– Именно так вас станут запоминать, – объяснила она, когда мне помогали залезть на выдвижной стол МРТ-томографа. – Мы выясним, как вы функционируете.
Внутри аппарата через огромные наушники включили успокаивающую музыку. Я закрыла глаза, увидев почти вплотную прилегающий кожух, и вспомнила тесный ящик в Стамбуле, когда начался пожар, и холод воды в Гонконге, когда я туда прыгала. Помимо воли дыхание у меня участилось, и я еще сильнее зажмурила глаза и принялась считать мышцы на каждом пальце ноги, капилляры в пальцах рук, щелчки механизмов и постукивание двигавшихся магнитов. Я считала вспыхивающие и пляшущие точки под закрытыми веками, а потом, когда движение огоньков в темноте сделалось слишком беспорядочным и трудным для отслеживания, снова начала считать вдохи и выдохи и, обнаружив, что дыхание сделалось ровным, я успокоилась.
Когда меня вытащили из цилиндра, врач ненадолго – но лишь ненадолго – удивился, увидев меня. Он помнил, как поместил пациента внутрь аппарата, поскольку он, разумеется, провел последние сорок минут за исследованием моего мозга, но за это время мое лицо успело расплыться, и ему лишь удалось растерянно выпалить, после того, как я заговорила:
– О, да вы англичанка?
В своем списке Байрон вычеркнула слово «МРТ».
* * *
Проба спинномозговой жидкости.
Колени к груди.
Крепче.
Подбородок вниз.
Позвоночник изогнут, распялен, хорошее слово – «распялен»; растянут, расширен – по-французски «выпуклый, протуберантный» от латинского protuberare: набухать, выпячиваться
вводимая игла причиняет жуткую боль
боль – это мое тело
просто что-то телесное
иглу ненадолго оставляют во мне, пока спинномозговая жидкость как-кап-кап из межпозвоночной пазухи в маленькую пластиковую чашечку.
Байрон внимательно наблюдает, а я смотрю на нее, и ее лицо вообще ничего не выражает.
Вечером Байрон отправилась на очередные встречи по другой своей работе, своей настоящей работе: по «Совершенству», только по «Совершенству».
– Вы собираетесь за мной проследить? – спросила она. – У меня тут записано, что вам нравится за мной следить.
– Не в этот раз, – ответила я, сворачиваясь калачиком на гостиничной кровати.
Она кивнула без особой уверенности и оставила меня в покое.
Прогулка по Форт-Мейсону после заката. Здесь можно с почти полной уверенностью представить, что находишься в европейском городе: низкие жилые дома, окрашенные в бледные пастельные цвета, велосипедисты, петляющие между машинами, деревья гинкго, готовые осыпать свои вонючие плоды, каштаны, усеянные колючими шариками, дети, прыгающие через трещины в тротуарах. Какая-то женщина собирала деньги на приют для животных.
– Каждый год мы получаем больше двух тысяч животных только из района большого Фриско! – воскликнула она, тряся жестяной банкой у меня под носом. – Это собаки, избиваемые владельцами, кошки, выбрасываемые из машин, питомцы, которых мучили, морили голодом и бросали умирать. Покалеченные, беззащитные животные, виновные лишь в том, что доверились людям. Мы делаем для них все, что можем, но иногда попадаются настолько изувеченные как физически, так и морально, что их приходится усыплять. Но в этом году, с вашей помощью, мы сможем опустить уровень эвтаназии всего лишь до одного процента. Это сотни прекрасных, верных и любящих созданий, которые получат второе рождение и новый дом!
– А почему люди так плохо обращаются со своими питомцами? – спросила я.
Она покачала головой.
– Милочка, я сама многие годы задаю себе этот вопрос, и каждый раз, по-моему, все ближе к ответу. Я понимаю, что это очередная печальная история о печальном человеке. Если честно, я никак не могу понять, что заставляет человека мучить существо, которое его любит, которое нуждается в его заботе, и надеюсь, что никогда этого не пойму. Хотите познакомиться с Салли?
Салли, бурого окраса псина с заживающими шрамами на ребрах, спине и шее, смотрела из-за ног хозяйки огромными влажными глазами, и когда я протянула ей руку, шагнула вперед, чтобы обнюхать и прижаться ко мне тощим телом.
