавать такое, да?
И тут же заливается краской, хотя разговаривать в такой манере является частью ее работы.
В Лите мужчина с темной кожей, характерной для Южной Азии, и с тюрбаном на голове щелкает языком и отвечает:
– А, пропавшая женщина. У меня мать исчезла несколько лет назад, но, увы, мы снова ее нашли.
В эдинбургском аэропорту есть салон оптики по ту сторону таможни. Я покупаю билет до Лондона, пересекаю границу, направляюсь в салон, ничего там не нахожу, машу своим полицейским значком, чтобы выйти другим путем.
Я угоняю машину с парковки в аэропорту, куда ставят автомобили на длительный срок, и еду в Ливингстон, Батгейт, Армадейл и Уитберн. Говор в приграничных городках Линдсей и Джедбург явственнее и четче, чем в Эдинбурге, словно в такой близости от Англии эти маленькие шотландские деревеньки поклялись жить более по-шотландски, чем сами шотландцы, защищая свою культурную идентичность щитом и мечом. Вот вам, англичане!
В Джедбурге я пью сливочный чай у быстрого ручья, бегущего по засыпанной снегом долине. Лавка мясника напротив почти десять лет подряд выигрывала приз «Лучший хаггис в Шотландии» за исключением пары лет, когда ее оттесняли на второе место. На мяснике белый фартук, рубашка в красно-белую клетку и маленькая соломенная шляпа. Когда он заходит выпить чай, на полях у него снег, а нос светится красным сиянием.
В Хоике я спасаюсь от разбушевавшейся непогоды в гостинице с пабом и рассказываю даме за стойкой о своем путешествии по южной Шотландии вдоль реки от моря к Тевиотхеду, где та, наконец, распадается на ручейки и теряется между холмами.
Она наливает мне глинтвейн и спрашивает:
– А что сделала та женщина, которую вы ищете?
– Ее разыскивают в связи с расследованием убийства.
– Правда? А на вид она такая безобидная!
– Мы полагаем, что она помогла в убийстве тех людей в Венеции.
– Нет… Это Клуб двухсот шести?
Все знают о Клубе двухсот шести, даже в Хоике с его фестивалями цветов и ждущими весны пустыми подвесными кузовками, памятником мальчикам-солдатам, отбросившим английских захватчиков, букмекерскими конторами и негромко гудящими ткацкими фабриками – даже здесь.
– Знаете, по-моему, просто ужасно, что эти люди с собой сделали, – задумчиво произнесла моя хозяйка, пока по пабу разносился запах горящих поленьев, а мужчина с соломенно-желтыми волосами ругался при виде двух вишенок в игральном автомате. – В том смысле, что слышишь об операциях, и на мозге тоже, всю жизнь живут так, как им скажет машина, покупают то, что она прикажет, и зачем все это? Стать совершенным? Когда мы забыли учиться любить себя такими, как есть, вот что я хочу знать.
Я улыбнулась поверх чашки с горячим напитком, и мне стало интересно, а знает ли эта женщина о том, что значит любить себя, прощать себя, быть в мире с самим собой, или же эти слова тоже всего лишь конечный продукт другого алгоритма, перемалывавшего слова в пыль. Любите себя, шепчет «Совершенство», прощайте себя – вот вам скидка в пять фунтов на первый сеанс «самолюбви и самопрощения» плюс две тысячи баллов после завершения всего курса.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:31:44
– Ну, сдала я ее девять месяцев назад, платили вовремя, а если хочется иметь телефон, то что мне жаловаться, сборищ тут не устраивали, не шумели, за электричество исправно вносили!
Гоген безмолвно посмотрел на хозяйку, и та удалилась.
– Это все? – спросила я.
– С него передали звонок из Лондона, но мы не знаем, куда именно.
– А вы не можете?.. – Жест, взмах рук, ну же, вы не можете?!.
Гоген отвел взгляд.
– Куда-то в Шотландию, – пробормотал он.
Я было открыла рот, чтобы сказать: да пошли вы, пошли вы все, окаянные, поганый переход через поганую пустыню, еду в поганом поезде…
и осеклась.
Подождала, пока воцарится молчание. Обычно к этому моменту я заканчиваю обратный счет от десяти.
И вышла.
Глава 101 Иду по Эдинбургу, где была в последний раз, когда выкрала ременную пряжку Марии Стюарт, главным образом потому, что смогла, и держала ее в ожидании выкупа, пока Национальный музей Шотландии с огромной неохотой не выплатил мизерную сумму двенадцать тысяч фунтов, очень-очень тихо вопреки настояниям лотианской полиции.
Снегопад усилился, и я прибавила шагу. Зашагала по району Морнингсайд мимо магазинчиков, продающих пряжу из шерсти альпаки и детскую обувь, мимо букинистических лавок и парикмахерских салонов, девяносто пять фунтов за стрижку, сто тридцать – если желаете полный набор спа-услуг, мимо продавцов процедур с использованием банок и ушной серы, ароматерапевтов, способных вылечить вас от надоедливой дисфункции кишечника, студий йоги для красивых людей, ищущих самопознания через растяжки, мимо лавочек с экологически чистым йогуртом и продавцов настоящей шотландки, вытканной на Филиппинах. Я могла бы сжечь все это за минуту. Йогурт – это хорошо, йога – просто прекрасно, но дело не в йогурте, а в потреблении экологически чистого йогурта, съешьте его и станьте красивыми. Станьте красивыми. Станьте совершенными.
Я могла бы сжечь дотла этот гадкий город.
Я шагала, пока не дошла до парка Брантсфилд-Линкс, усиливавшийся снег вытеснял последнее тепло дня, начиная оседать на траве, у церкви остался лишь один игрок в гольф, последний оплот шотландской страсти к спорту, которого не смогли прогнать даже сгущавшиеся сумерки.
Я шла, слева от меня высился замок, а справа в небо взмывали высокие, кучно стоявшие многоквартирные дома Ньюингтона, и через какое-то время я поняла, что считаю шаги, и остановилась. Я замерла посреди улицы и издала бессловесный вопль отчаяния и ярости, люди оборачивались и таращились на меня, а я снова завизжала, а потом умолкла, и мне стало лучше, и я зашагала дальше.
Я забронировала номер в отеле, где остановился Гоген, а теперь отменила бронь.
– Филипе завтра предъявят обвинение, – пробормотал он. – Деньги… стремительно тают. Люди больше не отвечают на мои звонки, а она, я знаю, что она не в себе, но она… Не очень-то много, но я должен быть там до конца, просто должен… – Он умолк. Человек-тень, всю жизнь гонявшийся за тенями и не нашедший в этом никакого просветления.
Я переехала в студенческое общежитие у района Крэгс.
Посмотрела на гору Артурс-Сит, подумала, а не забраться ли на нее, подумала о снеге и льде, увидела, что солнце садится, осталась в уютном тепле своей комнатки с тонкими коврами и обшитыми клееной фанерой стенами и почувствовала себя дома. Это лучше, чем гостиница: во время учебы здесь жили люди, здесь работали, занимались сексом, ели тушеную фасоль, пришпиливали к стенам плакаты, размазывали по раковине зубную пасту, становились неряшливыми и оседали тут. Я почти что могла закрыть глаза и притвориться, что это был мой дом.
Я открыла ноутбук, подключилась к медленному вайфаю, загрузила все записи и фотографии Байрон за все время, что я ее знала, и начала сначала.
Знания.
Что мне делать с тем пустующим местом, где должен оседать жизненный опыт: слезы радости, взрывы хохота, напряжение от работы, тепло друзей, любовь к семье, надежды на будущее мира?
Я заполняла его знаниями.
И в знаниях обрела себя.
Это звучит, как интеллектуальная пустота на том месте, где должно быть сердце, но приглядитесь, и вы, возможно найдете…
Речи Мартина Лютера Кинга.
Давайте не предаваться страданиям в долине отчаяния… Говорю я вам, друзья мои… У меня есть мечта, что однажды настанет день, когда всякий дол наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими.
