Попью воды из крана. Благословенной воды, попью воды, пока не станет больно, я – КОРОЛЕВА вселенной!
* * *
Шаркаю в полумраке ночной больницы.
Сестра, разбирающая документацию на столе, смущенно смотрит на меня, но я для нее проблемы не представляю, иду вроде бы медленно, но уверенно, и она возвращается к своим бумагам.
Спящие палаты, чутко спящие больные.
Бип, бип, бип, монитор засек что-то неладное, разбудив всю палату, чьи обитатели крепко зажмуривают глаза и лежат очень смирно в надежде на то, что если не обращать внимания на пиканье машины, бип, бип, бип, то оно смолкнет, исчезнет!
Кружок света от койки, где женщина махнула рукой на сон, надела наушники, пододвинула к себе телевизор на железном каркасе-руке и теперь смотрит прошлогодние фильмы. С одной стороны койки медленно наполняется жидкостью хирургическое дренажное устройство, на другой пятилитровая емкость потихоньку разбухает от мочи, на внутренней стороне ее бедра зафиксирована трубка.
Я – мои ноги
шагаю
шагаю
шагаю.
Мгновение, чтобы перевести дух. Я сижу в большом коричневом кресле рядом с женщиной с кислородной маской на лице, глаза ее закрыты, курчавые волосы собраны на подушке над головой, руки сложены одна на другую, спина прямая, она словно строгая скорбящая статуя в старой церкви. Она спала, а когда мне стало чуть полегче дышать, я открыла стоящую у ее койки небольшую тумбочку, вытащила оттуда зеленый пакет с ее вещами, украла ее джинсы, блузку и банкноту в пятьдесят евро. Оставила ей кредитные карточки и остальную наличность, молча извинилась и засунула добычу себе под пижаму.
Хромаю обратно к своей койке.
Палаты и отделения разделены по половому признаку, нет смысла соваться в мужскую половину, сестра у двери увидела меня и улыбнулась, она может поднять шум, но забудет. Женщина-интерн с бейджиком на шее спросила, все ли у меня в порядке. Я ответила, что да, просто захотелось в туалет. Мне нужно помочь дойти до койки? Нет. Сама справлюсь, не стоит.
Когда я вернулась, женщина с головной болью напротив меня, наконец, уснула. Я стащила у нее смартфон – ненадолго – и удивилась тому, как много звонков она получила от людей со знакомыми никами, сообщения, полные любви и заботы, на которые не удосужилась ответить. Выключив звук, я сидела на стуле у своей койки, ела сливы, облизывала губы и искала гостиницу «Маделлена».
Найти ее оказалось просто. Ни один новостной портал в мире не выпустил эту историю из виду, подняв ее на самый верх рейтингов. Версии громоздились одна на другую – экологическая катастрофа как самая популярная – однако еще фигурировали массовая истерия, терроризм, вирус и, наконец, самая невероятная, промывка мозгов. Они хором объясняли и комментировали кадры, разошедшиеся по миру благодаря «Ютьюбу», «Твиттеру», «Инстаграму» и «Фейсбуку».
Кадры не только убитых, но и самих убийств.
Вот: топ-менеджер компании по производству телевизоров разбивает о стену голову своей жены, и она не сопротивлялась, безропотная, словно покорившаяся судьбе, медленно сползшая на пол, когда он выполнил свою работу. Или вот: ведущая прогнозов погоды спокойно пьет кровь мужчины, которому только что перерезала глотку его же пилочкой для ногтей. Она сидит на корточках, потом вдруг поднимает ошарашенный взгляд, словно лиса-воровка, застигнутая волком, замечает камеру, не воспринимает ее как угрозу, и медленно возвращается к своему кровавому пиршеству.
Или еще: телеидол, известный своими смешными, но расистскими высказываниями по поводу иммигрантов, женщин и гомосексуальности, человек, специализировавшийся на шельмовании людей и их мнений при помощи бессмертного аргумента «Ну, мало ли кто что болтает, а?», победитель прошлогоднего конкурса на звание «самого сексуального мужчины на развлекательном ТВ» с совершенно счастливым видом насмерть забивает официантку стулом. Мягкое сиденье отлетело после первых же ударов, но он продолжает колотить ее каркасом еще долго после того, как она перестала шевелиться.
Факты и цифры.
Из трехсот двадцати девяти человек, попавших в бойню в гостинице «Маделлена», официально подтверждена гибель лишь девяноста восьми, а еще сорок два человека находятся в критическом состоянии. Вообще-то на удивление малое количество, однако все это из-за трудности физически убить человека голыми руками.
Из оставшихся жертв/подозреваемых (грань очень размытая) пятнадцать человек находились под стражей, сто одиннадцать получали помощь от повреждений легкой и средней тяжести, а остальным шестидесяти трем удалось спастись невредимыми, и теперь их допрашивала полиция в свободное от преследований средств массовой информации время.
Вот что сказал главный распорядитель на приеме: Они попросту спятили. Спятили. Все до единого попросту спятили.
Я поискала Рэйфа Перейру-Конроя и нашла фото его тела, сделанное в морге.
Я стала искать Филипу Перейру-Конрой и не нашла никакой информации. Не просто полное отсутствие публикаций, но гробовое молчание в Интернете, черная дыра на месте ее имени, лишь в кэше «Гугла» отыскались неясные следы ее статей и репортажей с упоминанием ее имени.
А вот это уже интересно. Это означало, что она жива.
Заявление «Прометея»:
глубокие сожаления
утраты
искренние соболезнования
полномасштабное расследование
преступные действия
и т. д., и т. д., и т. п.
Слова, за которыми ничего не стоит.
Я подняла взгляд от смартфона, и женщина, у которой я его стянула, уже не спала и молча смотрела на меня.
Я встала.
Доковыляла до ее койки.
Положила телефон туда, откуда взяла.
Вернулась на свое место.
Залезла под одеяло.
Повернулась на бок.
Закрыла глаза.
Она ничего не сказала, и никто не пришел.
Глава 95 Утром прибежал-прилетел доктор Дино, посмотрел мою историю болезни, заявил, что это позор, что я имею полное право возмущаться. А поскольку он лечащий врач, тут же по его команде сбежались люди, и в полный драматизма момент с меня сняли катетер, проверили повязку, а его взгляд метал гром и молнии на исполнявших его повеления. Потом он объявил, когда перед ним оказалась вся информация, что дела у меня идут очень хорошо и теперь мне нужно как можно скорее обратиться в свою страховую компанию.
С этими словами он удалился, а я принялась с пристрастием расспрашивать одну из его интернов, говорившую на безукоризненном английском, как мне лечиться после того, как меня выпустят из больницы.
– Не волнуйтесь, – ответила она. – Мы дадим вам подробнейшие рекомендации при выписке.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:32
Традиционно в этот момент все оживают, когда входят врачи и говорят:
– Как ваши дела, очень ли вам больно, можете ли вы вспомнить свое имя?
А я отвечаю, что нет, не могу, о Боже, какой теперь год, кто я, кто я, кто я?..
Не очень-то много.
Мимо проплывает медсестра, замечает, что я не сплю, широко улыбается и, наверное, думает, что я уже давно не сплю, и кто-то меня уже поприветствовал. Я улыбаюсь в ответ. Она забудет меня к тому времени, как выйдет из палаты, но это нормально, в этом отделении много больных, их легко забыть. Вот ведь и вправду чудо, что меня не бросили в машине «Скорой», и вообще поразительно, что я здесь оказалась.
Немного подождем.
В медицинской системе легко быть забытым до смерти, но все нормально, есть документация, распоряжения Государственной службы здравоохранения (а в Италии такая есть?), что ни одного больного нельзя держать в отделении экстренной помощи больше четырех часов, их нужно развозить, развозить, развозить
женщина напротив меня поворачивается на другой бок. Она уже забыла, что я здесь, и мой вид не вызывает у нее никаких эмоций. Я решаю, что в свободное время она кричит на детей. От них слишком много шума. Они всегда счастливо улыбаются, бегают и резвятся, и для их же блага все их мечты нужно разбить при первой же возможности.
Появляется лечащий врач в сопровождении трех интернов.
Как вы себя чувствуете? – спрашивает он. Руки в карманах, неторопливый, вальяжный, глаза чуть блестят, пока он пытается сообразить, видел ли он меня раньше. За свою карьеру он повидал десятки тысяч больных и почти всех их забыл, но все они знают, что он их помнит по именам и его очень заботит их состояние. Вот такой он хороший. На бейджике написано, что его зовут Дино, но мне в это трудно поверить.
Бывало и лучше, признаюсь я. По-моему, меня ранили ножом.
Ах, да! Этот ужас в гостинице, да, конечно же!
Лечащий врач улыбается, интерны чуть шарахаются назад, внезапно встревоженные тем, что стоят рядом со мной, конечно, меня пырнули ножом, но есть ли опасность того, что я могла тоже кого-то пырнуть?
Ну-с, посмотрим, могло быть и хуже, гораздо хуже, чистая повязка, все хорошо, легкое не задето, как я вижу, это хорошо, разумеется, антибиотики, мы пришлем сестру, чтобы у вас взяли анализы
(сестра не приходит)
нет имени, шепчет интерн
Доктор Дино испытывает облегчение – он не забыл мое имя, он его никогда не знал, возможно, ему все-таки не придется садиться на диету на рыбьем жире для улучшения памяти.
Как вас зовут?
Фэй, решаю я. Фэй Кавареро. А где я?
Вы в Оспедале-дель-Анджело, в Местре. Больница Паоло была переполнена наплывом экстренных больных, а врачи со «Скорой» сумели прямо на месте остановить кровотечение, так что вас привезли сюда. Вы были в числе гостей? В его голосе слышалась настороженность.
Нет: я фотограф.
Мгновенное облегчение. Ах, вы фотограф. Полагаю, полиции захочется взглянуть на ваши фотографии.
Полагаю, что да.
Вам нужен психолог? – осторожно спрашивает он. У нас есть свой падре, с ним можно поговорить, я могу распорядиться, чтобы к вам кого-нибудь прислали
Конечно, почему бы и нет.
Разумеется! Молодежь! (Интерны вытягиваются в струнку.) Срочная консультация психиатра!
Они удаляются.
Никто не приходит.
Никакого имени в моей истории болезни.
Никакого имени на табличке у меня над койкой.
Врачи не удосуживаются записывать подобные вещи, для этого у них есть другие люди. Я подзываю сестру, подлейте, пожалуйста, воды, она берет у меня данные, пока не ушла, записывает их и говорит, что нет имени.
– Меня зовут Фэй Кавареро.
– Ах, как философа, да-да!
– Да, как философа.
– Это хорошее имя, сильное имя. Вы будете сильной!
* * *
Когда подошло время ужина, я попросила тост, но о моей просьбе забыли, ах, извините, сейчас пойду и принесу, снова забыли, так что я обошлась.
Вывод: вечно мне здесь оставаться нельзя. Иначе с голоду умру.
– Сестра! – визжит женщина на койке напротив меня. – У меня голова болит! Стерва – дай мне еще анальгетиков! Стерва, что ты там копаешься, голова болит, болит, болит, болит!
Ее слова сливаются в глухой стон, животные утробные звуки, негромкое хныканье, которое сестры не в силах заглушить.
– Дайте же ей анальгетиков, – вздыхает женщина на соседней с ней койке. – Пожалуйста, хоть что-нибудь, лишь бы она замолчала.
Когда выключают свет, женщина по-прежнему стонет, а у меня кончается вода, и никто не приходит.
Глава 94 На вторые сутки во мраке ночи я поставила левую ногу на пол.
В глубинах космоса туманности сливались в звезды, в ядрах которых начинался синтез водорода с выбросом во Вселенную света и тепла.
Поставила на пол правую ногу.
В бездонных пучинах океанов открылись магматические трещины, проливая во тьму огонь, и разные виды бактерий, амеб, простейших и крохотных извивающихся организмов, которые едва ли можно назвать живыми, за исключением того, что они дышали, двигались, размножались и разлагались, устремились к этому взрыву тепла, брали от него энергию и превращались во что-то новое.
Я встала.
Почти сразу же я упала, схватившись за спинку койки, с болью в боку, приглушенной швами и лекарствами, с кружащейся головой, с сильными коленями и шумом в ушах, со звездами в глазах и с океанами в мозгу.
Снова села.
Сосчитала до шестидесяти.
Поставила на пол левую ногу.
Сосчитала до тридцати.
Поставила на пол правую ногу.
Снова сосчитала до тридцати.
Ухватилась за штатив, на котором висели всякие емкости с антибиотиками, солевыми растворами, кровью и прочими прелестями, которые нам дает химия. Взялась за него, как за опору.
Сделала шаг.
Сосчитала до двадцати.
Потом еще шаг.
Уроки из практики бегуньи, уроки из жизни. Дели проблему на части. Не так: сегодня я пробегу марафонскую дистанцию. А так: сегодня я добегу до края парка и обратно. Завтра я добегу до магазинов. Сейчас я скажу что-нибудь доброе тому, кого ненавижу. Завтра я научусь сочувствию и начну учить французский.
Сегодня дойду до туалета, где масса крючков, ручек, ремешков, откидных стульчиков и сидений с подъемом на все случаи жизни.
Сегодня я запру дверь.
Отолью.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:04
занавес падает.
На мгновение путаюсь в его объятиях. Занавес падает, и я смотрю, медленно поворачивая голову набок и глядя вниз сквозь балконное ограждение.
Женщина в золотистом платье, склонившаяся над телом своего партнера по танцам, все глубже и глубже вкручивающая сломанную ножку от бокала для шампанского ему в глотку. Он уже мертв, но она зачарована игрой стекла и крови, ярко-рубиновыми каплями у него на коже. Они так идут к ее платью, возможно, кто-то сможет сшить что-то в подобной гамме?
Мужчина в алом от крови смокинге с торчащим из ноги икорным ножом, которому все равно, тащит другого мужчину по залу, вцепившись ему в горло. Он доходит до двери, но пугается ее и отпускает свою жертву, но та уже мертва, а он все еще в замешательстве, так что он возвращается на свое прежнее место, переступив через лежащую у двери безглазую официантку, и ищет, сможет ли обрести просветление где-нибудь в другом месте.
Просветление: высшее духовное состояние, отсутствие страданий и желаний.
Женщина, сидящая на корточках рядом с мужчиной, у которого голова болтается на ниточке. Рот и зубы у нее в крови, но она пока довольна и тихонько раскачивается из стороны в сторону. По-моему, я как-то раз видела ее в кино, кажется, она играла несчастную жену в драме из жизни американских пригородов
(моя кровь стекает через край балкона)
(ее не заметят)
Мужчина с оторванным ухом, но это нормально, это не проблема, тихонько бьется головой о стену
раскачивается на каблуках
назад
вперед
бум
назад
вперед
бум
Женщина, затмевающая лунный свет красотой, растерянно оглядывает мертвых и умирающих, замечает кого-то, кажется, знакомого, насаженного на ледяную скульптуру в центре зала. Он умер там после того, как утопил другого мужчину в кубиках льда, и глядите, его жертва лежит под ним, все так же лицом вниз, аккуратно сохраненная в шампанском. Женщина встает. Пересекает зал. Сдергивает с шею лежащего во льду шелковый шарф, затем идет в другую сторону, выискивая, как бы ей лучше повеситься с тремя или четырьмя другими, выбравшими ту же участь.
Девушка, задушенная жемчужным ожерельем.
Мужчина с вонзенной в позвоночник золотой авторучкой.