– Ее хозяином был адвокат из Форест-Хилл. Он мог насмерть переспорить любого городского судью, но когда приходил домой, то просто срывал всю злость на Салли. Понимаете, у нее были проблемы с мочевым пузырем, а этот парень, по-моему, не понимал, что нельзя заставить животное слушаться одним лишь криком, нужно любить, нужно набраться терпения, нужно сделать так, чтобы оно само все поняло. Однажды он набросился на нее с кухонным ножом, а потом бросил истекать кровью за пятнадцать кварталов, но она нашла путь домой, и городские службы нашли ее умирающей на лужайке. Мы вообще-то не должны слишком привязываться к попадающим в приют животным, но вот с Салли я просто не могла сказать «нет».
Салли глядела на меня, выжидающе стуча хвостом по земле, и я задумалась, помнят ли меня животные так, как это не удается людям, может, у них мозги как-то по-другому работают. Сказать ли об этом Байрон? Станет ли она потом препарировать собачий мозг, как и мой, чтобы узнать, что там тикает внутри?
Я дала женщине двадцать долларов и какое-то время просидела на корточках, пока Салли совала мне лапы в руки и облизывала пальцы, а я все гадала, могу ли остаться здесь навсегда – нет, не могу, – и пошла дальше.
Электроэнцефалограмма. Впрыскивают радиоактивное вещество и наблюдают, как оно циркулирует в моем теле. Я неделю писала синькой.
Врач пробормотал:
– О, Господи, я не… Ну, конечно же, да, тысяча извинений, я, наверное, на что-то отвлекся…
Медсестра спросила:
– Вы ведь новенькая, так?
Профессор нейрохимии воскликнул:
– Нет, я был один! Потом вы вошли в кабинет, здесь никого не было, я бы запомнил…
Студент-когнитолог задумчиво рассуждал:
– У нас нет модели. У нас просто нет модели, у нас даже нет рамок, чтобы попытаться заключить в них модель, и мы не знаем, откуда начать с подобным случаем…
Когда я ждала в коридоре, пациент, сидевший через два кресла от меня, вздохнул:
– Вчера у меня было двенадцать тысяч баллов, а сегодня уже одиннадцать тысяч, и я не знаю, почему. Как вы думаете, я теряю баллы из-за радиотерапии?
Байрон объявила:
– Мы делаем успехи, уверяю вас, я знаю, что они не ощущаются, но исследования Филипы, процедуры, ваш мозг – мы выясним, как она это все проделывала, мы найдем способ сделать вас запоминающейся…
Она, конечно же, повторялась. Все всегда повторяются, когда я рядом.
Ночью в… где-то во Фриско. Может, в районе Мишен. Мексиканские тако. Я устала, чуть подвыпила, горели фонари, на губах – привкус острого перца, приятная боль, напоминающая о том, что по моему телу бежит кровь, считаю пульс: тук-тук, тук-тук, тук-тук…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:15:53
Байрон ахнула при виде меня, плотнее завернулась в полотенце, тряхнула головой и сказала:
– Подождите.
Потом вернулась в ванную, вышла оттуда в халате и добавила:
– Может, нам надо было взять два отдельных номера?
– Боитесь, что вас застанут разгуливающей голышом, – предположила я.
– Трудно совместить достоинство и старость, особенно когда забываешь, в чьей компании находишься.
– Вы захотели номер на двоих, чтобы иметь возможность наблюдать за мной, – вздохнула я. – Вы боитесь того, что когда меня не видите, я не реальна.
Она не ответила, а я отвернулась от зеркала и легла спать.
Глава 62 Я проснулась и увидела Байрон, сидевшую в ногах моей кровати. Тетрадь была раскрыта, и она заполняла страницы новыми записями, вопросами и воспоминаниями. В руке она держала салфетку, на которой я нацарапала свои условия. Пробивающиеся в комнату лучи восходящего солнца, калифорнийская мечта, идеальный климат, апельсиновые деревья и виноградники, богатство и вода – все это, возможно, было в прошлом. До засушливого сезона, исторической первозданности и спятившего мира.
И вновь, на несколько секунд, ее почти чувственный взгляд, вытянутые пальцы, скользящие по моему лицу.
– Когда я проснулась сегодня утром, мне показалось, что я приехала сюда одна, потому что хотела наведаться в Беркли.
– А что там, в Беркли?
– Зародыш, ядро моей команды. Моей целью по-прежнему остается разрушить «Совершенство», заново переписать все процедуры, но чтобы это сделать… в университете есть несколько перспективных кандидатов.
– Вы собирались вот так вот набрать их? Подойти и заявить: «Привет! Я хочу развалить «Совершенство» изнутри – вы подпишетесь на это?»
– Конечно, нет. Прикрытие под благотворительные фонды, якобы корпоративные собеседования – мне это не в новинку. – Она отмахнулась от моего вопроса легким взмахом руки, словно бабочка вспорхнула. – Когда я включила ночник, то увидела вас и вспомнила, что писала о вас, но даже этого едва ли оказалось достаточно. Это поразительно, как сознание придумывает историю для заполнения места, предназначенного вам, просто поразительно.