Историю Тадж-Махала. Шах-Джахан возвел его в честь своей любимой супруги.
Если виновный станет искать здесь прибежища, то сделается он, аки помилованный, свободным от прегрешений. Вид сего здания вызывает печальные вздохи, и солнце с луною проливают слезы из глаз своих.
Европейское космическое агентство в марте 2004 года запустило космический аппарат «Розетта». Через десять лет, пролетев шесть миллиардов километров, он ожил, чтобы отправить спускаемый аппарат на поверхность кометы, обращающейся вокруг солнца со скоростью пятнадцать тысяч километров в час.
После того как оспа за сотни лет убила сотни миллиардов людей, она была искоренена в 1980 году. Еще до того, как Эдвард Дженнер испытал свою вакцину от коровьей оспы, до того, как леди Мэри Уортли Монтегю восхищалась турецкими врачами восемнадцатого века, прививавшими своих детей гноем из оспенных пузырьков, буддистская монахиня в горах Китая предприняла собственную инокуляцию, снимая оспенные струпья и давая вдыхать их всем желающим, став безымянной матерью вариоляции.
«Сохраните свое право мыслить, ибо даже мыслить неправильно – это лучше, нежели не мыслить вовсе». Гипатия Александрийская – философ, математик, астроном. Погибла при пожаре в величайшей библиотеке античности.
Поиск в «Гугле» по слову «феминизм»:
Феминизм
→ ошибочный
→ для всех
→ плохой
→ сексизм
→ радикальное понятие
→ разрушает Америку
Что есть знание?
Это вдохновение. Это зов на битву. Это напоминание о том, что нет ничего недостижимого. Это человечество во всех его формах, в моем сердце.
Байрон в Шотландии.
Я в этом уверена и теперь изучаю каждый файл, каждую запись, все, что у меня на нее есть.
«Я живу одна там, где никто никогда не появляется. Я работаю одна. Я гуляю вдоль берега моря, езжу в магазины и прячу лицо. Я уворачиваюсь от камер, путешествую по подложным паспортам, не завожу друзей, мне не нужно общество. Самое главное – это моя работа. Я отдала бы жизнь, чтобы увидеть, что она закончена».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:31:25
– Иду, иду! – проворчал профессор и открыл дверь: белая жилетка, бежевые шорты, на ногах легкие лиловые шлепанцы, длинная борода и волосы.
Гоген улыбнулся.
– Позвольте войти? – спросил он.
Он пробыл в доме двадцать минут, а два дня спустя вернулся с сопровождающим.
Лука Эвард улыбался, глядя в окно кухни, пока Агустин варил ему кофе, и говорил: нет, из Интерпола, расследование стало широкомасштабным, есть вероятная связь между Мередит Ирвуд и трагедией в Венеции, вы, наверное, смотрели новости, вы, наверное, слышали…
– Нет, ничего не слышал, – ответил Агустин, – вообще ничего.
Я все это слушала с микрофона, который установила на светильнике в кухне у Агустина. Я бы их еще насажала ему в телефон, в батареи, в компьютеры, на заднюю стенку телевизора – но Гоген успел это сделать первым, так что мне пришлось довольствоваться тем, что есть.
Лука был убедителен и добр, осторожно выкладывая данные о связи между Агустином и Мередит Ирвуд, контакты, которые предположительно подтверждались, плюсы сотрудничества, возможности помочь в раскрытии этого дела. Профессор – специалист, конечно же, специалист, было бы так полезно получить его показания… а почему он перебрался в Гватемалу?
Из-за людей, бросил Агустин, они оказались жестче, чем он думал, и в наступившем молчании я вообразила себе терпеливые выражения лиц Гогена и Луки, улыбки людей, знающих, что их «подопечный» допустил ошибку, что он расколется. Но они ничего не скажут, не шевельнутся, они просто ждут, пока он не раскроется, словно вечерний первоцвет, повернет свои лепестки к истине и умрет при свете дня.
– Прекрасный кофе, благодарю вас, – сказал Лука, когда они уходили. – Теперь я понимаю, почему вам здесь так нравится.
Я издалека наблюдала, как Лука и Гоген возвращались к машине, и проследовала за ними в город на украденном мопеде. В кафе, расписанном лиловыми цветами, я расположилась в двух столиках от них и услышала, как Гоген произнес:
– Похоже на то, что я работаю с Уай.
Лука не ответил.
– Это проблема? – нарушил молчание Гоген. – Я хотел вам сказать, но если это проблема…
Гоген помешал сахар в кофе и, кивая куда-то в пространство, поднял глаза и увидел меня. Легкое удивление, вздрагивание, когда он впился в меня взглядом. Они об этой женщине говорят? Он машинально потянулся к карману, но остановился и положил руку на стол.
На следующее утро Лука вылетел обратно в Швейцарию, а я его отпустила.
То, что я есть:
Я – мои ноги, бегущие сквозь дождь.
Я – расколотая тьма.
Я – тень от фигуры под фонарем.
Я – тревога для видящего сны человека, который сегодня лишился работы, который ворочается в беспокойном сне и то и дело просыпается, гадая, что же теперь, что теперь, что теперь, и думает, что слышит, как мимо пробегает женщина, и поворачивается на бок, и забывает.
Я – плод воображения женщины, смотрящей из кухонного окна на город, на переплетение телефонных и электрических проводов, которые вьются вдоль улицы, словно паутина подсаженного на ЛСД паука
она смотрит и видит огни города, и на мгновение ей кажется, что она может постичь мир безграничных возможностей, бесконечных жизней, сердец, реальных, как ее собственное, и таких же ясных мыслей, бьющихся, живущих, движущихся в свете
и она смотрит вниз
и видит меня
и я машу ей рукой
и она машет мне в ответ, момент соединения, двое незнакомцев, на мгновение ставших одинаковыми
но я бегу дальше
и она забывает
но я нет.
Я – память, я – совокупность воспоминаний.
Я – совокупность моих дел.
Я – мысли о будущем.
Обобщение прошлого.
Я – это мгновение.
Я – теперь.
Наконец, кажется, я понимаю, что это значит.
Через три часа после отлета Луки из Гватемалы Гоген позвонил мне с «одноразового» мобильного телефона.
– Это Уай? – спросил он.
– Да.
– Агустин Каррацца только что набрал номер в Лондоне. Он пытается связаться с Байрон. В записке говорится, что вам хотелось бы об этом знать.
Гоген разъясняет подробности.
Каррацца набирает лондонский номер, на звонок отвечает неизвестный мужчина.
Телефон находится в офисе адвоката в Вапинге, за несколько улиц от Темзы. Там молодой человек в белой рубашке с запонками с собачьими головами записывает сообщение Карраццы, сворачивает его идеальным квадратиком, едет на Доклендском легком метро до Собачьего острова, пересекает реку по пешеходному туннелю под ней, добирается до гринвичского рынка, покупает на лотке жаренную во фритюре гёдзу, которую ест прямо руками, обходит холм с обсерваторией на вершине и, наконец, проскальзывает в телефонную будку, одну из немногих, оставшихся в Лондоне.
Бросает монетки.
Набирает номер.
Говорит:
– Познали вместе мы дни упоенья, мне суждена лишь вечность расставанья [12].
Если на другом конце линии кто-то и есть, он не отвечает.
– Ваш двоюродный брат передает вам привет из Триеста, – продолжает звонящий и зачитывает сообщение Карраццы. Закончив, он вешает трубку, сует руки в карманы, наклоняет голову от налетевшего ветра и уходит прочь.
Глава 100 Телефон в Гринвиче.
В течение трех часов Гоген разузнал все, что хотел, об этом телефоне, о номере, который с него набирался, о человеке с «собачьими» запонками, словом, все.
Вот что сказал человек с запонками:
– Черт, черт, черт, я просто отвечаю на звонки. Вот и все, что я, черт возьми, делаю. Прошу тебя, это просто работа, легкая работенка, я не хотел…
На это Гоген ответил:
– Нормально. Все нормально. Теперь дыши. Ладно? Я хочу, чтобы ты продолжал отвечать на звонки и все мне рассказывал.