Визга было не так уж и много. Когда члены Клуба двухсот шести принялись уничтожать друг друга под звуки голоса Байрон, они так увлеклись бойней, что им стало все равно, что их тоже могут забить. С визгом умирали лишь несовершенные, распорядители и официанты, фотографы и репортеры.
Рэйф Перейра-Конрой умер с визгом, как мне думается, забитый насмерть микрофоном, который держал в руках, собираясь произнести речь. Кто бы мог подумать, что таким небольшим устройством можно размозжить так много костей?
Его убийца теперь сидит на полу у него за спиной, скрестив ноги и ожесточенно грызя ногти.
Взгляд Филипы блуждает по залу, встречается с моим, но она явно меня не замечает. Сдается мне, что она больше вообще ничего не замечает.
Видеокамеры в ложе папарацци продолжают запись. «Ютьюб» в ожидании.
Я – свидетельница.
Я закрываю глаза.
Глава 93 То мне было холодно, а сейчас вот тепло.
У меня такое чувство, что это нехороший признак, но кому теперь какое дело?
Слова… откуда-то издалека.
Кафка, Франц (1883–1924), неизвестный при жизни, знаменитый после смерти. «Первый признак начала познания – желание умереть».
А вот еще один афоризм: «Мой основополагающий принцип таков: в чувстве вины никогда нельзя сомневаться».
Или вот: «Юность счастлива, поскольку обладает способностью видеть красоту. Способный видеть красоту никогда не стареет».
1924 год был високосным.
Умирает Ленин.
На месте Османской империи возникает турецкое государство.
Закон об эмиграции в США открывает дорогу расовой дискриминации по отношению к азиатским меньшинствам, что впоследствии будет заявлено японцами как доказательство американского колониального империализма.
Нелли Тейло Росс избирается первой женщиной-губернатором в Соединенных Штатах.
Эдвин Хаббл заявляет, что Андромеда (до этого считавшаяся туманностью) является галактикой, и что Млечный Путь – всего лишь одна из миллионов миллиардов галактик во Вселенной.
В человеческом мозгу приблизительно восемьдесят шесть миллиардов нейронов. В Млечном Пути приблизительно триста миллиардов звезд. Во Вселенной приблизительно двести миллиардов галактик при неуместности термина «бесконечность». В человеческом теле приблизительно 7 × 1027 атомов.
Я…
здесь.
Шахматы: после трех ходов на доске существует более девяти миллионов возможных комбинаций и позиций, которых можно достигнуть в последующей игре. В сорокаходовой игре существует больше возможных комбинаций и позиций, нежели число электронов в наблюдаемой Вселенной.
Я
в сознании.
Мои глаза.
Медленно.
Визга больше нет.
Визг проник в мое сознание, но это ничего, там много места, и я смогу задавить его грузом знаний, если он сделается слишком громким. Я – знание, вы же видите. Я нахожу его менее вредным, чем многие вещи, которыми я могла бы быть.
Мои глаза спокойны, и я тоже.
Я открываю их и вижу.
Больница.
Вот это неожиданность.
Все больницы похожи друг на друга.
Койки разделены синими ширмами. Рядом со мной на прикроватной тумбочке – кувшин с водой и пластиковый стаканчик. Смесь чего-то с чем-то капает в катетер на моей левой руке, прозрачные трубки пропущены сквозь больничную пижаму. На койке напротив меня женщина с сердитым лицом повернулась на бок, виднеются ее ноги в тугих компрессионных чулках, стягивающих бледное, в темных пятнах тело. Трудно представить, что ее лицо, из-за всех этих выступов и густых черных бровей, может иметь иное выражение, кроме сердитого, но я, возможно, ее принижаю. Наверное, здесь у всех злой вид, да еще и серый зимний день рвется в окно у изголовья кровати. Может, еще и врачи грубияны.
Рядом со мной в кабинке стоит телевизор. Итальянское реалити-шоу, что-то о соблазнении богача, райский остров, скандальный ужин – да все, что угодно. Подождем немного.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:52
Интересно, сколько может вместить информации отдельно взятый сайт или, что нужно сделать, чтобы наконец забанили неадекватных гостей сего ресурса.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:42
Крови не так много, как я подумала – пока немного – пока во мне торчит нож, блокируя рану. Я посмотрела на лицо Байрон, и она выбрала совсем другой путь, нежели я. Она побрила голову, приклеила туда шапочку, а на нее надела черный парик. На ней было серое платье с высоким воротником, с наброшенной черной накидкой, прихваченной брошью в виде бабочки. На шее у нее болтался пропуск с надписью «Пресса» и длинной итальянской фамилией, которую я не сумела разобрать. На запястье красовалась зеленая повязка, дававшая право на проход всюду – тут бы я рассмеялась, если бы из меня не текла кровь, – а на носу виднелась латексная прокладка, придававшая ему благородную римскую форму. Она запустила пальцы в рот и вытащила оттуда два кусочка губки, отчего щеки ее сжались до своего естественного состояния, и выбросила их, снова схватила меня за руку и осмотрела место, где нож вошел в грудь.
– Это вы, – выдохнула она, но я не смогла ответить, а она стащила с себя накидку и плотно обтянула ею рану, надавливая от себя, хотя я была не в том состоянии, чтобы перебороть боль. – Я все гадала, появитесь вы или нет.
Я попыталась говорить.
Ничего не получилось. Только какие-то горловые звуки, словно старающийся завестись двигатель, в котором нет масла, где-то лопнула трубка, черное пятно на асфальте, кому-то придется его отмывать.
– Лежите тихо, – сказала она, – и не высовывайтесь. Скоро все закончится.
Правой рукой, красной от моей крови, она погладила меня по лицу. По-матерински. Наверное, заботливо. Вроде как любя.
Но ее ждало неотложное дело, и я завизжала, зовя Гогена (не раздалось ни звука) и зовя Луку (который не слышал), а я все визжала: перестаньте, не надо, бога ради перестаньте. Ничего не перестало, а я не издала ни звука.
Она повернулась ко мне спиной. Подошла к небольшому микшерскому пульту с ручками и ползунками, кнопками и шкалами, со вставленным туда микрофоном для объявлений и экстренных оповещений. Включила его. Убрала громкость музыки, хотя от этого гул разговоров в танцевальном зале внизу не уменьшился. Откашлялась.
И Ассирии вдов слышен плач на весь мир, И во храме Ваала низвержен кумир, И народ, не сраженный мечом до конца, Весь растаял, как снег, перед блеском Творца! [11] С этими словами она положила микрофон, и я почувствовала, как меня трясло от звуков ее голоса, а в зале этажом ниже воцарилось молчание, когда началось побоище.
Глава 92 В какой-то момент я надеялась, что ошибаюсь и Байрон не объявится в Венеции.
Как бы не так.
Как остановить психа на улице?
Как сдержать одинокого волка?
Байрон говорит, и мир сходит с ума, а она прижимает накидку к моей ране и шепчет:
– Я вас найду.
После чего исчезает.
Истекаю кровью.
(Умираю.)
Факты и цифры, чтобы как-то провести время.
Сообщалось, что в США почти каждый пятый мальчик и каждая одиннадцатая девочка, учащиеся в средней школе, получили диагноз «синдром дефицита внимания»: шесть с половиной миллионов детей
из них три с половиной миллиона принимают лекарства
(Внизу кто-то визжит, тише, тише).
Заявление сайентологов о психиатрах: «Они занимаются вымогательством, распространяют хаос и совершают убийства».
Цитата из доклада Андерсона по расследованию деятельности Церкви сайентологии, проведенному в австралийском штате Виктория: «Сайентология есть зло, ее методы зловредны, а ритуалы представляют собой серьезную угрозу обществу с медицинской, моральной и социальной точек зрения».
(Кровь стекает к краю балкона – забавно, выходит, есть уклон, она течет, а не скапливается, значит, есть проседание?)
(что-то грохнулось, музыка смолкла, и разговоры тоже, однако забавно, на самом деле, я ждала большего)
Диабет: гипотезы существовали задолго до его официального диагностирования, их выдвигали все столпы медицины от Галена до Авиценны. В 1910 году сэр Эдвард Альберт Шарпей-Шефер выделяет инсулин
(ползу. Медленно, по сантиметру, в сторону балкона, не обращай внимания на боль и на нож, не трогай нож, нож спасает тебе жизнь, не дает разыграться кровотечению, ползу)
Эллиот Джослин публикует первые работы по лечению
однако только после интересных опытов на собаках
удаление поджелудочной железы и наблюдение за последствиями
какие собаки выживают
какие собаки умирают
как
почему
(ползу, позади стелется кровавая полоса, одежда прилипла к спине, внизу теперь тихо, слишком тихо, даже рыдания – и те прекратились).
Фредерик Бантинг, Чарлз Бест, Джон Маклеод, Джеймс Коллип, синтезирование чистого инсулина для лечения людей, только двое из них получили Нобелевскую премию, хотя в научных кругах это, наверное, вызвало много шума
(ползу, пытаюсь поднять левую руку, но нет, леденящая кровь, бьющая по глазам, разрывающая все тело адская боль, поднять левую руку – значит шевельнуть мышцы вокруг ножа, а шевельнуть мышцы вокруг ножа – значит умереть, теперь я это знаю, я умру вот здесь, с ножом в груди, и наваливает боль, наваливается, наваливается)
Три главные причины смерти от ран: шок, боль, кровопотеря.
(Сосредоточься!)
Шок: пониженное кровоснабжение тканей. Холодная и влажная кожа, частый пульс, бледная кожа, спутанность и потеря сознания, для самой точной диагностики берем частоту пульса, деленную на систолическое… систолическое кровяное давление для ответа на…
лечение: поднять ноги
(не могу)
главное, чтобы кровь поступала к жизненно важным органам, остановка сердца, остановка дыхания
(правой рукой могу дотянуться до занавеса и отдернуть его в сторону)
Шок: холодовая шоковая реакция, например, от проваливания под лед. Резкое сужение кровеносных сосудов из-за мгновенного перепада температур. Сердцу требуется больше сил, чтобы прокачать кровь – и оно не справляется.
(я дотягиваюсь, но, похоже, не могу отодвинуть занавес и увидеть находящийся за ним мир. Тяну сильнее, визжу, беззвучно, тяну сильнее, визжу, визг в глазах, мои глаза визжат, я – мои глаза визжащие, моя рука, визг, мой голос визжит, мой)
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:27
Я смотрю на ее запястье, но ленты Мёбиуса там нет, вместо нее – что-то массивное, из белого золота, инкрустированное рубинами.
– Конечно! Хоуп! Простите, как глупо с моей стороны, рада вас видеть!
Она спорхнула вниз по ступеням, взяла меня под руку, потащила за собой, воскликнув:
– Со всеми этими камерами я было приняла вас за другую! Как у вас дела?
Ее голос, высокий и беспечный, как флейта, поющая песнь любви.
– Прекрасно. Я… а почему вы здесь?
– А почему бы мне здесь не быть? Это большое событие для моего брата, да и не только, все так важно, как вы думаете? Реальная возможность обратиться к высоким стремлениям всех, принести пользу. Я очень горжусь всем, чего мы достигли, но всегда предстоит еще так много сделать.
Ее шаги вывели нас в центр зала, к фонтану с шампанским, к легким облачкам пара, исходящим от ледяной скульптуры Афродиты, призывно приникшей к вооруженному длинным копьем Аресу, нос у нее начинает таять, капли стекают у него по рукам в стиле… кого-то…
– Филипа, – произнесла я, крепче прижимая к себе ее руку. – Здесь Байрон.
Она метнула на меня быстрый взгляд, не переставая улыбаться, задержала его на мне и весело воскликнула:
– Эмпирически или физически?
Шутка. Обращает все в шутку.
Я еще крепче прижала ее к себе, пока пальцам не стало больно, она чуть нахмурилась, пытаясь высвободить руку, но я вцепилась в нее и прошипела:
– Что они с вами сделали?
– Сделали со мной? – удивилась она в ответ. – Ровным счетом ничего! Позвольте, мне руку больно.
– Филипа, кто я?
– Вы – Хоуп, сами сказали.
– А когда мы в последний раз встречались?
– Я… ну, видите ли, я встречаю так много людей.
– Ним, больница, люди на койках, «Совершенство», процедуры…
– Ах, да, там все разрешилось.
Я вцепилась ей в руку так, что она ахнула.
– Какого хрена они с вами сделали?
Ответ уже знаю.
– Отпустите же меня!
Она вырвала руку, чуть отшатнувшись назад, это сцена, мы сейчас в центре внимания, люди начинают смотреть, охрана начинает смотреть, так нельзя, надо двигаться, черт, черт, черт!
Я прижала камеры к груди и бросилась бежать.
Что теперь?
Сидеть в женском туалете и плакать?
Когда ты одинок, нелегко представить небольшую эмоциональную перспективу. Как у ребенка, каждая ссадина жжет сильнее, каждая ранка кровоточит, словно из самого сердца. Набитые шишки не придали мне силы. Общество так и не научило меня, как нужно прятаться.
Да наплевать.
Хватит реветь.
Хватит считать, я – мои ноги!
Я – мои ноги в черных ботинках, когда я бегу по гостинице, я – справедливость, я – отмщение, к черту этот мир, если он думает, что может так со мной поступать, к черту его, если он думает, что я не знаю, как врезать в ответ, если он думает, что я лягу и умру, мой отец смотрел в глаза убийцам, моя сестра рассечет поганую башку зла световой саблей, и я
Хей, Макарена!
Стану всем, что я есть.
Ну же!
Вверх по лестнице к аппаратной, поднырнуть под красную преграду, отделяющую ее от меня. На лестнице – никакой охраны, прямо удивительно, два дня назад она здесь была, когда я выступала в роли наладчицы, но теперь исчезла, все брошено, вот интересно (вовсе нет), наверх к деревянной двери, поставленной для мелкой породы в стародавние времена. Замок старый, слишком громоздкий, чтобы его вскрывать, но я сбила его кухонным ножом и пробралась внутрь.
Балкон размером с мою детскую спальню. Низкий каменный потолок, очертания каменного цветка, распускающегося над дверью, тень древних красных кирпичей, положенных поверх него человеком в соломенных сандалиях и шляпе с широкими мягкими полями во дни оспы. Красный занавес, отделяющий его от танцевального зала, с узкой щелкой посередине, через которую можно подсмотреть за прекрасными людьми с их идеальными жизнями, глядеть и поражаться, они танцуют, танцуют, танцуют.
Баллончик с перцовым газом в моей сумке от камеры, который охранник принял за кассету с пленкой (смешно, мы в цифровом веке, вернись в школу, дурачина!). Я огляделась, но Байрон там не оказалось, конечно же, нет. Гоген знает, что она нагрянет, охрана усилена (но я просочилась), она не сможет прорваться за дверь (но я же здесь, а где охрана), может, ее уже на самом деле схватили (хей, Макарена!) и
Я начинаю успокаиваться.
Беглый осмотр аппаратной.
усилители, пляшущие спектры на дисплеях, показывающие пиковый уровень сигнала, поступающего в систему от струнного квартета
радиостойки, пока на нуле до начала речей
небрежность – еще и концентраторы для радиосвязи службы безопасности, их совершенно точно нужно охранять, странно, что это не делается
стойки с реостатами и кабели, большие красные клеммы, толстые медные провода в черных тубах, все прекрасно, прекрасно, все…
две фотографии, пришпиленные к стене
Мне так хочется, чтобы все обошлось, что я почти случайно их замечаю.