Мне вдруг стало не по себе – я подтянула одеяло к самому подбородку, а она сказала:
– Я… поищу что-нибудь на завтрак. Дам вам немного побыть одной.
В тетради у себя она записала: Женщину, которая будет с тобой завтракать, зовут Хоуп. Она та, кого ты не можешь запомнить.
Сделав это, она встала, заложив страницу в тетради пальцем на случай, если чернила размажутся.
Неделю ничего не происходило. Байрон занималась своими делами. Она ездила в Беркли, разговаривала с каким-то людьми в тихих закутках кафе, долго сидела за ноутбуком. Читала газеты. Ждала телефонных звонков, на которые всегда отвечала, выйдя из номера.
– Я думала о вас, – задумчиво произнесла она. – Однако планы уже начали выполняться до того, как я узнала об этой вашей особенности.
– Как вы разрушите «Совершенство»? – спросила я, когда однажды вечером она вернулась со встречи с человеком, имя которого отказалась назвать. – Что вы с ним сотворите?
В ответ на это она открыла файл у себя на ноутбуке. Документ с моей флэшки, украденный у «Совершенства». По дисплею бежали имена – тысячи, десятки, сотни тысяч – мужчин и женщин со всех уголков света. Рядом с каждым – дата рождения, домашний адрес, собственный капитал, ежегодный доход, ежегодные расходы, кредитный рейтинг, текущий рейтинг на «Совершенстве» и выпадающие меню для дополнительных данных. Передвижения за последние два месяца согласно отчетным файлам GPS с их мобильных телефонов. Родственники, друзья, члены семьи со ссылками на странички в «Фейсбуке» и с маленькими желтыми флажками напротив тех, кто тоже пользуется «Совершенством». Количество поглощенных калорий, сделанные по кредитной карточке покупки, посещенные рестораны, случайные связи во мраке ночи, последние три фильма, приобретенные по Интернету на сервисе «видео на заказ», наиболее часто посещаемые веб-сайты, пятьдесят последних отправленных текстовых сообщений, сто последних электронных писем, размер обуви, размер брюк…
– Достаточно, – сказала я, когда она наобум выбирала людей в ноутбуке. – Довольно. И что «Прометей» делает со всей этой информацией?
– Конечно же, продает ее. А вы как думали?
– А что вы с ней сделаете?
Ее губы сжались в тонкую нитку.
– Этот список содержит имена всех, кто в настоящий момент пользуется «Совершенством». У меня нет времени обращаться к каждому из них индивидуально, чтобы открыть всю правду, так что я поставлю спектакль.
– Какого рода спектакль?
– Это зависит от того, – задумчиво протянула она, – как пойдут дела в следующие несколько месяцев.
Я снова полюбопытствовала на следующее утро, а потом еще и вечером, за завтраком и за ужином, но как-то раз она сказала:
– Я, кажется, записала, что вас волнует то, что я стану делать с «Совершенством» теперь, когда вы его для меня украли. Вас это волнует?
– Нет, – соврала я, мгновенно залившись пунцовым румянцем и ощутив, как у меня в ушах бешено заколотилось сердце. – Вовсе нет.
Она кивнула, сделала пометку в тетради, и больше я об этом не спрашивала.
Жуткий страх. Ужас. Может быть
…экстаз?
Разве это чувствуешь, когда тебя помнят?
Разве это… то мгновение, когда Байрон выспрашивает меня о чем-то, что я сказала или сделала, о чем-то, что она по-своему может запомнить как сделанное мной… разве так ощущаются последствия?
Я бегу в гору наперегонки с трамваем, и на какую-то секунду мне кажется, что я действительно могу его обогнать.
Но вот Байрон сказала:
– Я думала об этой вашей особенности. И в голову мне пришли две-три мысли.
И все изменилось.
Частное отделение в частной больнице – а интересно, в Америке какие-нибудь другие есть? Платная медицина предполагает дрянной кофе, секретаршу, встречающую вас возгласом: «Эй, привет!» и временем ожидания десять минут.
Врач с редеющими седыми волосами, тщательно зачесанными на веснушчатом черепе, с невероятно длинными пальцами, кончавшимися блестящими наманикюренными ногтями, в кожаных туфлях и переброшенным на шею ярко-синим стетоскопом поприветствовал нас, как заглянувших на огонек старых друзей, и проводил в свой кабинет.