Телефон на полу в гостиной в районе Морнингсайд.
Просто телефон с лежащей на рычаге трубкой посреди комнаты.
За окном снег. Серый эдинбургский снег, недостаточно холодный, чтобы устояться, еще не время, не на брусчатке мостовых, он налипает на автомобили, скапливается в темных местах, в комнате тоже холодно, в квартире недалеко от обсерватории, которую много месяцев не протапливали.
Хозяйка проворчала:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:31:00
Засечка мобильного телефона в Шанхае.
А Гоген? Он оставил мир плащей и кинжалов спустя неделю после смерти Матеуса Перейры, чтобы найти женщину, которая, как он полагал, его убила. Было время, сказал он, когда я думал, что она выйдет за меня замуж. Но у меня так и не хватило духу сделать предложение, а ей, по-моему, просто наскучило его ждать.
Через восемь дней после того, как я встретилась с Гогеном в доме под утесом, мы ни на шаг не продвинулись к тому, чтобы найти Байрон.
Я позвонила заранее, и когда машина за мной так и не приехала, я вызвала такси и подъехала к нему домой на встречу.
В этот раз не на кухне. В кабинете, украшенном висевшим над камином портретом Матеуса Перейры, написанным человеком, которому заплатили за любовь к позировавшему, но который не смог его полюбить. Половинчатый образ, где царственное выглядело тираническим, улыбка смотрелась как ухмылка, в зависимости от того, как на все поглядеть.
Гоген, в плотных тапочках, украшенных заячьими головами, и зеленом шерстяном кардигане, поднял глаза, когда я вошла, впервые увидел мое лицо и сказал:
– Вы, наверное, Уай. Я не понял, что вы заедете.
– Мы говорили по телефону.
– Я это не записал. Прошу прощения.
Я пожала плечами и села на мягкий диван напротив нечитаных, нелюбимых книг в дорогих кожаных переплетах.
– Я думала о Байрон.
Он отложил ручку, поднял руку, прося подождать, залез в ящик стола, вытащил оттуда блокнот и USB-диктофон. Я позволила ему пролистать свои записи и собраться с мыслями, прежде чем он наконец поднял на меня взгляд и спросил:
– Вы ознакомились с моим фактическим материалом?
– Да.
– Мы его обсуждали?
– Да.
– Ну, хорошо.
Он сделал еще одну пометку, потом осторожно отодвинул блокнот в сторону и развернулся в кресле, снова лицом к столу, положив диктофон себе на колени.
– Так вы сказали?..
Спокойный, такой спокойный. Спокойствие тонкой, припорошенной снежком корочки льда на озере, совершенно гладкой, пока на нее не надавят. Гоген видит меня впервые в жизни, но записи его говорят, что это не так, и поэтому он разговаривает со мной, как старый друг, и спокоен, очень-очень спокоен.
– Мне кажется, мы идем по ложному следу.
– Разве?
– По-моему, надо взяться за Агустина Карраццу.
– Который из Массачусетского технологического института?
– Да.
– Хорошо. Почему?
– По-моему, его будет легче найти. Агустин не Байрон – он наделает ошибок.
– Нет никаких оснований думать, что он все еще с ней связан.
– Поэтому нет никаких оснований думать, что мы за него возьмемся.
– Мы раньше об этом разговаривали? – спросил Гоген. – Это старое предложение?
– Нет. Мы не принимали его в расчет, потому что он сделал свое дело и залег на дно много месяцев назад. Думаю, нам надо снова им заняться. Он ученый, он свяжется с семьей, друзьями, станет пользоваться тем же мобильным телефоном, его засекут камеры, тормознут на таможне…
– Но свяжется ли он с Байрон?
– Думаю, да, если его к этому подтолкнуть.
– Ловушка?
– Как вам угодно…
Открылась дверь. Я умолкла. На пороге стояла Филипа, в темно-бордовом домашнем халате и босиком. Она рассеянно оглядела комнату, заметила Гогена, потом меня и спросила:
– Вы можете предоставить мне подходящий завтрак?
Гоген стрельнул глазами на меня, затем обратно на нее и ответил:
– Внизу есть мюсли.
Она сморщила верхнюю губу.
– Мне кажется, они трудны для пищеварения. Да и сахара в них слишком много.
Потом снова уперлась взглядом в меня, задумавшись о моем существовании и пытаясь объяснить мое присутствие в комнате. Не найдя ответа, она одарила меня лучезарной улыбкой и произнесла:
– Прошу прощения, мне кажется, нас не представили. Меня зовут Филипа, а вас?
– Меня зовут Хоуп.
– Прекрасное имя для прекрасной женщины! Вы не здешняя, как я вижу.
– Нет, я из Англии.
– Из Англии? А откуда именно?
– Из Дерби.
– Ах, прекрасно! Сама я там не была, но всегда хотела поехать.
Я улыбнулась, но не смогла тягаться с ее лучезарностью.
– Ну, что ж, – сказала она за секунду до того, как молчание могло сделаться неловким, – Хоуп, я очень рада нашему знакомству, надеюсь, мы с вами еще не раз увидимся и подробно поговорим об Англии. Но теперь мне и вправду нужно позавтракать. Думаю, вас не смущает мой поздний подъем и внешний вид, ночь у меня выдалась не из лучших.
– Не смущает.
– Вы просто прелесть, мы с вами непременно подружимся.
С этими словами она широко улыбнулась мне и Гогену, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
Я посмотрела на Гогена, и он отвел взгляд.
– Она помнит, как убила Рэйфа? – спросила я.
– Да.
– Но она…
– Она говорит, что засудит того, кто поломал все веселье, и что ей понадобится психолог. Она воспользовалась «Совершенством», чтобы найти себе подходящего психоаналитика – там такая функция доступна. Она выбрала врача в Париже и получила четыре тысячи баллов, когда записалась к нему на десятинедельный курс. Мне пришлось все отменить – полиция ее не отпускает при теперешнем раскладе дела, и хотя она потеряла эти баллы, но не сказала, что расстроилась. Совершенные не плачут. Плач – это отвратительно.
– Вы симпатизируете Байрон? – задумчиво спросила я. – Или тому, что натворила Филипа?
– Я… нет. Байрон – убийца. Ее дело… можем мы назвать это делом? «Дело» – слово праведное, подразумевающее…
– Веские причины?
– А вот вескости тут не хватает.
– Агустин Каррацца, – твердо повторила я. – Он любит убегать.
Понадобилось всего три дня, чтобы отыскать нашего пропавшего профессора.
Его ошибка оказалась поразительной по своей глупости. Он зашел в свою музыкальную коллекцию с компьютера в Гватемале, возможно, заключив, что стоит рискнуть высветить свое местоположение для того, чтобы заново получить доступ к хранящимся в облаке песням стоимостью несколько тысяч долларов.
На следующий день Гоген вылетел в Гватемалу. Я отправилась тем же рейсом, но сама заказала билеты. Ненавязчивый подход, осторожный и незаметный.
Он подъехал к порогу Агустина Карраццы в десять вечера, в разгар грозы, постучал три раза, выждал, потом снова трижды постучал.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:30:39
А он спросил: что вам требуется?
Глава 99 В распоряжении Гогена множество разных инструментов и данных.
Специалист по видеонаблюдению засек Байрон, когда та садилась на поезд в Санта-Лючии спустя три часа после трагедии в гостинице «Маделлена», затем потерял ее где-то в Северной Италии после того, как она не сошла ни на одной из станций по маршруту.
Мы считаем, что она спрыгнула с поезда, пока тот стоял на светофоре, объяснил он. Гоген поднял на ноги всех своих людей и расширил зону поиска: транспортные узлы, аэропорты, вокзалы, паромные переправы. Некая женщина вроде бы мельком видела Байрон где-то в Лугано, да и то со спины, и кто мог что-то с уверенностью сказать при таком масштабном поиске? Кто мог что-то утверждать?