Женщина с лицом, обращенным вниз и чуть в сторону, словно пойманная на лжи. За ее спиной солнце, наполняющее ее курчавые темные волосы красноватым ореолом. Еще одно фото: она смотрит прямо в объектив, но, кажется, его не видит, внимание сосредоточено на чем-то еще, и это было в Сан-Франциско, я узнаю сзади интерьер интернет-кафе. Байрон следила за мной, или это фото из более раннего времени, когда мы друг другу доверяли?
Женщина, спящая в кресле. Или по крайней мере, наверное, спящая, надеюсь, что спящая, два электрода введены ей в череп, на шее пара больших очков, которые вот-вот наденут. На языке закреплен датчик, она похожа на покойницу, вся эта технология, которую я никак не вспомню
Хей, Макарена!
которую я, возможно, не хочу вспоминать
она – это я.
А под фотографиями надписи, написанные знакомым почерком на самоклеящихся листочках.
ОНА РЕАЛЬНА
ОНА ЕСТЬ _WHY
ОНА ПРИДЕТ
Движение у меня за спиной, и я сразу же развернулась, подняв баллончик с газом, камеры дернулись у меня на шее, поцарапав живот.
Нож попал по камере, но соскользнул в сторону по инерции от нанесенного женщиной удара. Когда он прошел у меня справа между подвижными ребрами, боль затмила собой весь мир. Она подхватила меня, когда я начала падать, одну руку заведя мне за спину, другой поддерживая меня ножом, застрявшим у меня в теле.
– Это вы? – спросила она. – Это вы?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:11
• Избирательная слепота. Гость на большом приеме должен научиться не воспринимать находящуюся вокруг него прислугу. Официантов и официанток, охранников, распорядителей, поваров, музыкантов, техников – все они сливаются с фоном. Вечер принадлежит тебе, существуешь только ты и твои друзья, и навязчивость чужих любопытных глаз, не принадлежащих к твоему миру, лучше всего игнорировать как нечто вообще неживое.
• Бутерброды-канапе. Смешно. Манго со Шри-Ланки, икра из России, полоски банановых листьев самолетом из Кералы, таиландский рис, норвежский лосось, австралийское вино, китайские кальмары. Небольшая империя взлетела и пала в названии кушанья размером не больше, чем кружок, образованный большим и указательным пальцем, стоимость: семнадцать долларов за кусочек.
• Музыка. Не слишком хорошая, не слишком плохая. Моцарт игрив, Бетховен чуть более страстен, чем следует. Русские хорошие мелодисты, но иногда вызывают слишком много чувств, британцы впадают в пафос. Что-нибудь нейтральное. Что-то, чем бы все могли восхищаться, но никто в это не вслушивался, поскольку красота заключена в самом слушании, в нарастающей сложности, в развитии сюжета, а на приеме ни у кого на это нет времени.
• Речи. Добро пожаловать все, для нас большая честь, что вы смогли прийти на (икс). Я тут говорил с (имя) о том, чего от меня ждут сегодня вечером, и он сказал (вставить шутку). Нет, а если серьезно, то сегодняшний вечер посвящен (предмет) и, разумеется, вам, и в честь этого вас ждет масса интересных сюрпризов, включая (икс), (игрек) и, конечно же, (зет).
• Если бы я так же могла забывать речи, как забывают меня.
• Фонтаны с шампанским: перевод хорошей выпивки.
• Ледяные скульптуры, медленно тающие в каменные чаши.
• Прически: сколько женщин в восемнадцатом столетии погибли от того, что их огромные парики и сложные сооружения на голове вспыхивали от горящего воска свечей? Сегодня угрозы замысловатым прическам состоят лишь в низких притолоках дверей, внутренней отделке салонов машин и неспособности обладательниц подобных шедевров кивать.
Щелк, щелк, сделай фотку, вы смотрите на меня? Замрите, улыбочку, покажите зубки, от улыбки больно, вы – ваша улыбка, и щелк, прекрасное фото, спасибо, спасибо вам огромное…
Прибывает кинозвезда, которая подписала спонсорское соглашение с ювелиром в США. Стоимость бриллиантов у нее на шее: приблизительно семь с половиной миллионов долларов. В былые дни меня бы это заинтересовало, но не сегодня. Не сегодня.
Я поворачиваюсь и фотографирую, щелк-щелк, дорогая, прекрасно выглядите. Тут повсюду камеры наблюдения, но чтобы меня найти, нужно меня искать, нужно помнить, что искать, и знать, что ищешь. Еще фотка, еще поворот, разве на нем не он, разве она не где-то еще, и вот появляется Рэйф, аплодисменты с порога, о Рэйф, вы потрясающи (щелк-щелк), расскажите нам, как вам это удалось (щелк-щелк), он улыбается и жмет руки окружающим его совершенным людям и отвечает:
– Я никогда не терял веру в себя.
А я, по-моему, теряла, щелк-щелк, туда-сюда. Я шла вперед, я шла назад, прошла через пустыню и обнаружила, что жажду, стояла на рельсах и поняла, что боюсь поездов, боюсь путешествовать, но все же странствовала, все бросила, снова все потеряла, пока не осталась лишь я сама.
– Рэйф – что на вас? «Гуччи». Ах, да, конечно! Разумеется, «Гуччи», а часы от?..
Гоген у него за спиной. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, и он тотчас же лезет в карман. Бедный Гоген, вас беспокоят ваши же реакции? Вы видите в толпе женщину и сразу же думаете: «Это она?» Тревога, наверное, прямо-таки убивает вас. Но у вас по-прежнему мое фото, так что я отворачиваюсь, пусть меня поглотит толпа гостей, вы забудете, что видели меня, хотя фото у вас в руке не даст вам покоя, вы его сняли для меня? Возможно. Возможно, что так. У вас прекрасная возможность его задействовать.
Где же Байрон?
Поворот, шелк-щелк. Нигде не видно ни Луки, ни Байрон.
Где она?
Здесь весь Клуб двухсот шести, элита элит, все двести шесть человек, красивейшие из красивых, щелк-щелк. Она, чья кожа горит золотом («Я отправилась на подрумянивание лица… врач обжег меня… вы что-нибудь знаете?..»). Он, чья улыбка сияет серебром (отбеливание зубов: применение перекиси мочевины, распадающейся во рту на перекись водорода (использовалась для обесцвечивания волос) и мочевину (обычно выводящуюся с мочой). В стародавние времена богатые мужчины и женщины натирали зубы углем для создания видимости гниения зубов, тем самым демонстрируя, что им доступны дорогие продукты, такие как сахар.)
щелк, щелк
я – знание
я – это я
щелк, щелк
мир вращается, а я стою на месте
Смотрю вверх, и там вся анатомия танцевального зала, вперед! Слева, на балконе номер один, фотографы с камерами, берущие интервью у избранных красавиц и красавцев из Клуба двухсот шести, сейчас там мужчины, по-моему, игрок в гольф, скрестивший руки так, чтобы можно было получше рассмотреть его часы (спонсорство, ничего броского, и посмотрите, можно узнавать время!)
посередине, на балконе номер два, разминается акробат, наяривает струнный квартет, та-ра-ри, та-ра-ра, джаз, конечно, попозже, когда они танцуют, все из Клуба двухсот шести знают, как это делается
справа, отделенный красным занавесом, пульт управления, я помню его по второму подходу, собрание усилителей и осветительных реостатов, кабелей и электрических розеток, не совсем в духе семнадцатого века проводить в древних каменных стенах трехфазный силовой кабель в шестьдесят три ампера, не стыкуется он с венецианской эстетикой, так что спрячьте его, выключите свет, а я посмотрю, подняв камеру вверх, чтобы скрыть лицо
щелк
и, по-моему, замечаю, как занавес дергается.
Как бы я это провернула, будь я на месте Байрон? Как бы я сюда пробралась?
Я не в первый раз чувствую восхищение ею, запоминающейся и невероятной шпионкой.
Я собираюсь уходить, следуя чутью, своему острому, профессиональному чутью
и замечаю Филипу.
Конечно.
Стоящую в дверях.
Кто-то принимает у нее пальто, она улыбается, и сразу же
это бросается в глаза
у нее в улыбке появляется что-то не то.
Филипа? Мой голос. И не мой. Мой голос – сильный и уверенный. Слабый голос, глас ребенка. Филипа?
Она взглянула на меня с двух маленьких ступенек, ведущих в зал, когда ее обступили могучие и прекрасные, и улыбнулась широкой, белозубой и дружелюбной улыбкой, сказав:
– Прошу прощения, по-моему?..
Она умолкает. Ей кажется, что мы где-то встречались, но, возможно?.. Напомните, как вас зовут…
– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вы подарили мне браслет…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:52
оген, разумеется, оказался в курсе всего.
Сообщение по файлообменной сети:
Прошу Вас, прекратите свои нелепые выходки. Мероприятие состоится, хотите Вы этого или нет. Мы поймаем Байрон, если она появится.
После этого мне оставалось только плакать.
В гостинице я фотографировала горничных и официанток, вырезала из гламурных журналов фотографии идеальных знаменитостей, уже приезжающих в город. Я пощипала карманы одного из охранников и нашла закатанное в пластик мое фото с описывающими меня словами, заповедь для запоминания если и не моего лица, то хотя бы попытки его изучить.
На оборотной стороне оказалось старое, зернистое фото Байрон. Она скорее всего будет в парике, говорилось в инструкции. И в очках. И с зубными протезами. И в другой одежде. Она будет старше. Если вообще появится. Если она не подошлет кого-нибудь вместо себя. За исключением этого ее легко будет опознать, верно?
Я оставила это себе, дабы помнить о своей цели, и занялась другими делами.
Три контрольных подхода к гостинице за четыре дня до мероприятия.
Подход 1: как потенциальная постоялица, разодетая в настолько пышные наряды, какие мне только удалось украсть вкупе с персональными данными Авеле Магальхэс, стянутыми с ее мобильного телефона. В свое время Авеле подвизалась в маркетинге, но три года назад вышла замуж за богатого угольного магната и бросила работу ради светской жизни, отнимающей массу времени. Обзавелась «Совершенством» два с половиной года назад, достигла совершенства четыре месяца назад, обожает процедуры, обожает то, какой эффект они на нее оказывают, после них чувствуешь себя, словно… О, после них я чувствую себя собой.
Моя легенда сработала без малейшего сбоя, и я внимательно изучила гостиницу, впорхнув туда в белой не-совсем-меховой шубе, высоко подняв голову, и в туфлях, неудобных для стремительного входа. Металлическая лестница с ажурными перилами в главном вестибюле, через несколько ступеней разделяющаяся на извилистые ответвления, похожие на лепестки тюльпана. Над ней пролет, украшенный имитацией чего-то известного своим отношением к убиенному стрелами святому Себастьяну. Внизу – ряд сохранившихся с семнадцатого века лифтов, отделанных зеркалами с серебряными амальгамами, одновременно влекущими и отвращающими от того, чтобы взглянуть на свое отражение и поразмыслить о себе. Вход на верхний этаж только с помощью особого ключа (украденного у старшей горничной), из подвала есть выход на частный причал, где постояльцы могут сразу сесть в водное такси.
Я проехала в лифте до самого верха и не успела и шагу из него сделать, как дорогу мне преградил охранник, сюда нельзя, мэм, весь этаж зарезервирован.
Я сделала хитроумный обманный ход, воскликнув:
– Я прибыла на встречу с мистером Перейрой-Конроем!
И, разумеется, выяснилось, что весь этаж зарезервирован для Рэйфа и его свиты, но как я вообще попала туда без ключа?
– Его здесь нет, мэм, – начал было один из охранников, а я шипела и испарялась, после чего нажала кнопку нижнего этажа, и пока закрывались двери лифта, они даже не успели прийти в замешательство, прежде чем начали все забывать.
Этажом ниже царили черные ковры, серебристые двери, легкое дуновение теплого воздуха приятно согревало после промозглой мороси на улице, по потолку и полу вились совсем недавно проложенные кабели. С высокомерной самоуверенностью я заглянула во все открытые двери, приметила телекамеры и людей в черном, женщин со штативами и блокнотами, апартаменты, где устанавливались яркие софиты для интервью с великими, известными, знаменитыми и богатыми. Как вам нравится быть совершенными? О, очень нравится, это самое лучшее чувство на свете!
Танцевальный зал в стадии подготовки. Низкий потолок, от самого входа стремительно переходящий в купол из стекла и стали, викторианская пристройка к старому зданию, повсюду черные стальные своды, заделанные в стены, словно кто-то захотел соорудить теплицу, но на полдороге передумал и решил возвести церковь. Трудно заметить гламур в людях, крепящих на стенах бутафорские бархатные портьеры и монтирующих из легкой стали помост для оркестра. Инструменты на полу, кабели на потолке, но через несколько дней здесь все станет вполне
идеальным
для гостей
Идеальный: без изъяна.
Меня заметил охранник, и на этот раз у него хватило ума полезть в карман, где лежала моя маленькая, закатанная в пластик, фотография, поэтому я развернулась и пустилась бежать вниз по лестнице, усеянной лепестками тюльпанов, мимо ожидавших постояльцев, по улицам Венеции в своих дурацких туфлях, снежок в украденной шубке.
Подход 2: наладчица. Наряд куда проще. Черные джинсы, черная футболка, кожаный ремень, набор инструментов, моток изоленты. Проход: везде. Охрана: совершенно равнодушная. Я тщательно обследовала всю гостиницу с чердака до подвала, все служебные помещения и лестничные клетки. Сфотографировала главные щитки электроснабжения, серверные концентраторы, стащила себе еще ключей, стянула пару мобильных телефонов, слонялась там без малейших помех почти два часа, пока, наконец, перегруженная информацией, не упаковала свою добычу в пластиковый пакет и не выбралась на улицу через служебный вход.
Мысль: если все так легко удалось мне, насколько же легче все удастся Байрон?
Подход 3: остался один день, и когда я входила в синей униформе горничной, мне показалось, что я заметила… но нет, легко вообразить себе подобные вещи. Байрон не может остаться скрытой от посторонних глаз, не от людей Гогена, не от меня, она, конечно, профи, но не настолько же. Человеческий ум – это подверженный ошибкам и промахам механизм, чтобы на него целиком полагаться, и все же нет, сложность, сложность в простых словах, изобилующих значениями, которые сосредотачиваются.
Продержалась сорок минут в роли горничной, прежде чем кто-то, кому положено было знать, увидел меня и совсем не узнал, а потом крикнул:
– Эй! Вы кто такая, черт подери?!
Что хорошо в облачении горничной – так это прекрасные мягкие туфли. Он оказался из начальства, весь в коже и с туго завязанными шнурками. Я ускользнула от него совершенно безболезненно.
Глава 91 Ну, вот и он.
Конец пути.
Или начало, в зависимости от того, как посмотреть.
Hin und zerück – туда и обратно.
Поезд доезжает до туда, где кончаются рельсы, и я схожу, а однажды я смогу снова сесть в него и вернуться домой, и путь окажется другим и одновременно тем же, как и я.
Вечер в Венеции. Я останавливаюсь на нейтральном наряде – изящном, но неброском платье для коктейлей. Подсыпаю снотворное в бокал женщине-фотографу с доброжелательным лицом, присваиваю ее камеры и документы, сажусь в речной трамвайчик и еду на мероприятие.
Что смешного даже на самых несмешных мероприятиях:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:34
Я перегнулась через стол, залезла к нему в карман куртки и вытащила оттуда диктофон. Включила его. Положила между нами. Села на место. Он наблюдал за всем эти, затаив дыхание и подавив всхлипывания.