Все разговоры вела Байрон. Магнитно-резонансная томография, исследования спинномозговой жидкости, пробы ДНК, проверка функции щитовидной железы, исследования глаз – список обследования, который она для меня составила, был длинным и в некоторых случаях включал довольно болезненные вещи.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:15:39
На таможне нас разделили, но Байрон не выпускала из рук телефон, следя за фотографией и припиской, гласившей: Ты встретишь эту женщину на выдаче багажа. Не уезжай без нее.
Она с трудом высматривала меня в толпе, так что я сама к ней подошла.
– Невероятно, – выдохнула она. – Вы то и дело становитесь невидимой. Вы существуете только в настоящий момент, а потом ваше лицо поглощается памятью.
– Ну что, пойдемте? – предложила я в ответ.
Сан-Франциско. Когда-то испанский, затем мексиканский, потом на короткий период времени город-государство, прежде чем, наконец, войти в состав США. Город, окруженный другими городами, стоящими на берегу моря. Его почти целиком разрушило страшное землетрясение 1906 года, но то, что уцелело, сделалось в глазах американцев историческими реликвиями, и таксист, который вез нас через мост в Окленд, непрерывно жаловался, что принадлежавший ему домик в Сан-Рамоне – цены в Сан-Франциско он не потянул – был построен в незапамятном 1949 году.
– А разве это плохо? – спросила я, глядя на распростертые под нами синие волны.
– Мэм, – фыркнул он в ответ, – это просто кошмар. Местное начальство говорит, что если у тебя дом постройки до пятидесятых годов, нужно содержать его в исторической первозданности.
– А что это значит?
– Это значит, что нужно весь его перекрасить в тот цвет, который он имел при постройке, чтобы соответствовать исторической эстетике. Ну, мы так и сделали – это стоило целое состояние в том смысле, что выкрасить его может один человек, который держит монополию на рынке – и вы знаете, какого цвета был дом в сорок девятом году?
– Нет, не знаю.
– Светло-персикового. Вот вы верите? Я восемь лет прослужил в морской пехоте, по воскресеньям веду класс по бейсболу, дети смотрят на меня, как на образец, и каждый вечер я возвращаюсь в этот дом светло-персикового цвета, будь он неладен.
Я кивнула и улыбнулась.
– Я не очень-то смыслю в политике, – задумчиво протянул он, – но когда увидел, какого цвета должен быть дом, вот тогда и понял, что наша страна спятила.
Мы остановились в гостинице в Окленде, стоявшей на вершине холма и выходившей окнами на море. Кипарисы с бурыми жесткими листьями тихонько покачивались вокруг пустого бассейна. Жена хозяина, развалившаяся рядом с грязной плиткой в откидном кресле в бикини и темных очках, сказала:
– Извини, дорогуша, но сейчас у нас засушливый сезон.
Двое детей, семи и пяти лет, жалобно глядели, стоя на краю бассейна, где должна плескаться вода.
– У Руфи сегодня день рождения, но она дуется потому, что праздновать будут вечером у бабушки, а она хотела пригласить друзей сюда, но сюда их звать нельзя, верно, Руфи, потому что мама с папой работают.
С этими словами женщина снова разлеглась в кресле, прилепив под подбородком кусочек фольги, чтобы тот отражал свет на ее аккуратно округленные ноздри.
Ее муж, с усами и покрытым сосудистой сеткой красным носом, спросил нас:
– На двоих или два отдельных номера?
– На двоих, – быстро ответила Байрон, – если вы не возражаете.
– А вы родственницы?
– Хоуп такая душка, – ответила Байрон, приобняв меня одной рукой за плечи. – Даже не знаю, что бы я без нее делала.
Столкнувшись с двусмысленной улыбкой пожилой дамы, что еще оставалось делать мужчине, кроме как улыбнуться в ответ и протянуть ей ключи?
Байрон нерешительно произнесла:
– Если я приму душ…
– Вы меня забудете, но я по-прежнему останусь здесь.
– Я начинаю понимать это как совершенно захватывающую перспективу. Я могла бы научиться радоваться постоянному удивлению от того, что всякий раз обнаруживаю ваше присутствие.
Я улыбнулась и ничего не ответила, а она, отправившись мыться, оставила дверь ванной чуть приоткрытой, словно это имело какое-то значение.
Я смогла вынести всего несколько минут местных новостей.
– Мне не нужно, чтобы из Вашингтона мне указывали, чему должны учиться мои дети. Мне не нужно, чтобы жирные столичные коты тратили мои деньги на то, чтобы учить меня, что так и что не так у меня в семье, что мне носить в заднем кармане, нож или пистолет, и как следить за своим здоровьем! Это моя жизнь, и какого черта они в нее лезут?