– Возможно, это она, – задумчиво произнес Гоген. – Но мы вряд ли ее вообще когда-нибудь увидим.
Я оставалась рядом с Гогеном, а он продолжал записывать, меняя мобильные телефоны на USB-диктофоны, когда садились аккумуляторы, наблюдая за мной, не спуская с меня глаз, все время начеку.
– Это нормально, – сказала я. – У Байрон через какое-то время тоже началась паранойя.
– Я не… – начал он и умолк.
– Вы боитесь той, кто я, когда меня забываете. Боитесь, что я могу что-то сказать, сделать и исчезнуть, а когда вернусь, вы не вспомните. Диктофоны – это ваше оружие, а что если они остановятся? Если они остановятся, а я ограблю вас до нитки, о чем вы никогда не узнаете. Я бы боялась. Так что это нормально.
Он отвернулся, полуприкрыв глаза, и не сказал ни слова.
Должно настать время, когда Гоген все забудет.
Я стою рядом с ним, пока он записывает все свои впечатления обо мне большими заглавными буквами. Пишет он массивной серебряной перьевой ручкой с черными чернилами. Это что-то мне напоминает – ручку, которой пользовалась Байрон, ведя свои записи в Америке. Не просто ассоциация – у него точная ее копия. Я думаю спросить его об этом, но потом решаю, что не стоит.
Он фотографирует нас, стоящих на кухне, за спиной у нас часы, мы не улыбаемся. Я подавляю искус показать в объектив два поднятых больших пальца или сделать ему рожки на голове, а звезды вертятся, луна исчезает, я возвращаюсь к себе в гостиницу, неся под мышками две большие коробки с бумагами.
Я не сплю.
На полу разложена биография Байрон.
Все, что было у Гогена, начиная с имени.
Шиван Мэддокс. Как странно думать о ней как о человеке. Шиван Мэддокс, родилась в Эдинбурге в семье учительницы начальной школы и установщика оконных рам. Изучала французский и русский языки в Университетском колледже Лондона, три года жила в Германии, днем работая няней при британском посольстве, а по вечерам доводя свой немецкий и русский до уровня носителя языка. Закрутила короткий и совершенно очаровательный роман с атташе, обнаружила некий интерес к миру дипломатии, подала прошение о приеме в Секретную разведывательную службу.
Вот что высказал офицер кадровой службы в выцветших строчках ее выцветшего личного дела: на бумаге нет никаких оснований одобрить эту кандидатуру. Только при личном общении понимаешь, что она станет бесценным работником.
Несколько фотографий. Байрон хмуро смотрит в объектив. Байрон в семнадцатилетнем возрасте с матерью и отцом в Ньюингтоне. Они стоят, образуя треугольник, на крыльце их дома, гордые домовладельцы, ведь именно в тот день ее мать выплатила ипотеку. Байрон была худой, как щепка, с волосами почти до пояса, в кожаных до колен сапогах, кожаной мини-юбке, нелепом шерстяном джемпере и вязаном берете, кое-как сидевшем на голове, в ее взгляде гордость и дерзость. Ее дом, ее семья, попробуйте только сунуться.
Бейрут, Тегеран, Москва, Санкт-Петербург, Даллас, Вашингтон, Париж, Берлин.
Агент разведки. Сначала, в соответствии с духом времени, ее использовали по большей части для контактов с женщинами. Женская солидарность, писал ее руководитель. На дам действует весьма успокаивающе.
Со временем к ее заданиям добавились агенты-мужчины, иногда их ловили, а иногда они погибали – повешенный в Ираке летчик, специалист по вооружениям, исчезнувший в Армии обороны Израиля и так и не появившийся – но в большинстве случаев они выживали и довольными выходили в отставку, их измены так и оставались нераскрытыми. Измена одного – это в конечном счете верность другого.
Даты, еще документы.
Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.
Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.
Рассмотрение на…
Смогут ли наши коллеги-мужчины принять начальника-женщину? – писал ее руководитель при рассмотрении ее кандидатуры на должность главы контрразведки. Лично я так не считаю.
Вот такие были времена, и поэтому
…начальником отдела – отказано.
Позднее, когда на фотографиях стала появляться Байрон с короткой стрижкой и сединой у корней волос, с идеально гладким лбом, но с намечающимися морщинками вокруг глаз и губ, начали высказываться другие опасения.
Два слова, которые в ином контексте послужили бы основанием для немедленного повышения, но разведчики знали, насколько опасно иметь собственное мнение.
Как быстро эти слова из обычного замечания переросли в целую проблему.
Оперативные решения изменяются соответственно политическим взглядам, говорилось в дисциплинарном рапорте. Неповиновение приказам.
И тут же рукой Гогена на полях: она позволила им погибнуть.
Объяснения этим словам не было, относившийся к ним документ исчез, и, возможно, Гоген не намеревался выставлять подобные измышления посторонним взглядам, но было совершенно ясно, что в какое-то время и в каком-то месте Байрон по неизвестным причинам позволила кому-то погибнуть, и проблема заключалась в слове «позволила» – она могла бы их всех спасти, если бы захотела.
Тихий уход с государственной службы, предложение секретной работы в неправительственной организации, но нет, спасибо, она примет скромные отступные и отправится в свободное плавание, будьте здоровы и прощайте, обязательства по неразглашению подписаны, пропуск сожжен, прощай, высокая должность, здравствуй, путь неизведанный.
Шиван Мэддокс оставила мир шпионажа в возрасте сорока шести лет, а три года спустя умер Матеус Перейра и родилась Байрон.
Байрон появлялась и тут же исчезала.
Снимок женщины, покупающей кофе на Северном вокзале в Париже.
Фото паспорта при въезде в США на таможне в Новом Орлеане.
Засветка кредитной карточки в Лагосе, карточка аннулирована в тот же день.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:30:17
– Мне казалось, что на процедуры нужно время, – пробормотала я.
– О, да. Несколько месяцев. Филипа выдала себе полный курс. Она подключила себя к своим же агрегатам и запустила их. Она просидела взаперти тридцать шесть часов. Мы обнаружили ее все еще подключенной к программе. Когда ее оттуда вытащили, она была практически невменяемой. Рэйф пришел в ярость, сказал, что больше от нее пользы нет, но она же его сестра, и… – он умолк. Кадык у него дернулся вверх-вниз, он посмотрел куда-то в сторону и чуть наклонил голову набок. – «По крайней мере она сейчас презентабельна». Вот что он сказал. По-моему, именно тогда я тоже бросил свои поиски. Кажется, в тот момент я понял, что не стану больше сражаться. Байрон собиралась в Венецию, вы это знали, и я тоже, и я работал, работал, работал на всю катушку, чтобы ее остановить, но… Но сдается мне, что работал я все-таки недостаточно. Вы меня понимаете?
– Да. По-моему, да.
Он задумчиво посмотрел в чашку, словно пытаясь разгадать и прочитать судьбу в чайных листиках, позади него гудела печка, за окнами понемногу смеркалось.
– Она говорила о вас, – наконец произнес он. – Она была уверена, что видела вас везде. Не только в Токио, по ее словам. Ей казалось, что вы всегда присутствовали в ее жизни, что-то ей нашептывая. Она не могла вас вспомнить, но в Ниме она снова нашла свой браслет, тот, что подарила ей мать, и сказала… Сказала, что, кажется, вы были ей другом, наверное, лучшим другом из всех, если бы только она смогла вас вспомнить. Мне кажется, что в конце… вина проделывает с разумом любопытные вещи. Она много лет не спала нормально. И теперь вот спит. Вроде бы спит. А вы были в Ниме?
– Да. Была. Мы встречались в больнице.
– Разве? Я не… Ну, конечно же, нет. Как глупо.
Легкое подергивание нижней губы, словно пожатие плечами, руки обхватили кружку с чаем, который он не пил.
Наконец я спросила:
– Компания ее поддержит, поможет?