– Две заповеди, – задумчиво произнесла я. – Познай себя и узнай всех остальных. За неимением никого, кто бы знал меня, кто бы подхватил или поднял меня, скажи мне, права я или нет, за неимением никого, кто бы очертил мне границы, приходится самой их очерчивать, иначе я ничто, просто… растворенная жидкость. Познай себя. Но находя определения без… обыденных понятий, формирующих тебя, – мамы, папы, сестры, возлюбленного, работы, хобби, занятия, дома, путешествий – без ограничений места или общества, я могла бы определить себя как угодно. Я – дыхание. Я – милосердие. Я – море. Я – знание. Я – красота. Я – совершенство. Я… все на свете. Тогда кто же я? Я гляжу на мир, и он кажется чем-то далеким, тем, что я вижу из окна мчащегося поезда. Вон там женщина засеивает поле, вот тут ребенок машет с платформы, вот здесь мужчина чинит машину на обочине. Я двигаюсь, и мир пролетает мимо, неприкасаемый. Но в созерцании и движении я обретаю воспоминания, и они становятся мной. Другие меня не помнят, так что остаюсь лишь я. Вы пытаетесь запомнить меня по словам и запоминаете лишь слова, не меня. Я становлюсь бесплотной. Не знаю, куда я стремлюсь, но продолжаю свой путь, окруженная рассказами других людей, поглощая их, и по-своему, хотя они и не я, эти люди становятся мною. Я просто… путешествую. Ничего больше. Я – это я. Раньше я думала, что в людях нет ничего хорошего, одни лишь законы и страхи. Но вы – хороший человек, Лука Эвард. Вы человек хороший.
С этими словами я встала, выключила диктофон, подвинула к нему, оставила на столе чаевые и ушла.
Глава 88 Бег.
На самом деле вредный спорт. Жестоко бьет по коленям. Говорят, что бег – это самый дешевый спорт из всех, но хорошие беговые туфли в наши дни стоят недешево
австралийские аборигены совершали пешие походы как ритуал вступления в зрелость, причем босиком, под звуки песен, и им не нужна была дорогая обувь
а что было на Фидиппиде, когда он бежал в Марафон?
Я бегу из
я бегу в
бегу в той край, где я свободна
свобода от мысли
Лука Эвард хватает меня рукой за горло и плачет, и забывает, а я несу память о том, что он сделал, туда, где его нет, и это
прекрасно
другая часть путешествия.
Его путешествия, но я совершу его за Луку лишь в этот раз. Я совершу паломничество, на которое у него не хватит духу решиться.
Смотрю на ту сторону лагуны.
Считаю удары сердца
и останавливаюсь.
Понимаю, что мне не надо считать. Больше не надо.
Глава 89 В Индонезии монах сидел на столбе.
Что ты там делаешь? – спросила я.
Я – человек на столбе, ответил он. Я сижу на столбе, чтобы быть ближе к Богу.
А как ты ешь?
Каждый день бросаю вниз корзину, мои преданные последователи наполняют ее едой, а потом я ем.
А как ты справляешь нужду?
А стоит ли об этом спрашивать?
Мне просто интересно.
Снимаю штаны и облегчаюсь через край.
А как ты спишь?
Я осторожно нахожу равновесие и привязываю себя. Хотя теперь сна мне нужно все меньше.
А зачем ты там?
Я же сказал: чтобы быть ближе к Богу.
А зачем?
Чтобы обрести путь к духовным истинам.
Зачем?
Чтобы я смог отправиться в рай.
Но здесь, внизу, люди страдают и умирают. Горят леса и беснуются моря, почему ты не помогаешь?
Я помогаю. Я указываю им путь. Знаешь, тебе как-нибудь неплохо бы залезть и пожить на столбе. Материальные вещи лишь привязывают тебя к жизни, а эта жизнь есть страдание. Насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все сидели на столбах.
А насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все вместе помогали друг другу строить столбы?
Вот именно! Теперь ты понимаешь!
А как же книги? – спросила я, потому что находилась на этапе изучения. Книги ведь материальны. Если я ими владею, то я ведь страдаю?
Если ты их желаешь, то да, они тебя ограничивают!
Но в них содержится знание мира. Кто знает, однажды кто-нибудь, наверное, напишет книгу о тебе.
Надеюсь, что нет! Ему бы куда лучше сидеть на столбе.
Я подумала над его изречением, а потом сказала: брось мне свою корзину, я дам тебе немного еды.
Никакого мяса, ответил он, опуская вниз синий пластиковый мешок. И никаких шипучих напитков.
Я приняла опущенный мешок, потом потянулась и обрезала державшую его веревку, взяла мешок и зашагала прочь.
Эй! – крикнул он мне вслед. Ты что делаешь?
Да сама не знаю, отозвалась я. Но, по-моему, что-то хорошее.
Паломничество: путешествие к святым местам.
Паломник: путешественник или странник, чужеземец в чужой земле.
Крестоносцы: паломники с мечами, пытавшиеся завоевать Ближний Восток.
Хадж: паломничество в Мекку, один из пяти столпов ислама. Шахада, намаз, закят, ураза, хадж.
Возможно, и приятно сказать, что я паломница, но приглядевшись, считая белые водовороты, когда правоверные обходят кругом священный камень в Мекке, глядя, как фанаты визжат на премьере фильма, слушая стариков, сидящих на скамейках у берега моря и вещающих, что все меняется, и это нормально…
вот зараза, тогда кто же не паршивый паломник в конце-то концов?
Я бегу, и пробежка приводит меня к гостинице «Маделлена», где мне кажется, что я краем глаза вижу Байрон, выходящую из водного такси, но когда оборачиваюсь, ее уже нет.
Глава 90 Обратный отсчет до Армагеддона.
Нелегко инсценировать правдоподобную угрозу взрыва, когда тебя забывают. Мои первые две попытки убедить венецианскую полицию в том, что я сумасшедшая, твердо решившая взорвать гостиницу «Маделлена», ни к чему не привели. Наверное, принявший мой звонок забыл подробности к тому моменту, когда ринулся докладывать начальству. Возможно, они получали куда больше звонков от психов, чем я рассчитывала. Тогда я написала хорошее, запоминающееся послание печатными буквами. Оно включало подробное описание собираемого мной взрывного устройства и гласило, что все реально, все очень реально. Если там появится Клуб двухсот шести, я их всех поубиваю.
Ответа не последовало, а когда на следующее утро я отправилась осмотреть гостиницу, то не увидела ни малейших признаков того, чтобы кто-то воспринимал угрозы всерьез.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:18
Хороший: сжигающий ведьм. Хороший: ловящий воров, швыряющий наркоманов за решетку, взрывающий себя во имя… чего угодно. Аллаха или Иисуса, Вишну или Иеговы, у каждого свой бзик. И каждый, неважно, кто, в какой-то момент слышит призыв: давай, давай, давай, скажи это, сделай то, ударь сюда, разбей вон там, давай! Обычно они останавливаются, а если нет, то потом вспоминают свои делишки и сгорают от стыда.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:25:46
– А через шесть часов двадцать девять минут вы зашли в лифт на моем этаже и отправились на свой.
Молчание.
– Для вас имеет значение, если я вам расскажу? – спросила я, положив подбородок на сплетенные пальцы рук. – Все, что смогу вам сказать, всего лишь слова, и вам никогда не узнать, правда ли все это. Только вера или неприятие, или сомнение между ними. Выбирайте.
Недолгое молчание. Затем:
– Я порядочный человек.
Он произнес это так тихо, что я засомневалась, осознавал ли он, что вообще что-то сказал. Потом он поднял взгляд и чуть громче повторил:
– Я порядочный человек. Я не забываю тех, с кем переспал, я не из таких.
– Вот мы и приехали. Вы поэтому захотели встретиться? Обо всем это расспросить?
– Да.
– А почему вы решили, что я приду?
– Из-за Гонконга. Потому что мне кажется, что вы зациклены и одиноки.
Я пожала плечами.
– Вам нужна жалость? Вор – он и есть вор.
– А как бы вы жили на моем месте? – ответила я. – Нелегко получать пособие на жилье, когда в центре занятости тебя никто не помнит. Вам покажется, что там все автоматизировано, но нет, черт подери, государству не нужны бездельники, их надо оценивать, с ними надо беседовать и заносить в базы. Трудно попасть в базу, если тебя забывают туда внести. Попробуйте найти соседей по квартире, пройти собеседование, полечиться у врача, найти друзей – что бы вы тогда делали?
– Разве не ваша вина в том, что вас забывают? Разве это не ваш выбор?
Теперь моя очередь думать, врезать ему или нет. Я раздумывала над этим с холодной отстраненностью и обнаружила, что на удивление легко от всего этого отказаться.
– Нет. Я никогда ничего подобного не выбирала.
– Но вы сделали выбор, чтобы похитить «Совершенство».
– Да.
– Вы сделали выбор в пользу манипулирования мной. Чтобы… чтобы…
Он умолк. Перекатывал в пальцах ложечку, туда, сюда. Принял решение и выключил диктофон. Спрятал его в карман куртки.
– Мы с вами переспали в Гонконге, – произнес он, наконец.
– Да.
– А в Бразилии?
– Нет.
– А здесь?
– Нет.
– Вам бы этого хотелось? – Не предложение, а просто вопрос.
– Вы уверены, что не хотите продолжить запись? – ответила я.
Он покачал головой.
– Я не хочу это помнить.
– Если вы этого не запомните, это ничего не значит.
– Это станет что-то значить для вас.
– И этого довольно?
– Не знаю. Я тот, кого можно назвать трусом. Вы утверждаете, что вы воровка, и говорите это так, словно это… то, что вы есть. Я утверждаю, что был полицейским, кадровым. Меня знали по имени в местном магазинчике, я пел в муниципальном хоре, будущий примерный семьянин. Все это сделало меня тем, кем, как мне казалось, я и являлся, а вот теперь нет. У меня это забрали, и я последовал за вами. Вы дергали за ниточки, а я подчинялся, я лишился работы и снова бы пошел на это, чтобы вас поймать, вы стали… Поиски вас стали моей неотъемлемой частью, как и все остальное. Вы сделались… моей навязчивой идеей. Вам это приятно? Вас возбуждает знание того, что я нуждался в вас, нуждался в вашей поимке так же, как и вы нуждались в том, чтобы с кем-то переспать?
Нарастающая злоба, хотя и скрытая в голосе, лицо напряжено от усилия подавить гнев.
– Нет, – спокойно ответила я. – Больше меня это не возбуждает.
– Мне кажется, что я трус. Если бы вы сейчас встали и ушли, я бы вас забыл, а потом наслаждался бы тем, как меня соблазняют. Это стало бы приятной кратковременной паузой в долговременном душевном дискомфорте. Возможно, я потом бы себя возненавидел, обнаружив, что мои реальные действия не соотносятся с тем, кем я сам себя представляю. А потом я все забуду и в итоге не стану себя ненавидеть. Легкий выбор, да? Выход для труса. Человек, за которым вы гнались, оказался иллюзией. Вы слепили его из своего одиночества, искусственно создали кого-то, кто вам нужен в жизни. На самом деле это весьма очевидно и жалко. Как говорит Матисс, вы представляете бесконечно больший интерес для ученого, нежели для психиатра. Мне захотелось выключить диктофон, чтобы не слышать этих своих слов, я бы и за них себя возненавидел, сами знаете. Это нехорошо, невежливо, это не то, что сказал бы воображаемый я, но с вами, разумеется, я могу сказать все, что мне сейчас хочется, и забыть, я не запомню, как называл вас шлюхой, потаскухой, испорченным младенцем, ребенком, девкой и воровкой. Кажется невероятным произнести все эти слова, похоже… мне стыдно, страшно и приятно, и вам, наверное, тоже, вот что значит быть преступником! Господи, это как… дырка! Сучка поганая, чтоб тебе вырвать твои сучьи глаза! Чтоб тебе жрать лезвия и писать огнем, помнить и реветь одной по ночам, сдохнуть в одиночестве, это же здорово! Да о чем тут говорить… пропади ты пропадом, и моя жизнь тоже!
Его руки, сцепленные на краю стола, с побелевшими костяшками пальцев, красные глаза с наворачивающимися на них слезами, он их смаргивает, не шевеля руками, чтобы смахнуть соленую влагу, когда она потекла у него по щекам.
– Я неудачник, так что к черту тебя, кто бы ты ни была, и к черту правду!
Он рывком перегнулся через стол, одной рукой вцепившись мне в глотку. Я инстинктивно схватила вилку, готовая вонзить ее ему в глаз, в шею – что подставит. Но рука его не сжалась, просто задержалась там, готовая к действию, его тело напряжено в неловком изломе, опираясь на левый локоть, по щекам текут слезы.
Все кафе уставилось на нас, кто-то взвизгнул, кто-то сказал: вызовите полицию.
Он застыл в таком положении, а я держала в руке вилку и гадала, врезать ему или нет, слезы катились у него по щекам, губы шевелились, он ничего не говорил, ничего не делал и, наконец, медленно отпустил меня. Он разжал пальцы и тяжело опустился на стул, сдерживая себя, обхватив руками грудь, и беззвучно плакал.
Вот так мы и сидели.
Все заведение таращилось на нас, а когда он так и не пошевелился, посетители отвернулись.
Тишина, лишь у Луки текут слезы.
Тишина.
Я положила вилку обратно на стол и сказала:
– Вы хороший человек.
Лишь еле слышный плач, легкое всхлипывание человека, превратившегося в тряпичную куклу.
– Забавно, какие поступки мы совершаем, когда кажется, что никто их не запомнит, – задумчиво произнесла я. – Иногда так и подмывает врезать прохожему на улице, чтобы просто посмотреть, как все выйдет. Это как в кино? Или переспать с парнем, с которым, вообще-то, делать этого не надо бы, но черт с ним, давай, сегодня, лишь сегодня. Или украсть что-нибудь в магазине. Пакетик чипсов, плитку шоколада, ничего особенного, ничего такого, что нанесет убыток, но… ладно. Нарушать правила. Совсем чуть-чуть. Вот сегодня. Почти всегда люди останавливаются. Останавливаются потому, что думают, что их поймают, или оттого, что боятся. Или потому, что просыпается совесть и шепчет: если нарушишь это правило, то разрушишь веру, на которой зиждется общество. Ты не боишься угодить в тюрьму – в том смысле, что, наверное, боишься, но больше всего ты боишься мира, в котором любой может на тебя напасть, когда ты идешь мимо. Или мира, в котором собственность тебе не принадлежит, а самое главное – это мощь, власть и воля к действию. «Хорошее» – такое же растяжимое понятие, как и любая ценность, навязанная человеком на протяжении столетий. Хороший: правильный или верный. Высокого качества. Приятный. Милый. Добродетельный, достойный похвалы. Он хороший, вот этот. Ведет справедливую войну. Хороший: хорошие жены, хорошие дочери, хорошие экономки, хорошие женщины на своем месте. Хороший: сжигающий ведьм. Хороший: ловящий воров, швыряющий наркома
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:25:27
– У меня с собой диктофон.
– Ничего страшного.
– Хорошо. Я… порядочный человек.
Он положил на стол небольшой диктофон, цифровой, с единственным красным огоньком, показывающим, что запись идет, и с USB-портом сзади.
Молчание.
Наконец, смешок и покачивание головой.
– Я плохой полицейский, – произнес он, – но теперь, когда мы здесь, я сам не знаю, что и сказать.
Я пожала плечами, а затем, чтобы заполнить молчание, произнесла совсем не те слова:
– Я слышала, вы ушли из Интерпола.
Голова у него дернулась, как у собаки, услышавшей выстрел, он закусил и отпустил нижнюю губу, прежде чем тихо ответил:
– Меня выгнали. Я не ушел. Хотя, похоже, все к тому шло.
– Из-за меня?
– Да. Вы имели к этому отношение.