– Мэм, можно спросить, как вы относитесь к абортам?
– Я считаю, что каждая жизнь священна.
– Вы верите в то, что правительство имеет право законодательно регламентировать то, что женщина может делать со своим телом?
– Так, погодите-ка, что-то вы тут делаете, что-то делаете…
– Мэм, я просто пытаюсь…
– …А я честно с вами говорю, честно обсуждаю то, что очень важно, а вы пытаетесь превратить все это в…
– …Должны ли женщины выбирать…
– Наше правительство потратило мои деньги на обучение детей, которых я даже ни разу не видел, чему-то такому, о чем я даже не знаю…
Я переключала каналы, щелчками прорываясь сквозь сплошные полицейские драмы и мыльные оперы, пока не наткнулась на новостную программу о различных гаджетах, где двое мужчин и ослепительно красивая женщина обсасывали самые последние технологические игрушки, и, конечно же, ну, разумеется, там присутствовало…
– …«Совершенство» – итак, Кларисса, ты ведь его опробовала, верно?
– Ну да, Джерри, да, и это абсолютно сенсационно! Я не только чувствую позитивный настрой на большую целеустремленность, действительно пытаясь достичь того, кем я хочу быть, но и получаю просто фантастическую награду за свои постоянные усилия. Это не просто обновленное приложение по стилю жизни, это обновление меня самой…
Я выключила телевизор и легла лицом вниз на односпальную кровать. Одеяло было тонким, но можно было постелить еще в зависимости то того, стоит ли жаркий, солнечный калифорнийский день или прохладная калифорнийская ночь, когда с моря дует ветерок, а с гор тянет холодком. Над кроватью висела подушечка с вышитой надписью «Дома – лучше всего». На прикроватной тумбочке под лампой с зеленым абажуром лежала Библия. В самой тумбочке кто-то оставил рецепт жаренных на рашпере ребрышек и бутылку «кока-колы». Выслушайте внимательно слово мое и объяснение ушами вашими. Вот, я завел судебное дело; знаю, что буду прав.
Я стояла перед зеркалом в спальне, изучала свое лицо, глаза, проводила пальцами по коже, таращилась на свое отражение и гадала, почему я его запоминаю.
Зачем я здесь оказалась?
Шум воды в ванной стих.
Я считала пакетики с сахаром, выстроившиеся в баночке рядом с чайником.
Кнопки на пульте от телевизора.
Зажигавшиеся в городе огни, когда садилось солнце.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:32
…думала, что я все контролирую.
А разве нет? – спрашивает она, отпивая из спрятанной под одеждой фляги. (Наверное, воду: мне снится, что виски.)
По-моему, нет. Я выбирала. Что-то делала, куда-то ездила, оставила след на песке. Не контролировала себя. Украла эти дурацкие бриллианты в припадке ненависти. Стала охотиться за «Совершенством», потому что оно разозлило меня. Смотрела на Рейну и ничего не видела. Приехала в Корею, и меня нагнули. Ничего не контролирую. Не могу остановиться. Не вижу себя. Не знаю, откуда я и куда двигаюсь. Лишь «сейчас» – вот все, что у меня есть. Если закрою глаза, как ты думаешь, забуду ли я свое лицо?
А вот теперь ты и впрямь дуришь, укоризненно сказала мама. Да не просто дуришь, а накручиваешь себя так, что потом не выпутаться.
Мам?
Что?
А что если во всем лишь моя вина? Что если я забыла… а это что-то сделанное мной? Человек на другом краю света смотрит на мою фотографию и видит мое лицо. Я не невидимка, но потом он отводит взгляд, и он уже меня забыл. Люди заполняют пустоты, ищут способ увидеть меня, не боясь этого, но это все ложь, сплошная ложь, родители меня забыли, ты меня забыла, весь мир меня забыл, а что если дело во мне, если это моя вина?
Воля – внутри тебя!
Под усыпанным звездами ночным небом Кореи, стоя босыми ногами на песке пустыни, моя мама рассмеялась.
И что из того? – спросила она. Ты станешь кричать на солнце за то, что оно светит, и на ветер за то, что он дует? Ты проклянешь море за то, что оно бьется о берег, и огонь за то, что он обжигает? Хоуп Арден, мне казалось, что я воспитала тебя гораздо лучше. А теперь возьми-ка себя в руки и продолжай жить.
Я думала над ответом, но отвечать не хотелось, так что я снова открыла глаза, чтобы увидеть настоящее, ночь, почувствовать холод и услышать тишину, а потом все сидела и думала ни о чем.