– Вероятно, нет. Разоблачение того, что «Совершенство» могло привести к бойне в Венеции, обрушило курс акций. Директора нескольких холдингов поспешили отмежеваться от того, что видится им тонущим кораблем. Имеют место слияния. В некоторых случаях – поглощения компаний. Бизнес устоит в какой-то другой форме и в собственности каких-то других людей. Несомненно, банкиров. Безликих богачей… откуда угодно.
– Но вы-то на месте, – заметила я.
– Я страшно подвел ее и ее семью, – пробормотал он. – Я должен… принести покаяние и понести наказание, епитимью.
Епитимья: наказание, понесенное во искупление греха. Чувство сожаления за свои недостойные деяния. Наказание или взыскание, накладываемое за совершенные преступления. Самоуничижение как знак покаяния.
Недолгое молчание, пока омлет ставили на печку.
– Зачем вы здесь? – спросил он, не глядя мне в глаза.
– Повидать Филипу.
– Зачем?
– Она… вы бы поняли, что имею в виду, если бы я сказала, что она мой друг?
– Не знаю. Я не могу себе представить ваш мир. Вашу жизнь.
– Я могу помочь найти Байрон.
– Она исчезла, она добилась того, чего хотела.
– Она приходила ко мне в больницу в Местре.
– Как вы сказа… – начал он и умолк. – Вы были в больнице? Вы пострадали?
– Байрон пырнула меня ножом. Она знала, что я появлюсь, и… По-моему, она не хотела меня убивать. Я могу помочь вам найти ее. Я уже раньше пыталась, но не обладала вашими ресурсами, а у вас не было моей информации. Теперь у нас есть и то, и другое.
Снова молчание. Снова бег времени. Чай остывал, за окном смеркалось, горы возносились ввысь, рушились, и бежало время.
– Я нахожу вас до странности убедительной, когда сижу лицом к лицу с вами, Уай. А раньше я находил вас убедительной?
– Нет.
– Вот ведь странно, но в случае с вами мне трудно проявлять эмоции, поскольку, не помня, кто вы, я не испытываю привязанности к делу. Вместо чувств в вашем случае я обнаруживаю лишь факты. Не думаю, что мне удастся найти Байрон. Я хотел добиться этого много лет, когда она убила Матеуса – тогда мы были вместе, мне казалось, что надо было это предвидеть, должно было… но у меня не вышло. – Смешок, подергивание плечами, смехом отбросить вовсе не смешную мысль. – Покаяние, – объявил он. – Мне надо было ее остановить, а я этого не сделал, и она ускользнула, а я потратил годы на охоту за ней, годы своей жизни, чтобы сделать… хоть что-то. Что-то верное, возможно. Больше я не знаю. Вот так-то.
Я полуприкрыла глаза, вдыхая запах дорогих чайных листьев и подгоревших яиц. Подумала о Филипе Перейре-Конрой, о геометрии ленты Мёбиуса, выражении неевклидового… евклидового…
знания, вот, но без толку.
Не для этого.
Я открыла глаза и спросила:
– Где Филипа?
Филипа, спящая в кровати.
На ней светло-зеленая пижама, шелковая, без узора и видимых швов.
Лежит на боку, волосы немного растрепаны, одеяло почти скрывает ее.
Я спрашиваю: до погружения в «Совершенство» она что-нибудь оставила, записку, письмо, хоть что-то?
Нет, ответил он. Ничего.
Я спрашиваю: а мамин браслет при ней? Серебряный, без изысков – лента Мёбиуса?
Нет, здесь его нет.
Вы знаете, где он?
Нет. Когда она… после процедур он, похоже, перестал ее интересовать.
Спящая Филипа.
Я думаю, а не разбудить ли ее.
Что она скажет?
Ничего, думаю я, что имело бы значение.
Помогите мне, сказала я.
Не могу…
Помогите.
Не смогу…
Помогите мне. Чтоб вас, тупица вы этакий, ходячее недоразумение, где тот, кто выследил воровку на Ближнем Востоке, где mugurski71, где Гоген, где разведчик, охранитель, манипулятор, инстинкт убийцы, где ваша жажда мести?
Байрон победила меня, сказал он. Она выиграла.
Она пырнула меня ножом и бросила истекать кровью на полу в Венеции, ответила я. Она вставила мне электроды в башку и попыталась превратить меня в свое орудие. Она использовала меня, сделала своей куклой, но она, зараза, меня не одолела, так что возьмите-ка себя в руки, слюнтяй!
Он поглядел на меня сквозь переплетенные пальцы рук и спросил: сколько раз мы говорили на эту тему?
Сто раз, идиот, бросила я, и вы все позабыли, но каждый раз я оказывалась права, и каждый раз вы в итоге со мной соглашались. Так что прежде чем «Прометея» разорвут на куски, прежде чем Филипа отправится в тюрьму, прежде чем истратят последний цент и ваш последний знакомый исчезнет навсегда, помогите мне.
И я кричала, но не на него.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:57
Второй дом.
Это же очевидно, легче легкого, взгляд домушника сразу все засекает, второй, возможно, и третий дом, шале для лыжника, место, куда можно приехать зимой, порядок тут поддерживает служанка, утварью пользуются редко, кружки без сколов, стол без застарелых пятен, все тут обогрето радушным, бодрящим уютом, в котором нет ничего человеческого, место просто…
Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.
Идеальное.
Конечно же.
Идеальное место для встречи с Гогеном.
Никакого страха, его больше нет.
Гоген орудовал на кухне в рубашке с широкими, болтающимися вокруг запястий рукавами, готовя омлет. Когда я вошла, он поднял взгляд и не узнал меня, однако он знал, кто я, и скорее всего не удивился, а я не испугалась.
– Здравствуйте, – произнесла я.
– Здравствуйте, – ответил он, перестав сбивать в миске яйца. – Вы, наверное, Уай.
– Именно так.
– Спасибо, что пришли.
– Не за что.
Легкий кивок, нахмуренные брови, не из-за меня, как я подумала, просто он хмурился еще до моего появления, и это выражение застыло на его лице. Он снова продолжил сбивать яйца, вручную, капли желтка брызгали на край миски, угрожая перетечь через него. Я уселась на стоявшую напротив него табуретку, немного понаблюдала за ним и сказала:
– Чайник вскипел.
– Да, спасибо, а вам?..
– Где у вас здесь чай?
– Должен где-то в шкафу быть. Не могу сказать, что там за чай. Мы в «кофейной» части света.
– Я посмотрю, что тут есть.
Я принялась рыться в ящиках. За банкой с финиками, рядом с жестянкой с напитком из швейцарского элитного белого шоколада и корицы я разыскала чай для завтрака. Ручка чайника приятно обжигала ладони, я налила кипяток и поставила между нами две кружки.
– Спасибо, – произнес он.
Пожатие плечами – да не за что.
Он аккуратно наклонил миску со взбитыми яйцами, вылил смесь на сковородку, поставил ее на печку, говоря при этом тихо, словно сам с собой.
– Пока вы искали чай, я прислушивался к вашим движениям и вспомнил, что вы здесь, но не взглянул на вас и забыл, как вы выглядите, – задумчиво произнес он. – Конечно, я знаю, что это вы, когда вы сидите передо мной, но мне потребовалось заново познакомиться с вашим лицом. Я говорил подобное раньше, верно?
– Ничего нового в этом нет.
– Вы должны мне сказать, если я начну повторяться.
– Если бы я так поступала, то не подружилась бы со многими людьми.
– У вас много друзей? – Я не ответила. – Простите, я допустил грубость.
– Грубость меня не волнует.
– Вы не возражаете, если я?…
Он сунул руку в карман, вытащил оттуда мобильный телефон и положил его между нами.
– Валяйте.
– Спасибо.
Небольшая пауза, чтобы включить мобильный телефон, поставить его на запись и снова положить на стол.
Пока готовил, он продолжал говорить:
– У меня есть материалы, доказывающие, что вы пытались помешать проведению в Венеции мероприятия Клуба двухсот шести. Электронные письма, телефонные звонки – вы были очень настойчивы.