– Мне очень жаль.
– Правда?
– Да. Я не хотела… извините.
Смущение: теперь, когда мы здесь, все не так, как он себе представлял. Затем наклон вперед, руки ладонями вниз на столе, вдавленные в него, словно мир под ним вот-вот рухнет, он держится за него изо всех сил.
– Я когда-нибудь вас арестовывал?
– Да, один раз, в Вене.
Он с силой ударил рукой по столу, откинулся на спинку стула и покачал головой:
– Я так и знал! Все протоколы, документы, ваши отпечатки пальцев! Все это у нас было, но никто не мог вспомнить – я грешил на ошибку в документации, но ошибка оказалась такой большой, все было так гладко увязано, и, в конце концов, мы махнули на это рукой, потому что стало куда удобнее забыть об этом. Я же всем говорил, сказал, что мы… Как я все это проделал? Как я вас поймал?
– Вы выступили в роли потенциального покупателя.
– Я пытался выступить так несколько раз, но никогда…
– А тут удалось. В Вене я на это купилась.
– А как вы?.. – Он пошевелил пальцами в воздухе, подыскивая подходящее слово.
– Вы оставили меня одну в допросной. Я некоторое время выжидала, а потом потребовала, чтобы меня освободили. Поскольку дежурный не мог вспомнить, кто я, он подумал, что я та, за кого себя выдаю, и отпустил меня. Как вы сами сказали, иногда удобнее сделать вид, что чего-то не существует, чем всерьез этим заниматься.
– Так, значит, вы просто вышли на улицу.
– Да.
Он слегка выдохнул, улыбнулся, уязвленный человек, наконец-то реабилитированный, справедливость, ваша честь, справедливость к невинно осужденным.
– А в другие разы? Я поймал вас в Бразилии или в Омане?
– Нет, боюсь, что не поймали.
– А в Гонконге? Тот файл, информация, которую я получил…
– Да, это я прислала.
– Зачем же? – Вопрос жжет, он дрожит, задавая его, прошло столько лет, и вот теперь между нами лежит диктофон, а он побелевшими пальцами впивается в стол.
Я пожала плечами:
– Мой покупатель кинул меня и попытался прикончить. Похоже, это было каким-то… правосудием, кажется. А мне хотелось, чтобы вы прибыли в Гонконг. Хотелось, чтобы были рядом со мной, вы казались мне хорошим человеком. Теперь это звучит глупо.
Полуправда, полуфраза, я осекаюсь, боясь всего, что может значить правда, правда обо мне, я – Хоуп, я – воровка, я – охотница, я – незнакомка, которую ты целовал, о чем не можешь вспомнить.
Он откинулся на спинку стула, вцепившись пальцами в край стола, словно альпинист.
– В Гонконге… нет, – осекся он. – Тут что-то не так. Год назад на меня вышел человек, которого вы называете Гогеном. Он подключил свои связи, видел венское досье, совместил с вашим делом пальчики из Дубая. Он сказал мне: «Послушайте, у вас есть ее пальчики, протоколы ее ареста, вы арестовали эту женщину, а теперь не можете ее вспомнить». Звучало это очень убедительно. И я вновь пробежался по вашим преступлениям, припомнил Сан-Паулу, Гонконг, места, где я шел за вами по пятам, и все казалось… странным. В Гонконге я проснулся однажды ночью, и на шее у меня оказалась губная помада. Я не… но она там была, и я решил… безумие, конечно, но я проверил записи с камер, просмотрел… и вы там оказались. Мне пришлось вывести ваше фото на дисплей компьютера, приклеить его сбоку, чтобы сравнить ваше лицо, но я знал, потому что не мог вас вспомнить. Мы вместе вошли в лифт. Похоже, вы хромали…
– Меня ранили на причале в Ханг-Хоме. Я сказала, что это был несчастный случай на работе.
– И я этому поверил?
– По-моему, вы не ожидали, что воровка скажет вам «здрасьте». Я подкатила к вам в Сан-Паулу, я знала…
– В Сан-Паулу вы что? – Недоверие, нарастающая ярость, но он сдерживает ее, удерживает бурю.
– Ничего. Мы с вами выпили.
– Мы выпили?
Побелевшими пальцами он впивается в стол, потом отдергивает их, словно от укуса, рука его на мгновение повисает в воздухе между нами, и я не знаю, ударит он меня или нет.
И вот он – вздох полицейского, берущего себя в руки, сосредоточивающегося, губы сжаты, глаза прищурены.
– Мы с вами выпили, – повторила я. – Я выдала себя за полицейскую из местного управления. Мы просто выпили.
– Зачем?
– Вы были…
– На расследовании? Порядочным человеком?
В его словах сквозила желчь, и он это слышал, и снова полуприкрыл глаза, а когда опять открыл, то сделался спокойным, хладнокровным, внимательным, полицейским при исполнении.
Посетители кафе повернулись, входная дверь открылась и закрылась, обдав всех холодным воздухом. Женщина у стойки рассмеялась, мелодично звякнула касса, мы сидели молча.
Затем я произнесла, быстро, но ровно, сама удивившись звукам своего голоса:
– В те короткие промежутки времени эти деяния можно считать столь же вашими, как и моими. – Он приподнял брови, сжал пальцы, но промолчал. – Вы встречались со мной. Разговаривали. Создали впечатление. Ваша кратковременная память может помнить меня достаточно долго. Вы составили суждение. Понравилась бы я вам, знай вы, кто я такая? Наверное, нет, у вас есть долговременные впечатления, которые не поддадутся кратковременному опыту. Но забудьте об этом на секунду. Встретьтесь со мной сейчас, в самый первый раз. Что вы видите в этот момент. Создайте мой посекундный образ, никакого прошлого, никакого будущего, никакого отношения, никакой ответственности. Это вам делать, я за вас этого не сделаю. Я могу представлять себя в каком-то свете, говорить какие-то вещи, но, в конце концов, выбирать вам. Вы выбрали это. В Гонконге…
– Мы вместе поднимались в лифте, – оборвал он меня, пресекая слова, которых не хотел слышать.
Я пожала плечами, дав ему закончить.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:25:11
на балконе, трясусь от злости, на глазах слезы.
Посреди неширокого канала я вижу лодку, пытающуюся найти место, где бы пристать. Скоро пойдет дождь, им пахнет в воздухе, брусчатка скользкая, бежать трудно.
Я – дождь.
Я – холод.
Я – мое дыхание.
Я поднимаю с пола ноутбук. Он еще работает, светится, извини за хандру. Я набираю в поисковике «нужен друг».
Нужен друг? Выбирайте опции:
1. Поговорить СЕЙЧАС с психоаналитиком, пятьдесят долларов за час онлайн (оплата при выборе опции).
2. Поговорить СЕЙЧАС с незнакомцем (бесплатно!) и разрешить свои проблемы по онлайн-чату.
3. Поговорить СЕЙЧАС с нашим онлайн-сообществом (бесплатно!) и вывесить свои вопросы, сомнения и истории на наш подписной форум онлайн-сообщества.
• Я пытаюсь говорить, но никто не слушает.
• Мне хочется, чтобы обо мне судили по тому, какая я есть.
• Никто, похоже, никогда не проявляет ко мне интереса.
Я было собралась закрыть ноутбук, но тут пришло еще одно сообщение от mugurski71.
Это Лука, гласило оно. Вот мой номер.
Глава 86 Венеция под дождем. Туристы разбегаются, вода в каналах шипит, как разозлившийся гусь, башни исчезают за серой пеленой, с мостов стекают потоки воды. Торговцы с прилипшими к лицам волосами вкатывают покрытые брезентом тележки с товарами в узкие металлические двери, ведущие в подвалы неприметных домов, отданные под хранилища тысяч масок из папье-маше.
Трудно идти под зонтом, слишком много людей, пытающихся протиснуться по узеньким улочкам. Магазины, заблаговременно запасшиеся зонтиками, теперь гребут монету – тридцать евро за зонт. Куда лучше в куртке с капюшоном, опустив голову, сосредоточившись на перестановке ног – раз, два, раз, два – солнце скрылось, голова кругом, север-юг-восток-запад, Калле-дель-Магазен, Калле-Арко, Калле-де-ла-Пьета, Калле-Кросера, поворот налево, потом направо, и ты снова у Гранд-канала, хотя можешь поклясться, что направлялся в противоположную сторону.
Я шла, держа в руках новый мобильный телефон с забитым туда одним номером Луки.
Идите к мосту Академии, написала ему я, взломав замок в башню церкви Сан-Видаль, когда сообщение ушло. Через двадцать минут он появился у Академии, без шляпы, с кончика носа у него капала вода.
Я наблюдала за ним с башни и написала: Кампо-Сант-Анджело.
Он получил сообщение, огляделся по сторонам, зашагал к Кампо-Сант-Анджело, засунув руки в карманы в жалкой попытке согреться, прошел мимо меня, невидимой в засаде. Квартет барокко настраивал инструменты, кишечные струны и смычки из конского волоса. Одинокий торговец остался на Кампо-Санто-Стефано продавать маски: Баута (в ней хорошо идти в ресторан), Коломбина, Доктор Чумы и Моретта, Арлекино, Арлекин и Панталоне. Вольто, самая известная из венецианских масок, ярко-белое лицо с цветными штрихами, золотистыми и серебристыми, ярко-зелеными и бронзовыми, я говорила, чтобы вы
сосредоточились
Сосредоточьтесь.
Я прошла мимо него на Сант-Анджело, прошла еще несколько улиц, скрылась в кафе, где продавали чертчики с фруктами и топленым шоколадом, заказала, а пока ждала, написала: Кампо-Манин.
Через несколько секунд он прошел мимо, протискиваясь через толпу, и я его пропустила, высматривая «хвост», явный признак того, что за ним следят или охраняют, и ничего не заметила.
Риальто, написала я и двинулась за ним на расстоянии пятидесяти метров, натянув на голову капюшон, жуя блинчик из бумажного пакетика, лишь дважды останавливаясь у парадных, когда он оглядывался.
Он дошел до середины Риальто и остановился на изломе арки, оглядывая обе стороны моста. Мост Риальто, завершен в 1591 году, не первый мост на этом месте, по крайней мере четверо его предшественников обрушились, и та же судьба уготовлена ему эволюцией, но пока он стоит, нависая над водой
вот мы и здесь
остов: главная часть объекта, например, корабля, который больше не используется. Нечто громоздкое и неповоротливое, величественно ползущее, виднеющееся вдали
наконец вместе
увалень или Халк: большое зеленое чудовище в широких штанах и с жутким поступками
теперь
Не могу ничего отменить, могла бы просто повернуться и уйти, но он мне написал, он связался со мной, я в его сознании, он вспомнит, что я не появилась или он?
Не вспомнит ли он на самом деле, что пришел на мост Риальто, что мы, возможно, встретились, возможно, говорили, возможно, все было чудесно, а он забыл, так что я и вправду теперь могла идти, а может, его фантазия окажется лучше, чем реальность, что же кто-то ожидал и
он повернулся, стоя на вершине моста, и увидел меня, и меня узнал
Нет, наверное, не меня.
Слова, которые меня описывали. Власы моей любви – как черный антрацит, а губы – словно лопнувший гранат…
Если раньше он не догадывался, кто я, то теперь знает, я смотрю на него, а он не может отвести взгляд и видит в нем истину, и не двигается с места, и я тоже, оба решаем, а может, нам удрать
движущееся крепление на резьбе
часть замка
внезапный рывок
бегство
побег
исчезновение
то, на что накручивается пряжа из ткацкого станка
пряжа, моток пряжи, мера, в китайском меры почти всегда используются при счете, вот ведь, зараза, какого черта я здесь делаю…
Не могу шевельнуться, ноги словно вросли в землю, так что он спускается ко мне.
Но поздно, он уже все купил, однако все равно спасибо. Ему еще не приходилось встречать вора, который хотел бы угостить его кофе.
Мы садимся. Клетчатая красно-белая скатерть. Лука высыпал себе в кофе пакетик коричневого сахара, четыре раза размешал его против часовой стрелки, дважды постучал ложечкой о край чашки, взял ее за ручку, отхлебнул, едва не причмокнув, закинул голову назад, поставил чашку, кофе пролился.
Я смотрела на все это, как может смотреть прихожанка на священника, затем перевела взгляд с пророческой кофейной гущи в чашке на более красноречивое лицо Луки.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуйте.
Недолгое молчание.
Затем, наконец:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:51
– А если он меня не послушает?
– Тогда вы должны спросить самого себя, что вы считаете правильным и достойным.
Поворачивается, поворачивается, он все время поворачивался, и вот он остановился, посмотрел прямо на меня, а потом на телефон, и снова взглянул в сторону воды, маленькая фигура без бинокля, он никак не мог ясно меня разглядеть, но тут вдруг:
– Вы на воде?
– Да.
– По-моему, я вас вижу.
– Да. Похоже, так.
Лука, проследив за взглядом Гогена, тоже засек меня. Он достает из кармана небольшой прицел, телескопический с десятикратным увеличением, не больше среднего пальца в длину, и какое-то мгновение смотрит на меня, а я на него, наши лица скрыты оптикой.
– Байрон говорила вам, почему она все это делает? – пробормотал Гоген, не отрывая от меня взгляда.
– Да. Она заявила, что «Совершенство» – это позор и гадость.
– Вы с этим согласны?
– Полностью. «Совершенство» выводится из общественного консенсуса. Совершенный – в совершенстве совпадающий с матрицей. К чертям все это. Мой кодекс, моя честь, моя… праведность. Я помогу вам разделаться с Байрон и найду решение своих проблем. Возможно, «Совершенство» – это позор и гадость, конец света, а возможно, что и нет, но я решу по-своему, исходя из своих причин.
– Не уверен, что это убеждения героя или социопата.
– Судите меня по делам моим, – ответила я, пожав плечами, – если это все, что для вас значимо.
– Гостиница «Маделлена»… – начал он с осторожными нотками в голосе.
– Отмените все.
– Возможно, я этого не смогу.
– Тогда явится Байрон. Она там все уничтожит.
– Наверное, мне хочется, чтобы она попыталась. Может, Клуб двухсот шести послужит своего рода приманкой?
– Она умнее и изворотливее вас, не пытайтесь превратить все это в кровавую ловушку. Господи, какая тупость. Отмените мероприятие. Прекратите процедуры. Сейчас я вам помогаю, но мне в этом нет никакой нужды.
– Вы мне угрожаете?
– Мой кодекс, моя честь, мои действия и поступки, – резко бросила я. – Филипа сказала, что «Совершенство» – это конец света, и оказалась права. Мне все равно, социопат я или героиня.
Я сбросила вызов и зашвырнула телефон в лагуну, прежде чем он смог мне перезвонить.
Глава 85 Я передала Гогену все, что обещала. Мередит Ирвуд, Агустина Карраццу, Беркли, гидропонную клинику, фотографии паспортов Байрон, сделанные в гостиничном номере в Корее, копию ее дневника, написанного в Сан-Франциско. Он ответил по файлообменной сети, вежливо поблагодарив меня за информацию. Он даже активировал свой старый аккаунт mugurski71, а я ответила как _why. Все вернулось к тому, откуда началось, к Дубаю, к Рейне, к летнему солнцу и горстке украденных бриллиантов. Теперь казалось, что все это было очень давно.
Иногда Гоген задавал мне вопросы. Опишите, как теперь выглядит Байрон. Опишите ее кулинарные предпочтения. Занимается ли она спортом? Как у нее с испанским языком? Выражала ли она мнение о политике и поп-культуре? Признавалась ли в убийстве Матеуса Перейры-Конроя? Говорила ли что-нибудь обо мне?