Я – Хоуп.
Я – воровка.
Я – машина.
Я – живая.
Я – никчемная.
Я – праведная.
Я – ничто из этого.
Никакие слова не могут вместить меня.
Когда утром Байрон спустилась вниз, я все еще сидела на улице.
– Вот и хорошо, – задумчиво протянула она, увидев меня устроившейся на шатком пластиковом стульчике прямо у двери. – На прикроватном столике я нашла записку от самой себя, где говорится, что мы вас нашли, но я не думала, что это будет правдой.
– Вы встретили меня вчера, – объяснила я, когда она растирала руки от еще не рассеявшегося утреннего холодка. – Это все есть в записи.
– В моей записке говорилось, что вы были не уверены, останетесь или уйдете.
Я пожала плечами.
– Ваши помощники заснули. Я было подумала уйти, но решила остаться.
– Это… хорошо. Очень хорошо. Вы мне вчера говорили, какой чай пьете?
– Самый простой, черный, крепкий, с молоком.
– Я забуду это к тому моменту, когда войду в дом?
– Да – если вы только все это не записываете, а потом не забудете воспроизвести.
– Наверное, вам что-то заказать в ресторане – сущий кошмар.
– Я люблю шведский стол, – ответила я, поднимаясь со стульчика и направляясь к двери. – И еще суши-бары, где тарелки ползут, как на конвейере.
Глава 61 Мне выдали новый паспорт.
Подвезли до аэропорта.
И каждый шаг записывала Байрон или кто-то еще.
У Байрон была тетрадь с записями четким и разборчивым почерком. На каждой странице новая мысль фиксировалась изящными буквами, начертанными черными чернилами серебристой перьевой авторучкой.
– Это одна из моих маленьких слабостей, – объяснила она, катая ее между пальцами.
Я быстро пролистала тетрадь, следя за ходом ее мыслей, когда мы ехали в машине в международный аэропорт Инчхона.
Следит ли за мной _why?
Откуда у _why взялся этот номер?
Почему я плыву на этом пароме?
Как я решила приехать в эту гостиницу?
– Это все до того, как мы поужинали? – спросила я ее.
– Да. Гостиница меня очень насторожила. Я помню, как взбиралась на холм с большой целеустремленностью, но, закрыв дверь в спальню, осознала, что понятия не имею, зачем я отправилась туда, в это местечко, в этот номер. Ни в телефоне, ни в компьютере у меня не было никаких сообщений, ничего, обосновывавшего эти решения, это время и место.
– Я поражена – большинство людей что-то выдумывают.
– Когда живешь одна, нужно развивать строгий критический подход.
Наши взгляды не встретились, и я опять обратилась к тетради.
– А потом вы получили мое приглашение на ужин?
– Да.
Я перевернула страницу – вот оно: записи вдруг пошли яркими прописными буквами, в каждой из которых сквозил ужас.
ЗАЧЕМ Я ЗАПИСАЛА 59 МИНУТ РАЗГОВОРА, О КОТОРОМ НЕ ПОМНЮ, БЫЛ ЛИ ОН ВООБЩЕ?
– Мне казалось, что вы двинетесь дальше, – вздохнула я. – Так почти все делают.
– А вы явитесь в поисках гонорара – процедур – позже?
– Таков был мой план.
Байрон кивнула, забрала у меня тетрадь и аккуратно написала:
Уай верит, что процедуры смогут сделать ее запоминающейся.
– Это ведь так, не правда ли? – задумчиво спросила она, поднимая на меня взгляд. – Я об этом уже спрашивала? Каждый раз при разговоре с вами меня беспокоит то, что я повторяюсь.
– Все повторяются, – ответила я. – Мне как-то безразлично.
Самолетом до Сан-Франциско. Мы сидели рядом, но в какой-то момент даже Байрон заснула, да и я тоже. Проснувшись, она удивленно уставилась на свою салфетку, на которой было написано:
Ты летишь в Америку с Уай. Она – сидящая рядом с тобой женщина. Ее зовут Хоуп.
– Вас зовут Хоуп? – спросила она.
– Да.
– Мы, разумеется, говорили об этом десяток раз.
– Меньше, чем вы думаете, но я уверена, что все еще впереди.
– Поразительно. Я помню, что лечу с кем-то, кого забываю, но не могу вспомнить, что это вы.
– Люди помнят произошедшее с ними, а вы записываете все важное. Вот таким образом вы помните, зачем летите. Вы забываете меня, мое лицо. Весьма впечатляет то, что ваша методика позволяет вам столько запоминать.