– Да.
– Я… сожалею о своих решениях насчет этого более, чем могу выразить.
– Вы там не командовали.
– Нет, командовал мистер Перейра-Конрой, но я нес ответственность перед ним, его гостями и компанией и потерпел провал.
– Вы не могли знать, что Байрон туда проберется.
– Напротив, я был уверен, что она появится. Она всегда отличалась недюжинными способностями.
– И как же ей это удалось?
– Она завербовала кого-то из моей охраны. Я же не на острове живу, мисс Уай, и не могу одновременно находиться везде.
– Завербовала кого-то из охраны? – повторила я, дуя на пар, поднимавшийся от моей кружки.
– Точнее сказать, доктор Перейра сделала это для и за нее.
– Филипа?
– Выдала Байрон все подробности проводимой мной операции по обеспечению безопасности, все до мельчайших деталей.
Он открыл заслонку печки и поставил туда сковородку. Я сидела, вся окоченев, несмотря на то что на кухне было тепло. Гоген повернулся, посмотрел на меня, потом опять, снова, впервые меня увидел, и вот, разглядывая мое лицо, как-то бесчувственно улыбнулся, сел, обхватив пальцами стоявшую на столе кружку, сразу посерев и осунувшись.
– А где Филипа теперь? – спросила я.
– Наверху, спит.
– И каким сном?
– Транквилизированным. Ей скорее всего предъявят обвинение в убийстве брата – доказательства неопровержимо свидетельствуют против нее. Однако адвокаты сумели выспорить, что она действовала под влиянием зловредных внешних факторов, а ее разум помутился вследствие процедур. Усилия адвокатов обеспечили ей небольшую передышку, во время которой она может оставаться здесь, вдали от судебного преследования, до того времени, пока не будет вынесено надлежащее решение. Как она сможет расплатиться с защитниками… но мы что-нибудь придумаем.
– Она помогала Байрон.
– Да. Я это, конечно же, выяснил после всего случившегося. Она вломилась в компьютер брата, выкрала его логин, добралась до серверов компании и похитила все, что, вероятно, могло понадобиться Байрон для выполнения ее плана.
– А почему?
– Думаю, потому, что она была с ней согласна. По-моему, когда-то раньше она пришла к выводу, что «Совершенство» – это мерзость, и процедуры ведут к гибели человечества. Думается мне, что в тот самый день, когда она отправилась к Рэйфу и на коленях – именно на коленях, я там был и сам все видел – умоляла его отозвать продукт, в тот день, когда он заявил, что она всегда только досаждала ему и их отцу, похоже, она поняла, что он никогда не заметит опасности и никогда не откажется от того, что открывало перед ним «Совершенство». А именно – деньги и влияние, разумеется, но еще и мир, в котором ему хотелось жить, мир, как в кино. Рэйф никогда, никогда не жаловал прозаическую реальность своей жизни. Мне надо было что-то сказать, но не в моем положении, понимаете ли. Я… всегда знал свое место. Поэтому тогда она вышла на Байрон. Она видела то, что видела Байрон, что единственный путь разрушить «Совершенство» состоял не в том, чтобы заново переписать все и вся, а в том, чтобы вдребезги разбить мечту. Она выдала Байрон все, что, наверное, могла, чтобы зверски расправиться с Клубом двухсот шести, а когда дело было сделано, сама отправилась на процедуры.
Легкий наклон головы, еще раз, покачивание, такое грустное, ничего нельзя сделать, брови нахмурены, взгляд избегает моих глаз.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:40
За всей этой историей явно стояла Байрон, и по мере того, как разгорался скандал, к нему подключились знатоки и эксперты всех мастей.
• Знатоки в области охраны прав личности: «Совершенство» – яркий пример вторжения больших корпораций в личную жизнь людей.
• Знатоки моды: нельзя повесить ценник на индивидуальность.
• Знатоки политики: в наше трудное время так нелегко защититься от терроризма.
• Знатоки знаменитостей: нас нацелили на то, чтобы стать красивыми. Общество сошло с ума.
• Знатоки юриспруденции: можно ли выдвинуть обвинения против уцелевших? Конечно, они тоже жертвы (необходимо новое законодательство, гонорары обсуждаются).
• Онлайновые знатоки: ребята, этим тупым сучкам на хрен переписали ВСЕ МОЗГИ, какого хрена вы ждете от того, что может случиться дальше, я идеален такой, какой я есть, придурок!
Я сидела в душевой кабинке с пузырьком антисептика, бинтами, ватными тампонами, мотком лейкопластыря и всеми анальгетиками, которые смогла разыскать, осторожно снимая повязку с ножевой раны в боку.
Все оказалось не так уж и плохо, как я думала. Я-то ожидала увидеть огромную зияющую рану, отвратительную и сочащуюся гноем дыру – но, может, Байрон все-таки не намеревалась меня убивать. Нож вошел и вышел, оставалась темная впадина шириной сантиметра три, аккуратно зашитая органической саморастворяющейся нитью. Куда красочнее смотрелись подтек и припухлость с лилово-красными краями, будто плоть рядом с отверстием пыталась понять, что означали эти изменения, и со смущением обнаружила, что значили они совсем мало.
Я заново перевязала рану и просмотрела научные работы касательно послеоперационного лечения ранений. Физиотерапия, антибиотики, временные рамки, что можно делать и чего нельзя, после чего набросала план действий в обычном синем блокноте из магазина.
Дисциплина.
Я стану жить.
На шестой вечер своего пребывания в Милане я отправилась в казино.
Подсчет карт – основной метод:
• Назначьте картам в колоде определенную стоимость, то есть карты от двух до семи имеют стоимость плюс один, с семи до девяти стоимости не имеют, а с десяти до туза имеют стоимость минус один.
• Когда играются меньшие (младшие) карты из колоды, прибавляйте стоимость к остающейся колоде, то есть если карты стоимостью от двух до семи играются подряд, остающаяся колода обладает стоимостью плюс десять. Чем выше стоимость колоды, тем больше вероятность того, что могут играться лучшие карты. Когда играются карты большей стоимости, вычитайте очки из стоимости колоды, то есть как только отыгрались все тузы, вы вычли – четыре очка. Колода с отрицательной стоимостью с большей вероятностью выдаст меньшие (младшие) карты.
Правила, как избежать неприятностей при подсчете карт:
• Выверяйте ставки. Ставьте больше, если колода обладает высокой стоимостью, меньше – когда она стремится к отрицательной. Не отдохните от стола, это привлекает внимание.
• Учитесь считать карты, делая при этом что-то еще. Сдающие могут засечь считающих карты, непринужденная болтовня с ними отведет подозрение. Щедрые чаевые могут уменьшить шансы того, что вас выведут, сдающие – тоже люди.
• Прикидывайте, сколько карт осталось в колоде для розыгрыша. Если ваш счет доходит до плюс десяти и осталось сыграть лишь несколько партий, ваши шансы на крупный выигрыш выше.
• Обнуляйте счет при пересдаче. Если пересдача покажется вам неожиданной, сдающий может вас в чем-то заподозрить.
В тот вечер я «срубила» почти три тысячи евро, прежде чем меня засекли, поэтому я торопливо забрала выигрыш и отправилась в женский туалет, выждала там двадцать минут, пока все всё забудут, потом снова включилась в игру и довела добычу до восьми с половиной тысяч евро, прежде чем у меня разболелся бок и я решила закруглиться.
Физиотерапия в гостиничном номере.
Другая гостиница, другой номер, трудно найти разницу.
Поднятие ноги.
Вытягивание.
Нагрузка.
Поднятие руки – сначала медленно, прямо перед собой, чтобы не очень сильно давить на рану.
Тошно, тошно! Я могу за одни заход пробежать несколько километров, все время себя контролируя, и вот я
поднимаю руки до плеч, словно это какое-то достижение, словно это означает что-то такое
немного посижу
и подышу.
И опять.
И снова за дело.