Она говорила с сожалением, ответила я, но мне кажется, что до раскаяния дело не дошло.
Больше Гоген ничего не спрашивал.
Поговорите с нами, как-то раз написал mugurski71. Придите и поговорите с нами лично. Давайте мы вас запишем. Вы не пострадаете.
Воспоминания о Токио, Луке Эварде, вы не пострадаете.
Настоящее время, воспоминание, что как настоящее время, он раньше сказал, вы не пострадаете, и теперь он снова это говорит, а Гоген – это mugurski71, а я – это _why, время ничего не изменило, сожаление ничего не меняет, надежда ничего не меняет, есть лишь сегодня, теперь, сейчас, это мгновение, это решение, когда я отвечаю
нет.
Пробежки по Венеции мимо гостиницы «Маделлена». Каждый день я покупаю преданность экономки по имени Янна, суя ей сто евро в ответ на вопрос: собирается ли сюда Клуб двухсот шести?
– О, да, – отвечает она, – вокруг этого такой ажиотаж стоит.
Гламурные журналы в напряженном ожидании, знаменитость такая-то, сенсационный такой-то, а она беременна, он крутит романы, Клуб двухсот шести собирается предстать в своей идеальной, ослепительной красе, как это прекрасно, когда-нибудь мы все сможем стать такими…
Почему все это по-прежнему продолжается? – спрашиваю я.
Нет никаких доказательств, что Byron там будет, отвечает Гоген.
Дать бы тебе хорошенько в нос по электронке, идиот!
За пять дней до мероприятия прибыл Рэйф Перейра-Конрой под ручку с такой красивой женщиной, какой я прежде никогда не видела – длинные ноги, идеальная прическа, зубы и платье. Его сестра шла сзади.
Филипа смотрелась… наверное, было что-то в ее осанке. Что-то в ее одежде. Кружева на спине до самого копчика, намекающие на нечто большее. Я раньше никогда не замечала, какая она стройная, не худая, а именно стройная, слово с куда более приятным значением. Если слова имеют значение.
Меня забывают! – завизжала я по маршрутам данных и сетевым ссылкам, тайным проводам и застывшим спутникам, ревя на Гогена по файлообменной сети.
Я пойду в полицию и скажу, что там заложена бомба. Я ограблю до нитки всех журналистов, подмешаю яд во все блюда, я сорву мероприятие, прежде чем оно успеет начаться, я все это поломаю, если вы сейчас же все не отмените!
Мистер Перейра-Конрой решил проводить мероприятие, отвечал Гоген, он не считает, что риск столь велик.
Риск велик, трус вы этакий! Идиот, она там все взорвет, и погибнут люди!
Мистер Перейра-Конрой считает, что даже если Байрон и собирается напасть на Клуб двухсот шести, это дает возможность поймать убийцу его отца. Мы отслеживаем поезда, автомашины – на этот остров можно попасть столькими путями, и если Байрон приблизится к месту проведения, она…
Она умнее и изворотливее всех вас. Вы идете прямо в пасть к дьяволу, и она вас уничтожит.
Мне очень жаль, _why. Мероприятие состоится, и если Байрон появится, мы ее арестуем.
С криком ярости я швырнула ноутбук через всю комнату и уселась на кровать, вся трясущаяся и мокрая от пота. Где теперь твои знания, воровка, где твое спокойствие, где твоя честь, твое достоинство, твой кодекс, ты, ничтожество, забываемое ничтожество, устроила тут припадок в номере, девчонка, шагай по пустыне. Пустыня сожрет тебя целиком, хей, хей, хей, хей, Макарена!
Нужен друг, с которым можно поговорить, нужен Лука, нужна Филипа, нужно просветлить голову, выйти на пробежку, зайти в бар и снять парня, все ему рассказать, а он станет кивать, улыбаться и приговаривать: «Ух ты, как это глубоко!» – а потом мы трахнемся, он все забудет, все встанет на свои места, ничего не станет значить, но будет хорошо, великолепно, это буду я, моя сила, я, всем управляющая, я, использующая мир, чтобы красть, говорить, жить, выживать, чтобы жить, пошли вы, пошли вы все!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:32
Они подошли к кафе, глядя на мои фотки на дисплеях телефонов, и пока они их рассматривали, я набрала номер Порции и сказала:
– Вон те двое.
Порция фыркнула, как деловая женщина, попусту теряющая время, встала, широкими шагами подошла к Гогену и сунула ему телефон дисплеем вперед, резко бросив:
– Это вас.
Гоген галантно поблагодарил ее и взял телефон. Она двинулась прочь, покачивая ягодицами и поводя бедрами, гордо вздернув подбородок – все по Шекспиру.
– С кем я говорю? – поинтересовался Гоген по-английски, вежливо, но резковато.
– Меня зовут Уай, – ответила я, видя в бинокль, как он завертелся на месте. – Я хочу поговорить о Байрон-Четырнадцать.
Небольшое замешательство, Лука Эвард возникает позади Гогена, требует телефон, глядит на свой аппарат с моей фоткой, смотрит на толпу, никого знакомого не видит и опускает взгляд. Что-то похожее на злость, то, что он не хочет демонстрировать миру.
Я тоже отвожу глаза, и это стыд, явный и очевидный.
– Я думал, что мы…
– Встретимся лично? У вас сильная тяга к ножам и пистолетам, мистер Гоген.
– Разве?
– Вы смотрели записи с камер? В Токио, в Омане? Материала из Стамбула у вас, наверное, нет, но говорю вам серьезно – ножи вы любите. Полагаю, вы записываете наш разговор?
– Теперь да.
– Это хорошо: тем самым вы избавите меня от необходимости повторяться. Я думаю, что Байрон взломала «Совершенство», изменив процедуры, которые получает Клуб ста шести. Луиза Дюнда – одна из нескольких людей, бурно и агрессивно реагирующих на ключевые слова, возможно, из поэзии, скорее всего – Байрона или Вордсворта. Это вы знаете. Чего вы не знаете – так это того, что этот процесс начался одиннадцать месяцев назад в Беркли. Ищите студентку по имени Мередит Ирвуд, ищите Агустина Карраццу, бывшего профессора Массачусетского технологического института. В телефоне, который держите в руках, вы найдете адреса лабораторий поблизости от Сан-Франциско, которые Байрон использовала для проведения своих исследований. На основании этой информации мне разыскать ее не удалось, но у вас гораздо больше ресурсов. Там также фотографии страниц ее дневника и кодовое слово для его прочтения. У меня имеется полный список вещей, с которыми она путешествовала, включая три паспорта, с которыми вы, наверное, сможете что-то сделать.
– Это все… – начал он, но я не дала ему закончить эту банальность.
– Мне нужно, чтобы вы остановили мероприятие Клуба двухсот шести, намеченное вами к проведению в гостинице «Маделлена» через две недели. Отмените его. Можете оставить приложение работать, если вам угодно, но снимите все процедуры и вычислите всех, кто мог их получать в последние одиннадцать месяцев.
– Зачем?
– А затем, что процедуры превратят их в невменяемых, безумных убийц, когда они услышат какой-нибудь идиотский стишок! Вы дурак или так, притворяетесь? Затем, что Байрон хочет уничтожить «Совершенство», а что вознамерится сотворить озлобленная шпионка?
– А как вы думаете, что она намерена сотворить? – спокойно и непринужденно спросил он, турист, ведущий приятную беседу в чудесном городе.
– Вы презентуете Клуб двухсот шести. За этим станет следить вся мировая пресса. Будь я на месте Байрон и попадись мне зал, полный людей, которые получали процедуры – мои процедуры, – я бы заставила их разорвать друг друга на части.
Небольшая пауза, медленный вдох.
– Она это сделает, – добавила я, когда молчание затянулось. – Луиза Дюнда стала пробным шаром, и все шикарно сработало. Филипа это видит – и я тоже. Поставьте членов Клуба двухсот шести перед объективами, и Байрон превратит съемку в кровавую баню.
– У вас есть этому доказательства?
– Никаких.
– Но вы, кажется, говорите очень уверенно.
– Я встречалась с ней. Жила с ней бок о бок. У нее есть цель. Вам покажется, что хватит и того, что члены Клуба ста шести станут сходить с ума и пытаться рвать людей зубами, но это не так, у Рэйфа есть свои принципы, вот такой уж он полный идиот. Так что вот, Гоген, мы с вами втираем всем очки и водим всех за нос.
Долгое молчание, прерванное промчавшимся слишком близко от нас полицейским катером, чей экипаж весело улыбался моему таксисту, когда наша лодка закачалась с борта на борт.
– Почему вы нам помогаете? – наконец спросил Гоген.
– Байрон убивает людей. Я дала ей средства для этого. И оттого я, по-своему, тоже виновата. Я не совсем лишена чувства… чести.
– Мне кажется, в это трудно поверить.
Честь: честность, справедливость, большое уважение, значимость, добродетель, звание, высокая оценка, известность, слава. Единство убеждений и действий.
Выражение: меж ворами чести нет.
Я ответила:
– В Стамбуле вы обнаружили, что при вас украденные мною в Дубае бриллианты. У вас также оказались мои паспорта, которые вы использовали для того, чтобы разрушить выстроенную мной жизнь. Не знаю, какой уж фантазией вы это все оправдывали, но вы забрали их, когда убегали. Можете вспомнить, что вы делали дальше?
– Я… мы отправились в аэропорт и…
– А что вы делали до поездки в аэропорт?
– На меня напали…
– И?
– Это вы на меня напали?
– Да. Чтобы спастись от ножа, если вам интересно.
– А как вы?..
– Я спряталась. В промышленном цеху.
– Но мы… – Тут он умолк. – Мы подожгли его. И сожгли дотла. – В голосе его холодок, холод в воде, рев проезжающего мимо автобуса, серое небо над головой, набухшее снегом. – А вы так и остались внутри.
– Да. Вы просто забыли.
– Так быстро? Я помню, как в Токио опоздал, чтобы предотвратить совершенное вами ограбление. Вы оставили ловушки, взрывчатку, слезоточивый газ, но сами исчезли. Однако я видел записи с камер наблюдения, доказывающие, что я успел вовремя.
– В Токио я могла бы убить вас. Вы помните, что я сказала?
– Нет. Но я помню, как пытался это вспомнить. Я раз за разом переписывал слово, пока не запомнил процесс его написания. Вас зовут Хоуп.
– И вы можете судить меня лишь по тому, что помните?
– Нет, – резко ответил он, повернувшись на месте и внимательно оглядев улицу. – По последствиям ваших действий. – Он снова глядит на телефон, пытаясь вызвать в памяти мой зрительный образ. – По ним мы можем вас судить.
– Разве? У вас и право есть?
Мне показалось, что я услышала смешок, в бинокль было трудно разглядеть улыбку.
– Возможно, – задумчиво протянул он, чуть смягчившись. – Вы похитили «Совершенство», вы воровка.
– А вот теперь я исправляюсь. Скажите Рэйфу, что будь я на месте Байрон, то взглянула бы на Клуб двухсот шести и с восторгом бы поняла, что наконец-то выдался случай написать картину в кровавых тонах. Скажите ему, чтобы он снял все процедуры, чтобы отменил мероприятие.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:11
Я обворовала первую же гостиницу, в которую вошла, монолит с белыми стенами и прямоугольными окнами. Стащила эталонный ключ у мальчишки в вестибюле, украла наличные и немного одежды из роскошных апартаментов на верхнем этаже.
Поступить достойно: совершить самое доступное тебе праведное деяние в трудных обстоятельствах.
Я думала, правдивы ли эти слова, когда плыла обратно в Венецию.
Глава 83 Подготовка.
Новый компьютер, новая одежда, новое подключение к Интернету, новая загрузка «луковой маршрутизации» через вайфай на острове Сан-Серволо. Здесь хорошо работать, в небольшом университетском городке для людей, ищущих трехмесячный курс истории искусств или двухмесячные интенсивные курсы итальянского в городе чудес, легко смешаться с толпой, возьми себе кофе, сиди в кафе и шарь в Сети.
«Луковая маршрутизация». У нее есть свои недостатки.
Аргументы за усиление правительственного контроля над Интернетом:
1. Борьба с распространением инструкций по изготовлению взрывных устройств, с терроризмом, порнографией, торговлей наркотиками и преступностью.
2. Обуздание троллей, хулиганов и хакеров. Блогеру-феминистке: «Я изнасилую тебя в кровь, твой домашний адрес». Письма ненависти: «Поганые черные сучки годятся лишь в рабыни». Это всего лишь один процент, заявляют апологеты. Держите себя в руках. (Да пошли вы, следует ответ. Чтоб вас всех за то, что вы, козлы, слишком трусливы, чтобы взять на себя ответственность за общество, в котором живете. Чтоб вас всех за то, что вам на все наплевать.)
3. Если вам нечего скрывать, какое это имеет значение?
Аргументы против:
Законы США о частной жизни в Интернете постановляют, что любой электронный почтовый ящик, оставленный более шести месяцев на сервере, находящемся в собственности третьей стороны, считается вышедшим из употребления, позволяя данной компании (hotmail, gmail и т. д.) делать с содержащимися в нем данными все, что ей заблагорассудится. Теперь личные электронные письма, посланные вами друзьям, возлюбленным и коллегам, становятся всеобщим достоянием.
Я люблю тебя. Я хочу чувствовать твою кожу на своем теле, твой язык у себя во рту, твои руки у меня на
Сегодня высылаю деньги, вот детали
Моя идиотка сестра снова, зараза, достает меня насчет сисек, толстая сука
Есть ли мне дело до того, что «Гугл» знает о моем вероисповедании, разведена я или беременна, что «Фейсбук» использует мою фотку в своей рекламной кампании? Когда я бросаю вызов правительству, когда нападаю на медиамагната, когда ставлю под сомнение веру, которую остальные воспринимают, как должное, есть ли мне дело до того, что история моей семьи, мое финансовое положение и домашний адрес могут тотчас же оказаться в распоряжении моих недоброжелателей? Конечно же, нет, мне нечего скрывать.
Волнует ли меня то, что единственный способ избавиться от страха постоянной слежки – это стать совершенно безобидной? Соответствовать социологической норме и никогда не говорить ничего личного, реального, надуманного или вызывающего?
Я заказала еще один эспрессо и стала ждать, пока загрузится «луковая маршрутизация».
Новый адрес, чтобы связаться со старым другом.
Я выбрала ник Zenobia1862 и отправила сообщение в самый подходящий и вероятный сектор инфраструктуры «Прометея».
Меня зовут _why. Я та женщина, которую забывает Гоген, он же Матисс. Хочу поговорить о Byron14.
Искренне ваша,
_why.
На ответ у них ушло почти три дня, но я нашла себе занятия. Я бегала по городу, изучала улицы, мосты, тупики и маленькие каналы. Выясняла, где прятаться и где воровать. Пробралась на полицейские радиочастоты, считала богатых и красивых, ранимых и преступных, когда они собирались у фасадов дворцов и в душных, пропитанных винными парами барах.
Я искала Клуб двухсот шести, элиту элит, и легко его нашла, о нем уже шептались гламурные сайты и чаты сплетен, его называли «Сбором совершенных», «Совершенным миллионом», и погляди-ка, разве не интересно, что он собирается, и она собирается, и разве у него невеста не красавица, она явно справилась с целлюлитом. И она там будет, и она тоже, хотя она и переспала с его братом, а она обозвала ее шлюхой, но это было давно, они по-настоящему любят друг друга, ясное дело, а она так сильно похудела с тех пор, как обзавелась «Совершенством», а вы видели ее свеженькие фотки с отдыха на пляже?