– Вы просто поразительная, – выдохнула она, протянув руку и погладив меня по щеке, как мать, успокаивающая ребенка. Или, может быть иначе: хозяин, гладящий горячо любимого питомца. – Вы просто невероятная.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:20
пойду лучше баланс делать
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:08
Где-то за двадцать с лишним километров от Тэгу мы остановились в маленьком городке с блочными домами постройки 1960-х годов, жавшимися к ступенчатому склону горы. Небольшое здание со светло-желтыми стенами и крытой розовой черепицей крышей выходило окнами на бурную горную речушку, весело бежавшую по мелким гладким камешкам. Черно-белая кошка рассматривала нас с края стены, а лежавший под ней сонный пес, серый и без ошейника, открыл один слезившийся глаз, поглядел сначала на нас, потом на кошку, затем снова на нас и, не найдя ничего интересного, снова заснул.
Водитель первым вышел из машины и тотчас же зажег сигарету, куря ее долгими затяжками, прислонившись к капоту. Мужчина и женщина вылезали медленно, не желая отводить от меня взгляды дольше, чем на несколько секунд. Я последовала за ними, и холодный воздух немного разогнал тошноту у меня в желудке. Спокойно. Я – холод. Я – мое застывшее лицо.
Байрон жестом пригласила меня войти, я последовала за ней.
Коридор, выстланный тростниковыми ковриками, где можно оставить обувь. Набор тапочек разных размеров, украшенных яркими пластиковыми бусинками. Лестница, ведущая наверх к неизвестным комнатам, на стене – фотография далай-ламы, с улыбкой подписывающего книгу фломастером. Дверь в гостиную, одновременно служащую кухней: подушки на полу, телевизор с плоским экраном у стены, газовая плита, набор книг на корейском и английском. Путеводитель по здешним местам.
Гостевой туристический дом, рассчитанный на недолгое пребывание.
Байрон жестом указала мне на подушку, села напротив меня, неловко подвернув под себя ноги и хрустнув тазобедренным суставом. Женщина подала ей телефон, который включили на запись и положили между нами. Мужчина установил на треноге цифровую видеокамеру.
– Вот такая ситуация, Уай, – наконец сказала Байрон. – Один из нас все время будет находиться рядом с вами. Все разговоры будут записываться на видео. Можно предложить вам чаю?
– С удовольствием.
– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя хоть как-то стесненной.
– Возможно, вы напрасно все это затеяли.
– Мне нужно понять, кто вы.
– Я воровка.
– Мне нужно понять вашу сущность.
– Удачи вам, – пожала я плечами.
На плиту поставили чайник. Из шкафа достали три одинаковые чашки. Вопрос: зеленый чай или красный?
Зеленый чай Байрон, красный – мне, спасибо. Покрепче и с молоком, если оно есть.
Мы с Байрон молча пили чай, она не сводила с меня глаз.
Я сказала:
– Вы знаете, что если я уйду, вы меня никогда не найдете.
– Вы же здесь, так ведь? Вас когда-нибудь… извините за выражение, но подходит лишь оно… обследовали?
– Врачи не запоминают, кто я.
– У меня есть связи.
– Я не подопытная крыса.
– Значит, вы не до конца серьезны в своем стремлении к тому, чтобы вас помнили, – просто ответила она. – Если это и вправду так, тогда вы правы – вы можете уйти, и мы почти наверняка никогда вас не найдем. Но вы меня тоже никогда не найдете, это я вам обещаю.
С этими словами она встала, все еще глядя на меня.
– Вам захочется спать, – произнесла я. – Когда вы заснете, то все забудете.
– Я знаю, чего хочу от всего этого, – прозвучал ее ответ. – А вы?
Она ушла, а я осталась.
* * *
Мгновение в ночи.
Я сидела, скрестив ноги, прямо перед камерой.
Мужчина наблюдал за мной, а я смотрела, как он наблюдает.
Байрон, спящая наверху.
Женщина, спящая в другом углу комнаты.
Сменяясь, они вели наблюдение, чтобы запомнить.
Каждый раз, когда кто-то из них просыпался, то удивлялся моему присутствию, но они всегда оставляли себе записки: она – это _why, тебе нужно стеречь ее, не забывай.
Каждые три часа они ставили новую видеокамеру, просто направленную на меня и все записывающую.
В два часа ночи мужчина задремал.
Я смотрела, как его голова тихонько поникла, а свет все горел, а камера все записывала, и ждала, пока в уголке его губ не соберется слюна, готовая вот-вот потечь. В темноте за окном я слышала отдаленный шум шоссе и близкое журчание речушки. Я встала, выключила камеру, налила себе еще чашку чая, взяла ее и вышла на улицу, чтобы полюбоваться звездным небом.