На десятый день своего пребывания в Милане и спустя чуть больше двух недель после бойни в Венеции я связываюсь с Гогеном.
Глава 97 Куда теперь?
В местечко не такое на самом деле впечатляющее, как дорога туда.
Идущий через Альпы поезд довезет вас до городка Бьяска, жмущегося к раскинувшемуся в низине лесу, над которым нависают скрытые облаками вершины гор. Холодно, становится еще холоднее, окно запотевает.
От Бьяски на машине по извилистым дорогам мимо крохотных деревень, телефона на обочине в желтой будке, позвоните, если заметите лавину. Вверху горы, за спиной заходящее солнце, мое лицо в окне такси, когда мы петляем по горному серпантину.
Деревня, притулившаяся у узкой дороги. Сама дорога еле умещается на крутом склоне горы. Падает пушистый снег. Такси высаживает меня у дверей единственной гостиницы. В ней семь номеров, и все пустуют. Экономка прекрасно говорит по-английски: я дам вам апартаменты для новобрачных, вам нужно принять горячую ванну.
В апартаментах две комнаты, спальня и ванная. Ванна стоит прямо посередине ванной комнаты, ужасно непрактично в смысле использования площади, но я прямо-таки очарована ей. А куда уходят трубы?
Видите ли, ответила экономка, на самом деле я понятия не имею.
Глава 98 Дом Гогена стоял на самой окраине городка.
Он жался к крутому склону темного утеса, создавая впечатление перевернутого зиккурата. Над гаражом на первом этаже находился больший по размеру второй этаж, а над ним – еще более обширный третий этаж, вдававшийся в неровную каменную поверхность и увенчанный чем-то средним между балконом и спальней, откуда можно любоваться долиной во всей ее красе, глядя поверх сосен и елей на желтую ленту вьющейся внизу дороги.
Чтобы отыскать дверь, потребовалось пройти по тропинке к третьему этажу, откуда можно попасть по небольшому подъемному мостику в сам дом или же спуститься по лесенке в небольшой овражек и к входу в теплую кухню.
Кухня оказалась незапертой, водитель ждал снаружи.
Я зашла в дом.
Внутри пахло миндалем. В черной печке горели поленья. На стене висели нетронутые пучки сушеных трав, похожие на букеты, слишком красивые, чтобы использовать их в готовке блюд. Стойка с ножами, где каждый предмет стоял строго на своем месте, кухонная раковина, выскобленная до зеркального блеска, длинный верстак, на котором красовались свежие яйца, свежее мясо, свежий шпинат и миска с грецкими орехами, готовыми к еде. Чайник на плите, из носика струится пар.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:22
– Уж не знаю, верить вам или нет, – наконец сказала я. – Но, по-моему, сейчас это не имеет значения, а?
– В самом конце я повела себя плохо, – вздохнула она. – У меня начиналась паранойя из-за временной потери памяти в вашем присутствии, я… всего боялась, все проверяла, почти переходя границы, у меня есть записи, в которых говорится…
– Все у вас было нормально, – поправила я ее. – Я украла ваш дневник, все было хорошо. Теперь можно вам об этом сказать. Я счастлива оттого, что знаю, что вы это забудете.
И это все?
Это конец моего пути, это так себя чувствовала мама, дойдя до края пустыни, посмотрев на город и подумав: да уж, не очень, верно?
Затем она произнесла:
– В свое время я поставила все часы в доме на десять минут вперед. Я постоянно везде опаздывала, потому и сделала это. Первые несколько недель все шло хорошо, и я почти всегда успевала на встречи. Через несколько месяцев я об этом забыла и сделалась пунктуальной во всем. А потом ко мне как-то заехал друг и сказал: «У тебя часы спешат на десять минут». И я вспомнила, что сделала, и внезапно снова начала всюду опаздывать, потому что знала – и не могла забыть – что все мои часы спешат, и, в конце концов, мне пришлось их поставить по-нормальному, а выходить в нужное время.
Она умолкла так же внезапно, как и заговорила, и снова воцарилось молчание.
И тут опять:
– По-моему, мне приснилось, что у меня в хлебе дохлая мышь, и как-то раз я надрезала батон хлеба, а внутри оказалась мышь, и в какое-то мгновение я не смогла отличить сон от реальности. Приснился ли мне этот сон или же в момент обнаружения мыши я выдумала сон, сделав себя пророчицей? Мысль может путешествовать во времени, знаете ли, память обновляет сама себя, превращая прошлое в нечто такое, что было всегда, теперь, в этот момент, сейчас, и испокон века. Никогда нельзя по-настоящему доверять своей памяти и своему сознанию. Реальность, время, прошлое – все это переменчиво, как сон, если присмотреться повнимательнее.
И вновь она умолкла.
И вновь тишина.
– После встречи с вами я много дней записывала сама себя, сидя одна дома, просто чтобы убедиться, что то, что я запомнила, являлось тем, что я действительно делала. Но затем я взглянула на записи и поняла бесплодность своих действий, поскольку могла сказать себе, что помню совершение действий, виденных и производимых мной в тот же момент, когда я видела себя их производящей. Сознание, как мне кажется, всеми путями подгоняет себя под реальность. По-моему, это единственное, что оно может сделать, когда ты одна.
И опять недолгое молчание.
– Я бы снова стала вашим другом, если бы вы мне позволили, – продолжила она. – Вы и я. Присяжным велят не придавать значения прошлому, историки пишут книги так, словно события древнего мира разворачивались у них на глазах. Сегодня Цезарь отправляется в Галлию. Теперь «Совершенство» погибает в Венеции. Прошлое в лучшем случае весьма растяжимое понятие. Вы меня понимаете?
Молчание.
Это все?
Я прохожу по пустыне, я жду поезда, и в самом конце единственный человек, машущий с платформы, песчаный мираж, оказавшийся реальным, есть она?
Нет. Не совсем она. Старая и сгорбленная, она нуждается в этом, нуждается во мне, и она ужасно, жутко одинока.
Осталось одно: мне надо кое-что сказать.
– Филипа принимала процедуры.
Я поняла, что не могу смотреть ей в глаза, и поэтому уставилась в стену за ее левым плечом, внимательно изучая ее бесконечно серую поверхность.
– Да?
Легкий интерес, не более того.
– По-моему, она убила своего брата.
И снова:
– Да?
– Я пыталась вам помешать.
– Я знаю. Я видела, как вы наблюдали. Знала, что это вы. Не могла вспомнить вашего лица, но знала, что это должны были быть вы. Все записала. Может, видела вас еще, но забыла записать. Сейчас не припомню, но это неважно.
– Будь у меня возможность, я бы вас убила.
– Мне очень жаль это слышать.
– Я вас уничтожу, если смогу. Вы это записываете? Хотя все равно. В запоминании или забывании есть своя жестокость. Если смогу, я вас уничтожу. Это… мне хочется сказать «правильно». В свое время мне казалось, что я знаю, что значит «правильно». Потом я не знала. А теперь, по-моему, снова это понимаю. Уходите, Байрон-Четырнадцать. Уходите и забудьте все.
– Вы… – начала она.
– Удивительная?
– Да.
– Вы мне завидуете?
– Да.
– Вы ошибаетесь. Ошибаетесь. Уходите. Пока дойдете до двери, вы забудете, что видели меня. Когда вы снова сюда вернетесь, я уже исчезну. Уходите и забудьте, Байрон. Уходите.
Она стояла, застыв, опершись на палку, теперь чтобы действительно не упасть, приподняв одно плечо и нахмурив лоб.
– «Совершенство» мертво, – произнесла она. – Мы его уничтожили.
– Мы уничтожили гораздо больше, – ответила я, и, поскольку она, похоже, и не думала шевелиться, отвернулась и отвела взгляд.
Какое-то движение в ногах моей койки. Я посмотрела туда. Она положила диктофон на одеяло между моих ног, он еще работал, огонек горел. Она не улыбнулась, не посмотрела мне в глаза, просто оставила его там и вышла, по-старушечьи хромая.