– Не надо подставляться под фотокамеры, не надо выставлять себя напоказ, – сказал один папарацци, которому я дала бутылку виски, когда он сидел у гранд-отеля рядом с Гранд-каналом с фотоаппаратами на шее.
– А как же люди, которые хотят выставлять себя напоказ в избранном обществе? – спросила я, а он пожал плечами:
– Они богаты, они знамениты, так что приходится жить с тем, что ко всему этому прилагается.
На следующий день я вернулась и снова увидела его там, уже немного поддатого в одиннадцать утра, дала ему еще бутылку виски, а он сказал:
– Гостиница «Маделлена», там все и намечается, приедут королевские особы, все эти богатенькие принцы с хорошенькими девчонками, ты же знаешь, как там у них, сплошные обер-шлюхи, все до единой.
Я вежливо улыбнулась, подумала, не стащить ли у него фотокамеру и выбросить в канал, но нет, это было бы недостойно, надо помнить, хотя, с другой стороны, вроде бы и праведно.
Я считала шаги, уходя от него, и на тридцатом шаге желание украсть пропало, я рассмеялась, снова переходя на бег и направляясь обратно в город.
Когда я вернулась в гостиницу, Гоген уже ответил на мое сообщение, послав в придачу копию Луке Эварду.
Глава 84 Встреча со шпионами.
Я заплатила проститутке с рабочим псевдонимом Порция («Как… Портос?» – робко спросила я, а она резко стрельнула на меня глазами и ответила: «Как у Шекспира, идиотка») четыреста евро за то, чтобы та посидела с мобильным телефоном у кафе на набережной Рива-дельи-Скьявони, попивая крепкий черный кофе и кутаясь в пальто с меховой оторочкой. Погода становилась холоднее, легкий снежок присыпал крыши и растаял, но за четыреста евро Порция не двигалась с места, а еще за двести на месте стояло мое водное такси. Его водитель сидел, задрав ноги на приборную панель, из уголка его рта свисала сигарета, а на коленях лежала раскрытая книжка о том, как все бросить и разводить в питомнике альпак.
Я устроилась на заднем сиденье такси, которое покачивалось на волнах от проплывавших мимо маршрутных автобусов, и наблюдала за кафе в бинокль. Сначала прибыли три агента службы безопасности, двое мужчин и женщина. Когда они там расположились, со стороны Арсенала пешком подошел Гоген, благоразумно надевший резиновые сапоги и блестящую куртку с капюшоном. За ним неотступно следовал Лука Эвард в черной добротной куртке и неприметных зеленых джинсах, отрицая моду даже на расстоянии пятисот метров, взгляд вперед, на голове – сверкающий зачаток лысины, темные круги под глазами от бессонной ночи.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:51
Она сжала браслет в пальцах, а другой рукой схватила меня за запястье, притянула к себе и пробормотала:
– Есть еще один, клуб, элитарнее, чем сто шесть. Для тех, кто прошел все, закончил все процедуры, для самых совершенных людей на планете. Два миллиона баллов – два на десять в шестой степени. «Совершенный миллион». Я просила его прекратить, но он… Отправляйтесь в Венецию. Матисс сумеет вам помочь, он уже боится, он думает, что Байрон может… я тоже думаю, что она может, мне кажется… и Лука Эвард, поговорите с Лукой, расскажите им все, что знаете, мне известно, что о вас забыли, но вы можете отправить фотографии, сообщения, то, что остается. Я знаю, что они… но они ведь неплохие люди. Вы сделаете это?
– Сделаю.
– Обещайте мне.
– Обещаю.
Теперь она улыбалась, ее тело расслабилось. Она цепко схватила меня за руку, потом отпустила, отступила назад и стянула с запястья браслет.
– Как жаль, что я этого не запомню, – сказала она. – Как жаль, что я не запомню всего, что мы сказали.
– Процедуры делают меня запоминающейся, – ответила я. – Может быть, когда все закончится, когда…
– Может быть, – произнесла она слишком быстро и жестко, обрывая мысль. – Может быть.
Похоже, ей больше нечего было сказать. Я оглядела зал, спящих пациентов, идеальных даже во сне, посмотрела на так и оставшуюся под ногтями у Луизы Дюнда кровь, и еще кровь у корней ее волос, на Филипу, стоявшую посередине, маленькую и холодную. Я пощупала то место на запястье, где был браслет, ощутив внезапную пустоту, улыбнулась ей, а она улыбнулась в ответ слабой и неидеальной улыбкой, я развернулась и вышла наружу.
Глава 82 Поездом из Нима в Венецию. В Марселе я купила целый ворох местных газет плюс новый мобильный телефон и провела остаток пути до Ниццы, просматривая заголовки и сидя в Интернете. Я поужинала в ресторане на берегу бегущей к морю речушки, где когда-то сидела под кваканье сидевших у самых ног лягушек с симпатичным торговцем лесом из Турина, чью машину я угнала после того, как он отказался заплатить по счету.
Поезд из Вентимильи до Генуи жался к морю справа, а к Альпам слева. Тяжело работать, когда тебя окружают такие красоты, трудно сосредоточиться при виде утесов, нависающих над темно-синими водами, и городков, облепивших отроги заснеженных вершин. К тому времени, когда поезд повернул на однообразные промышленные долины перед Миланом, я уже устала от восторгов, и на миланском вокзале, памятнике имперски амбициозной фашистской архитектуры с высоченными потолками и мраморным полом, устроила небольшой привал, чтобы съесть треугольный ломоть пиццы на жирном листе бумаги.
– Сверните ее! – воскликнул мужчина, подававший мне еду. – Не клюйте, словно птичка, а сверните в трубку и съешьте, как настоящая женщина!
Я смотрела на этого разгневанного повара в измазанном томатным соусом фартуке и какое-то мгновение колебалась между тягой туриста к познанию местных обычаев и возмущением путешественника, которого учат жить. Под голубой перчаткой из латекса у него на руке виднелись какие-то дурацкие часы, а свой мобильник он опрометчиво оставил рядом с кассой. Ни то, ни другое мне не было нужно, но меня грызло искушение причинить ему неприятность и остаться довольной тем, что его обворовали, а я исчезла, но нет.
Нет.
Не сегодня.
Когда я пересекала Венецианскую лагуну, по ее темным водам бежали волны. Позади меня светились огни Местре, дымоходы и краны, дремлющие на рейде корабли. Впереди лежала Венеция, туристический рай, остроконечные шпили и башни, каналы и дорогущие ужины. Чудо света, пару шагов от вокзала, и перед тобой Гранд-канал. Иди по городу, куда никогда не заезжают машины, по камням, стертым столетиями шарканья по ним пешеходов, вдыхай временами не совсем приятный аромат лагуны, прихлопывай комаров, встань посреди площади Сан-Марко и ощути присутствие призраков купцов и блудниц, воинов и убийц, теней дожей, облаченных в золото, и шептавшихся по углам простолюдинов. Голуби взмывают в небо из-под ног с упоением гоняющегося за ними ребенка, стайка туристов делает групповое «селфи» фотоаппаратом, закрепленным на выдвижном штативе, на фоне Дворца дожей, а в кадр то и дело попадают торговцы, продающие футболки с символикой «Манчестер юнайтед» и «Барселоны». Гондольеры даже не утруждают себя рекламой своих услуг, ведь любой дурачок, согласный заплатить большие деньжищи за неспешную прогулку по венецианским каналам (оперная ария за отдельную плату), сам к ним подойдет. Гондольеры пережили чуму и пожары, завоевания и упадок. Переживут и туризм.
Я зашла в пару гостиниц и, несмотря на наплыв туристов, довольно легко нашла себе номер. Женщина за конторкой портье косо посмотрела на предложенные мной наличные, но деньги – всегда деньги, скоро зима, так что ладно, небольшой номер вверх по узенькой лестнице, по скрипящим половицам, под островерхой крышей, откуда можно протиснуться на балкон, который угрожающе прогибается под ногами. Я спросила ее, как пройти к ближайшему супермаркету, и она снова косо поглядела на меня, окончательно потеряв надежду при виде одинокой женщины, заплатившей наличными и отказавшей себе в сомнительном удовольствии ощутить атмосферу ужина в Венеции за бешеные деньги.
– Попробуйте дойти до Каннареджо, – бросила она, едва сдержавшись, чтобы не прибавить: в номере не есть.
В Каннареджо я нашла супермаркет с автоматическими дверьми и яркой вывеской, нехотя втиснутыми в дом богатого купца шестнадцатого века. Я взяла фрукты, две пары носков, плитку шоколада, батон хлеба, а когда пошла платить, то обнаружила, что кошелек у меня пуст, там всего лишь несколько монет, посмотрела на сидевшую за кассой женщину и сказала:
– Извините. – После чего схватила свою добычу и бросилась бежать.
– Полиция, полиция! – завопила она, но никто не кинулся мне вслед, и через несколько улиц я перешла на шаг, тихонько приблизилась к паперти церкви какого-то святого, возведенной кем-то в честь чего-то – в Венеции такие вещи перестаешь замечать – и принялась за похищенную еду.
Мне нужны были деньги, но единственное в городе казино едва ли годилось для того, чтобы считать там карты. Десять евро за вход, маленькие ставки, и сама атмосфера намекала на то, что надо радоваться тому, что оказался здесь, в старейшем казино Европы – наверное.
Я попыталась «пощипать» по карманам на многолюдных извилистых улочках рядом с площадью Сан-Марко, но успела стащить лишь пару бумажников, когда «конкурирующая фирма», парень с девушкой, совсем еще дети, облажалась в соседнем переулке, и кто-то заорал: «Держи вора!» Тут же сбежалась полиция, и проклятые дилетанты испортили мне всю охоту.
Я переплыла на трамвайчике в Лидо, новый район с машинами и яхтами, курортными гостиницами, летними пляжами, местечком для богачей, пресытившихся горами полотен эпохи Возрождения, бессчетными Тицианами с телами, пузырящимися от мышц, с белыми и синими покровами над грудями и пенисами, намеренно откинутыми туда порывом стыдливого ветерка.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:31
Плечи у Филипы поникли, взгляд снова уперся в пол.
– Мне хотелось… – начала она и умолкла. Затем снова: – Мне хотелось быть… конечно, сейчас это глупо.
– Совершенной? – предположила я.
– Нет! Совсем нет, никогда! Я просто хотела… Я хотела отличаться. Мне хотелось, чтобы мне нравилась та, кто я есть. – Снова умолкла, наклонив голову набок, копаясь в собственной памяти, перекрывая все запросные каналы. – Вам нравится та, кто вы есть? – спросила она, упершись взглядом куда-то вдаль, в невидимое.
– Я… не знаю. Одно время мне казалось… [слова делаются сложными, я пытаюсь в них разобраться и]… Мне казалось, я была недостойна.
– Недостойна? Чего?
– Всего. Что моя жизнь бессмысленна. Я двигалась из одного места в другое, брала, что хотела, делала, что нравилось, притворялась, кем мне хотелось, и это было… хорошо, хорошо, как только может складываться, когда ты… но никакого смысла. Или значимости. Недостойная жизнь. Достойный в смысле уважаемый. Гордый. Жизнь на благо. Себя. И других.
– А теперь?
Я задумалась, выпрямив спину и прижав руки к бокам.
– Байрон назвала меня просвещенной. Она думала, что если мир забывает меня, я нахожусь за его пределами. Свободная от его уз, хозяйка своей жизни, душа – порождение лишь меня, не подчиняющаяся… визгу. Но мир визжит на меня, чтобы я стала той, кем не являюсь. По-моему, она ошибалась. И ошибалась во многом. Но к тому же… ошибалась не так сильно, как могли ее заставить слова и цифры.
Филипа кивнула – чему, сама не знаю.
– Я вела не очень достойную жизнь, – наконец, произнесла она. – Я пришла к соглашению с ничем.
– Это не…
– Это правда, – просто ответила она. – Ребенком я вызывала разочарование у отца, затем у брата и, наконец, у самой себя. Мне постоянно твердили, какая я гениальная и выдающаяся – не те, конечно же, кто что-то для меня значил, но все же достаточное количество людей, так что слова эти обрели определенный вес. И своей гениальностью я создала инструменты, чтобы совершить конец света. Это слишком много, это ошибочно? Уничтожение, разрушение, проклятие, смерть. Однако глупо позволять кому-либо произносить слово «гений», разве только в мультфильме. Я создала устройство, напрочь уничтожающее разум тех, кто им пользуется, превращающее их в нечто чуть большее, чем интернет-мемы, ходячие маркетинговые символы, очеловеченные рекламные плакаты, продающие нам тот секс, ту одежду, те машины и тот отдых, которых требует рынок. Клуб ста шести – это сборище клонов, физических и умственных, сырья для скальпеля хирурга и моих процедур. Я не сомневаюсь, что они счастливы. Самокопание, сомнения, метания, эмоциональная хрупкость не свойственны идеальным людям. Вы говорили с кем-нибудь из Клуба ста шести? Они могут мгновенно ответить на любой вопрос дешевой банальностью из ежедневника. У вас умер отец? Он отправился в лучший мир. Потеряли работу? Будь сильным – если веришь в себя, то найдешь выход. Ушел муж и забрал детей? Ты с этим справишься, и благодаря внутренней стойкости и любви к детям ты победишь. Мир сузился до избитых афоризмов и сказочек. Я видела их, программы брата, прочесывающие Сеть. «Как справиться с беспокойством: удалите из своего рациона будоражащую пищу. Ешьте клубнику». У совершенных людей, видите ли, всегда есть решение любой проблемы. Но что делать, когда слова бессильны? Правда: убийцу иногда не находят. Правда: иногда забирают детей и бросают вас одну. Правда: бедность – это тюрьма. Правда: нас всех настигают старость и болезни. Мы поступаем просто ужасно, мы программированием выбрасываем это из человеческого мозга. Процедуры делают счастливыми всех, кто их проходит, а счастье всегда сексуально, не так ли? Счастливый, счастливый, сексуальный, счастливый, красивый, сексуальный, секс, счастливый, красивый, счастливый, сексу…
По ее лицу текут слезы, в голосе слышится что-то дикое. Тысячу раз она глядела на свое отражение в зеркале и твердила себе эти слова, тысячу раз пыталась их разорвать, сказать себе: нет-нет, все не так, смотри, смотри сама, ведь все же есть луч надежды. И снова: полный провал. Осталась лишь правда.
Я неуверенно подошла к ней, бессильно опустив руки. Что совершенные мира сего делают, увидев слезы?
Как утешить человека – четыре шага:
1. Положить руку ему на плечо.
2. Выразить сочувствие и понимание. Даже если вам кажется, что он поступил неправильно, не вините его.
3. Подумайте о себе, поставьте себя на его место. Напомните ему, что вы никогда его не оставите.
4. Прежде чем уйти, спросите, не хочет ли он о чем-нибудь поговорить. Смотрите ему в глаза.
Я положила ей руку на плечо, и она вздрогнула.
Я крепко сжала руками ее голову, запустив пальцы в волосы, а она обняла меня за талию и немного поплакала, я молчала, а она плакала.
Чуть позже слезы ее унялись, но она меня не отпускала. Соленая жидкость впитывалась в мою блузку, и я обнимала ее, все было хорошо.
– Когда я танцую, – промурлыкала я, чуть покачиваясь и обнимая ее, – меня зовут Макарена. Все хотят меня, но не добьются, так что все сбегаются танцевать рядом со мной.
Ее пальцы вцепились мне в поясницу, она меня по-прежнему не отпускала, но позволяла мне напевать, двигая ногами в такт со мной, но не поднимая головы.
– Хей, Макарена!
Я осторожно повернула ее, и она крутанулась с покрасневшим и распухшим лицом, затаив за слезами улыбку.
– Я понимаю, почему вы мне понравились, – всхлипнула она, утерев лицо рукавом.
– Мы могли бы помочь друг другу.
– Разве?
– Я знаю Байрон. Я увидела ее фотографию на презентации в Ниме, потому-то сюда и приехала. Я знаю, кто она и что делает.
– Вы можете ее разыскать?
– Могу попытаться.
– Матисс этого не смог.
– Она скрывается от него, а не от меня.
– А что, если она поступает правильно?
– Что скрывается?
– Что разрушает «Совершенство». Что, если мысль не свободна? Что, если память – это тюрьма, а общество – ложь? Иногда я оглядываюсь вокруг и слышу лишь визг, визг, визг. Что, если вы и есть просвещенная?
Я впилась каблуками в пол, поняла, что слова у меня куда-то пропали, так что просто показала на спящих на белоснежных койках пятерых пациентов – самое красноречивое объяснение из всех, что у меня нашлось.
– Мой брат не снимет «Совершенство» с рынка, – выдохнула она. – Оно слишком дорого стоит. Но если Байрон его взломает…
– Погибли люди, – ответила я. – Возможно, «Совершенство» и чудовищно, возможно, процедуры… Но я воровка, и мы можем найти другой выход.
– Когда вы уйдете, я вас не запомню.
Я сняла браслет и вложила его ей в руку.
– Верьте мне. Я могу вам помочь.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:02
– Ну и ладно, – пожала она плечами. – Мне кажется, что в ваших действиях есть определенный смысл.
– Действительно?
– Конечно. «Совершенство» разрушает человеческую душу. Вы знаете, что я когда-то помогала детям с мозговыми травмами снова учиться говорить? Это было до того, как Рэйф превратил меня в чудовище.
– Вы не…
– Я убила человечество, – поправила она меня с необыкновенной легкостью, не успела я рта раскрыть. – Я дала людям инструмент для изъятия всего порочного, скверного и горького, а выходит, что остается лишь область маркетинга. Конечно, я и Рэйфа в этом виню – он выбирал и задавал параметры, он решил, что «Совершенство» – это мечта рекламодателя. Если бы ваша Байрон смогла убить Рэйфа, возможно, это и прекратилось бы, однако я в этом сомневаюсь. Думаю, она, наверное, тоже это знает. Похоже, скорее всего из-за этого в ваших действиях есть смысл.
– Вы можете все это исправить? – спросила я. – Можете сделать их… лучше?
Она метнула на меня удивленный взгляд.
– С чего это вдруг мне этого захочется?
Она выдернула руку из моих пальцев. Я шагнула назад, и теперь Филипа смотрела мне в глаза, жестко и дерзко.
– Мою работу, – ровным и спокойным голосом объяснила она, – нужно уничтожить. Это абсолютно необходимо. Я благодарна вам за то, что вы похитили «Совершенство». У меня появилась надежда на то, что однажды все это закончится.
Я посмотрела на лежавших на койках спящих людей, услышавших некие слова и сошедших с ума, потом снова на Филипу, увидела в уголках ее глаз проблески безумия, повернулась к двери, чтобы уйти, убежать отсюда подальше.
– Матисс решил найти вас почти так же твердо, как он хочет разыскать Байрон. Он желает убедиться и показать, что вы реальны. Если он вас найдет – если Рэйф вас найдет – мне кажется, вы можете закончить свой жизненный путь на секционном столе. Прошу вас, будьте осторожны.
Я остановилась, взявшись пальцами за ручку двери.
– А вам разве тоже не хочется узнать, что у меня внутри?
– Да. Конечно, хочется. Но вы человек из плоти и крови, и пусть ваша особенность вызвана искусственными или естественными факторами, она… нечто исключительное. В Токио я подарила вам свой браслет. У меня нет воспоминаний о вас, но я могу делать выводы на основании имеющихся данных. Иногда познание происходит без помощи слов, считывание ситуации, которую нельзя поверить искусственными постулатами логики. Слова иногда лишь усложняют дело. Числа проще, но они черно-белые. Мысль… ограничена, мы никогда не видим ее по-настоящему. Но с вами я увидела, как улыбаюсь. Я… я иногда заставляю себя улыбаться, потому что этого и ожидают люди, улыбнитесь, улыбнитесь, улыбнитесь в объектив без конца, потому что это то, чего… но с вами это казалось реальным. Мне кажется, что на несколько часов вы, наверное, стали моей подругой. А даже если и нет, вы все равно человек, по-прежнему исключительный в своей человечности, а человек – это вид, который теперь находится под угрозой.
Я было открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли, я так и стояла перед ней, как кукла, завороженная ее взглядом.
Затем она добавила:
– Вас ищет Лука Эвард.
Слова эти вырвались у нее так легко и просто, что совершенно застали меня врасплох. Она заметила это: мое легкое покачивание на каблуках, сжавшиеся пальцы при упоминании его имени, и какой-то момент напряженно соображала.
– Его выгнали из Интерпола, – прибавила она, – а Матисс взял его на работу.
– Почему?
– Он доложил своему начальству, что воровка, которую он выслеживал, обладала способностью быть забываемой. Ему кажется, что он вполне мог с вами переспать. Это правда?
– Вы записываете наш разговор? – ответила я вопросом на вопрос.
– Нет. Но это нечестно, в том смысле, что вы хотите сказать мне что-то, что я наверняка забуду, что… но я ведь все это забуду, так что продолжайте. Кто-то из нас может сегодня получить поучительный опыт.
– Я переспала с ним.
– Правда? Почему?
– Он… он единственный из всех мужчин, которых я когда-либо встречала, кто проявил ко мне интерес.
– Я уверена, что это неправда, – фыркнула она, повернувшись к пациентам, снова отбросив глупую мысль, а Филипа из тех, у кого нет времени на глупые мысли. – Вы такая красивая.
– Филипа… – Слова застряли у меня в горле, я провела языком по внутренней поверхности рта, пытаясь снова найти их. – Филипа. Ваши процедуры могли бы сделать меня запоминающейся?
Удивление, затем столь же быстрое неприятие, она энергично замотала головой.
– О, нет-нет-нет-нет. Это совсем не так.
– Я встретила такого же, как я, мужчину из Нью-Йорка, только я его запомнила, и он был совершенным…
– Абсолютно нет. Ваша особенность… возможно, биохимия, какого-то рода ингибитор… или биоэлектрической природы, устройство… поле, да, возможно, некое генерируемое поле, должно быть искусственным в данном случае, когда вы выбираете, но процедуры? Нет, совсем нет. Они не делают ничего… хирургического.
– Вы – ученый, я говорю вам то, что видела.
– Не будьте… – начала она, потом умолкла и чуть отстранилась. – Вы поэтому похитили «Совершенство»?
– Отчасти да. Но процедуры изменили Паркера, они сделали его… Я думала, возможно, процедуры без «Совершенства»…
– Это просто набор идей и клише, вот что они на самом деле. Усиленные препаратами при помощи электротерапии, но все же только мысли. Если бы я могла вас запомнить, то смогла бы изучить, сделать записи, мы смогли бы… вам этого не хочется?
Она заметила в моем лице что-то, что я не сумела скрыть.
– Байрон меня уже изучала.
– И что же она выяснила?
– Не знаю. Она говорила, что сделает меня запоминающейся, но… было стихотворение, которое она читала, от клинка разрывается грудь, нужен покой невозможный… – Я запуталась в словах, дыхание иссякло. Хей, Макарена!
– Программирование, – выпалила Филипа совершенно равнодушным тоном. – Непродуманная концепция. Рекламодатели нас программируют, видишь картинку идеального пузырька, думаешь о красивых женщинах. Видишь изображение кроссовок, думаешь о сексе-сексе-сексе-сексе, сексе всегда, низкоуровневая манипуляция, но процедуры – они глубже, гораздо глубже. Тяжело контролировать последствия, тупое похмелье от дурацких представлений о гипнозе, это совсем не то, не так все работает, необразованность и наивность. В мозгу приблизительно восемьдесят пять миллиардов нейронов, и мы можем представить это красиво, очень красиво, но представление не есть понимание, не есть сила, от него ученым просто очень хорошо!
Она резко развернулась, воздев руки кверху, академик, столкнувшийся с вялыми процессами, женщина, чья жизнь, каждый вздох вел ее туда, где, как ей казалось, ей хотелось пребывать, но по прибытии лишь обнаружившей, что это совсем не то, что она себе представляла. Молчание. Мои пальцы скользили по изгибам ленты Мёбиуса на запястье, вертя ее вверх-вниз, вверх-вниз.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:22:40
Она забормотала совсем невнятно, ее взгляд ускользал куда-то вне поля моего зрения, я крепко держала ее, стараясь не выпускать.
– Филипа, – прошептала я. – Я могу помочь. Что, черт подери, здесь происходит?
– Хотите посмотреть? А люди внутри вас забудут? Забудут, что я была с вами? – Легкое хихиканье. – Рэйф будет просто вне себя!
– Там есть камеры видеонаблюдения?
– Нет.
– Тогда да, все всё забудут.
– Хорошо. Хорошо, хорошо!
Она схватила меня за руку, коснувшись пальцами браслета, который подарила мне много месяцев назад, и потащила меня к двери.
Стены, перекрашенные в горохово-зеленый цвет. Скрипучие полы, покрытые крапчатым линолеумом. Высокие потолки, люстра из латуни, висящая чуть косо в большом зале. Пальто, брошенные на комод у входа, крючков или вешалок нет. Персонал: по большей части молодежь, несколько руководителей средних лет, изумленно таращившихся на Филипу, тащившую меня по коридору.
– Это моя подруга! – рявкнула она на какого-то мужчину, оказавшегося у нас на пути. – Она эксперт.
Поворот, у двери стоит каталка. Когда-то здесь стоял шум болтовни французских богачей или царила тишина, в которой усыхали состоятельные жены, пока их мужья ускользали в места и постели потеплее. Возможно, во время Второй мировой войны тут квартировали немецкие солдаты, велев семейству или смириться, или убираться прочь. Или нет, наверное, нет, так далеко на юг немцы не проникли. Вероятно, здесь находился очаг скрытого сопротивления, где по воскресеньям собравшиеся мужчины и женщины приглушенными голосами говорили об отцовских ружьях, по-прежнему спрятанных под половицами.
Как тут все превратили в медицинский центр, переделали под покровом ночи, я не знаю, но факт оставался фактом. Большой зал, в котором прежде, наверное, танцевали, теперь преобразился: шесть коек вдоль стены, пять из них заняты. Их обитатели были красивы даже во сне, даже с трубками в венах и с электродами в черепах, даже с большими очками на глазах и датчиками, закрепленными на торчавших наружу языках, совершенно явно красивы, красивы по-хирургически. Пять спящих красавцев и красавиц, трое мужчин и две женщины, Луиза Дюнда на койке у окна, глаза закрыты, волосы разметались по белой подушке – спящая принцесса.
За ними наблюдали две медсестры и врач, удивившиеся при виде меня, но почтительно поглядевшие на Филипу, сказавшую:
– Можно нам поговорить наедине?
Филипа Перейра-Конрой, хотя и не ее брат собственной персоной, но все-таки член своего клана. Они удалились.
– Филипа… – снова начала я.
– Все они совершенны, – объяснила она, обводя спящих плавным жестом руки. – Германия, Испания, двое из Франции плюс еще из Италии. Девять в Америке, восемь в Китае, четыре в Индии, один в Индонезии, три в Австралии. Рэйф сказал – поставь все на место, это твои машины, вот ты и поставь все на место, улучши, прямо как бац – и атом расщепили за месяц, прямо как яблоко упало с яблони – плюх, и…
– Филипа…
– Он кричал на меня. Обычно он смеется, а не кричит. Это вы сделали? Вы похитили исходный код, с кодом это можно сделать – я не сержусь. У меня бы так не получилась, я никогда бы не посмела, но а если сработает? Если Рэйф отменит процедуры, тогда это хорошо, вот так и должно… так это вы?
Задав вопрос, она не смотрела мне в глаза, держала спину прямо, повернув голову в сторону спящих. Храбрость: мужество, бесстрашие, отвага, героизм, дерзость, удаль, дух, смелость, доблесть.
Нужна храбрость, чтобы не смотреть на женщину, которой боишься, когда обвиняешь ее в убийстве, и по-своему – да – Филипа тоже меня боится.
Я осторожно взяла ее за руку, а она уставилась в пол.
– Я этого не делала, – сказала я. – Я похитила «Совершенство» для другого человека.
Ее взгляд быстро взлетает вверх, словно она на задании.
– Для кого?
– Она называла себя Байрон.
– Байрон? Ах, да, конечно – женщина, которая убила нашего отца, – кивнула она куда-то в пространство. – Матисс мне о ней рассказывал.
– Матисс…
– Его настоящее имя Джон, разве вы этого не знали? Но он занимается всеми этими шпионскими делами. Я думала, он явно ошибается насчет Байрон, все было так глупо на словах… – Легкий кивок головы, другая мысль для другого времени. – И поэзия, да? Они все слышали что-то, что дало толчок перемене, процедуры, понимаете ли, эволюция от базового нейролингвистического программирования, но лучше, гораздо лучше. Мысль есть ассоциация, вы закрепляете понятие – красота – повторяете, повторяете, повторяете, пока оно не становится истиной, ты можешь стать красотой, ты – красота, красота, красота, красота, красота…
Я крепко схватила ее за руку, и она умолкла так же быстро, как и заговорила, поднимая голову, потом опуская, крутя ей, словно не могла управлять своими действиями.
Мы немного постояли в тишине, глядя на спящих.
Затем, очень тихо, она продолжила:
– Понимаете, «Совершенство» взломали. Я валялась у Рэйфа в ногах, просила, умоляла его прекратить, но он ни в какую. Это стоит слишком много денег. Начнется паника, если это отменить, так что увези тела куда-нибудь подальше и поставь все на место по-тихому, поставь на место! Утрата доверия клиентов. Очень малая доля, статистическая погрешность, отдельные случаи, а вовсе не массовое явление. Не просто «Совершенство», а данные, собранные с помощью «Совершенства», маркетинг, разумеется, доступ к телефону, электронной почте, параметрам поиска, данным о местонахождении, кулинарные пристрастия, шопинг, путешествия, амбиции, стремления – он продает это за баснословные деньги, встроенная в приложение скрытая и явная реклама, прически, одежда, отдых, обувь, журналы, макияж. Он велел мне возвращаться в лабораторию и все исправить. Иди и чини, сказал он. Чини эти свои игрушки. Какое-то время я думала, что это я все натворила, что я во всем виновата. Мне казалось, что мои процедуры породили все это. – Рука, обводящая зал, голова снова опущена, теперь ей стыдно. – Но я проверила еще раз и обнаружила взлом. Два месяца назад кто-то влез в процедуры, скрытые в красоте, красоте, красоте, красоте, красоте. Трудно найти, трудно исправить. По-моему, это и сводит людей с ума.
Факт. Вот проблема, вот истина.
Ты – красота, ты – красота, ты – красота…
Повторение делает нечто истиной.
Ты – красота, ты – красота, ты – красота…
Это нельзя повторить по-своему перед пятью спящими телами в каком-то доме во Франции. Я нормальная, я нормальная, я нормальная, я нормальная…
На какое-то время воцаряется молчание.
Наконец я сказала:
– Я его похитила. Но вот этого… я не делала. – Мои слова мертвы еще до того, как я их произнесла.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»