Глава 96 На четвертый день своего пребывания в больнице я сама из нее выписалась. Меня забывали кормить, забывали проверять у меня температуру и пульс, забывали менять катетер, и после четырех дней возмущения врачей тем, что творилось, но никаких перемен не происходило, я сбежала.
Украденная одежда, украденные деньги.
Идти я могла, но у меня все болело, ноги сделались тяжелыми, словно я марафон пробежала, хотя едва одолела сто метров.
Я поймала такси, поглядела на унылое однообразие Местре, бежевые дома за бежевыми стенами, бежевые квартиры, выходящие на закрытые ставнями магазинчики. Северная Италия красива там, где осталась хоть какая-то история, и по-индустриальному сера и уныла в местах, где правит современность.
На вокзале передо мной открылось сразу множество путей. Я села на поезд до Милана, где столько лет назад украла бриллианты у человека, верившего в красоту, снова поселилась в своей любимой гостинице, в номере по соседству с тем, где я когда-то лежала на хрустящих простынях, перебирала в ладони бриллианты и довольно посмеивалась, восхищаясь собственной гениальностью.
Теперь я снова легла на те же простыни, но в другой вселенной, закрыла глаза и уснула.
* * *
Я смотрела новости. Одна французская газета первой решилась поместить статью о том, что бойня в гостинице «Маделлена» имела отношение к использованию «Совершенства». «Прометей» пригрозил до смерти засудить газету, но разбирательство быстро заглохло, когда подключились другие газеты, громким и тщательно отрепетированным хором выбрасывая подробности о сути «Совершенства» и применении процедур.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:06
– Сделайте мне одолжение, – не отставала я, – чтобы я не возмущалась.
Услышав это, она немного побледнела, после чего безропотно ответила на все мои вопросы.
В полдень заявились трое полицейских, но направились они не к моей койке, а в соседнюю палату, а я доковыляла в своих плотных белых носках до коридора, чтобы подслушивать, прислонившись спиной к двери, пока они говорили с женщиной, художником-модельером, оказавшейся в гостинице «Маделлена», когда мир сошел с ума. Она упала с лестницы и сломала ногу, когда бросилась оттуда бежать.
Нет, она не очень много видела.
Да, это было просто ужасно.
Нет, она не знает, как все это началось.
Да, она поможет расследованию, если потребуется.
Нет, ей просто хочется домой.
Нет, она не член Клуба двухсот шести. Она прибыла туда, чтобы помочь клиентке с одеждой и макияжем. Она сотрудничала с «Совершенством». Все шло хорошо – она заполучила невероятных клиенток и делала их красивыми.
Похоже, что полицейские остались очень довольны. Мне стало интересно, как бы они поступили, если бы она призналась, что у нее самой было «Совершенство».
Чуть ближе к обеду появилась Байрон.
Она оделась старухой и разыгрывала из себя старуху, ковыляя вместе с толпой родственников, пришедших навестить своих близких, опираясь на ненужную ей палку, имитируя отсутствовавшую у нее сутулость, держа в руке фотографию моего лица, с которой она время от времени украдкой сверялась.
Она, наверное, успела обойти с полдесятка отделений, прежде чем нашла меня, нагнула голову, чтобы снова справиться со своей фоткой, улыбаясь сама себе, словно добродушная бабуля, которая никому не докучает. Блестящая актриса, изощренная врунья, это надо было с восхищением признать. Увидев мое лицо у себя на фото, а потом заметив мое лицо, глядящее на нее с койки, она снова улыбнулась и приковыляла ко мне.
Когда ей оставалось несколько шагов, я подняла руку и сказала по-арабски:
– Еще шаг ко мне, и я закричу.
Она ответила на том же языке с легким сирийским выговором:
– Я здесь не затем, чтобы причинить вам зло.
– Да вы ножом меня пырнули, убийца вы шизанутая.
Я не орала, даже не злилась, просто сказала правду, вот, собственно, и все.
Обитательницы палаты уставились на нас. Меня они забыли, но они запомнят ее, маленькую старушку в больнице, говорившую по-арабски, хотя она была так же похожа на сирийку, как я на брокколи. Я поняла, что запоминание представляет для нее куда большую опасность, чем для меня, улыбнулась и добавила:
– Хромаете вы прекрасно, но я могу сделать так, чтобы вас запомнили.
– Можно присесть? – спросила она.
– Нет.
– Это я вам вызвала «Скорую» в гостинице. Иначе бы они вас не нашли.
– Я вам не верю.
– У меня есть фотографии – вы лежали наверху, за запертой дверью, там, где не должно было быть никого. Я подкупила охрану, и возвращаться туда она не собиралась. В зале под вами погибли или погибали красивые и значительные люди. Если бы я не позвонила, вы бы истекли кровью задолго до того, как вас кто-нибудь увидел бы.
– Спасибо, шикарно, в следующий раз, когда меня подрежут, надеюсь, все поступят так же.
– Я не хотела причинять вам зло или боль.
– Да пошли вы.
– Вы собирались меня остановить. Сами понимаете, что этого я допустить не могла.
– Как бы не так. Зачем вы здесь?
– Я хотела найти вас и убедиться, что вы живы. Я искала вас в больнице Паоло, но она была переполнена, так что я явилась сюда. Мне хотелось извиниться за то, что пришлось вас ранить при выполнении своего задания.
– Я могу закричать, – повторила я. – Просто закричать и посмотреть, что будет дальше. Глянуть, сколько времени понадобится Гогену, чтобы примчаться сюда, так что можете с ним вдвоем сбегать наперегонки. Как быстро вы сможете выбраться из смирительной рубашки? Как скоро он сумеет нажать на курок?
– Мои действия… – начала она, сделав робкий шажок к моей койке.
Я снова угрожающе подняла руку, остановив ее.
– Клянусь, – прошипела я, – что завизжу так, что у вас уши заложит.
Она остановилась, отступила назад, тихонько подняв левую руку ладонью ко мне в примирительном жесте, а правой продолжая сжимать палку.
Между нами повисло недолгое молчание. На койке напротив меня женщина с кислым лицом зачарованно смотрела на нас. Языка она скорее всего не знала, но наш вид мог много о чем рассказать. Я «надела» на лицо нейтральное выражение, сложила руки на груди и медленно выдохнула. В другое время я, может, и начала бы с этого момента отсчет. Но не сейчас.
Наконец она произнесла:
– В Америке…
– Вы попытались промыть мне мозги.
На ее лице мелькнула тень изумления.
– Нет.
– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть. – Что-то сверкнуло у нее в глазах, словно она выдохнула, а я продолжала, потому что могла, хей, Макарена, все ребята танцевать хотят, Макарена, Макарена: – И хотя ночь создана для лобзаний, тех лобзаний, что дню не видать, мы с тобой полуночных гуляний, милый друг, не должны продолжать.
Хей.
Макарена.
Недолгое молчание. Затем она сказала:
– Вы согласились на процедуры. В Сан-Франциско вы согласились.
– Откуда вы это знаете?
– Я это записала.
– Вы верите во все, что записываете?
– А вы доверяете всему, во что верите? – ответила она вопросом на вопрос.
Это возможно? Я согласилась на процедуры? Это, конечно, возможно. Разумеется.
– Вы тестировали на мне свои протоколы?
– Мы проводили некое базовое ограниченное тестирование. Не для того, чтобы сделать вас буйной. А с целью увидеть, что можно имплантировать. Согласно моим записям, вы и на это согласились. Вы сказали, что оно того стоит. И еще, если это нужно для того, чтобы уничтожить «Совершенство», вы на это пойдете, и не возражали, что вас из-за этого запомнят, если вас сделают запоминающейся.
Снова ложь?
Я оглядываюсь в прошлое, в черную дыру, которую не могу вспомнить, и вижу…
…Другую Хоуп Арден, оглядывающуюся назад.
Женщину, которая еще не спела «Макарену», врунью и воровку, соблазнительницу Луки Эварда, женщину, которая выживает, считает, дышит, идет по пустыне и принимает решения, которые…
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»