Глава 60 Я вспоминаю Рейну бин Бадр эль-Мустафи.
В голове у меня неотступно вертится вопрос: должна ли я была знать? Должна ли была заметить ее боль, могла ли сделать хоть что-нибудь, чтобы ей помочь?
Очевидные ответы: конечно, нет. Не дури.
Даже если бы ты что-то и сделала, она бы этого не запомнила. Ты говоришь добрые слова, внушаешь ей, что все будет хорошо, что она красивая, замечательная, уже совершенная, как она есть. И может, она улыбнется, рассмеется и на мгновение забудет о лежащей на кушетке Лине и о «Совершенстве» в ее телефоне…
воля к успеху – внутри вас!
…а потом отвернется, и все слова твои – пыль, ветром гонимая, и все твои дела ни черта не значат, и она умрет.
Я иду по токийским улицам, вспоминая слова давно умершего императора-философа Марка Аврелия (121–180 н. э.), автора «Рассуждений». Вот что изрек император: Не смерти должен бояться человек, но того, что никогда не начнет жить.
И еще: Ты обладаешь властью над мыслями своими, а не над происходящим вовне. Пойми это – и обретешь силу.
Среди его зафиксированных с меньшей тщательностью заявлений встречается фраза о твердой решимости уничтожить языгов в Германии. Геноцид врагов Рима представлялся вполне разумным военным решением: история всегда не так проста, как в кино.
Как же я здесь оказалась?
По-моему, в какой-то момент я, наверное, сделала выбор, хотя кажется, что он был намного честнее, если можно так выразиться, чем решения, принятые вокруг меня, а я действовала таким образом, который можно описать как
Я закрываю глаза и вновь, как всегда, вижу маму, идущую по пустыне, только теперь она оборачивается, чтобы взглянуть на меня, следующую за ней по пятам, улыбается и спрашивает: почему так злишься, лепесточек?
Я облажалась, мам. Облажалась целиком и полностью.
А что так?
Я думала, что стану жить. Думала, что стану дисциплиной, жизнью, живущей, машиной, всем, что я есть, всем без остатка, живущей, дышащей, побеждающей мир, побеждающей это поганое забывание, плевать на мир, плевать на память, думала, что стану богиней солнца, паломницей, крестоносцем, думала, что я…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:44
не надо так быстро, я не успеваю читать(((((((((
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:43
– Оттого, что я старею. У меня прекрасная память, но тонкие нюансы можно уловить при втором или третьем прослушивании.
– А как вы меня узнали?
– У меня есть ваше фото.
– Этого… обычно недостаточно.
– Я часами вглядывалась в него, но как бы напряженно ни присматривалась, не могла вас запомнить. Поэтому я запоминала слова. Я разработала мнемотехнику для схватывания вашего описания, и запомнила процесс запоминания. Пол, рост, возраст, цвет волос и прическа, цвет глаз, одежда – просто слова, бесполезные без лица, но в данном случае, возможно, достаточные. Вы не используете гипноз? – недоверчиво спросила она.
– Нет.
– Вы меня чем-нибудь опоили?
– Нет. Вы видели меня, – ответила я. – А потом забыли.
– Как?!
– Я же сказала: просто так получается.
– Это невозможно.
Она перевела взгляд на двух стоявших у меня за спиной туристов.
– Вы помните, как я закрывала глаза? Вы помните, что эта женщина стояла здесь? – спросила она.
– Да, мэм, – ответила женщина.
– Да, мэм, – произнес мужчина.
В их английском слышался какой-то легкий выговор, возможно, американский.
– Они находились со мной в физическом контакте, – объяснила я. – Глаза у них были открыты, и я не исчезла из их кратковременной памяти. Люди забывают лишь тогда, когда заканчивается разговор. Вы тоже забудете этот момент, хотя у вас и останутся записи.
Она медленно кивнула. Вопросы за вопросами, и ни один из них не представлялся точным. Мы стояли минуту, затем две. Теперь две минуты превращаются в три, затем в четыре, и я понимаю, что Байрон считает. Она медленно считает с шестидесяти до одного, а потом снова так же, используя ритм чисел для упорядочения своих мыслей, для подавления шквала гипотез, всех этих «вероятно» и «может быть», невозможного и допустимого, доказанного и необъяснимого, сводя мысли в точку лишь к данному моменту и тому, что должно произойти. От понимания этого у меня в глотке вспыхнул смешок, который я успела подавить, прежде чем он вырвался, и мы продолжали ждать.
Шестьдесят и еще шестьдесят. Затем, как будто время – ничто, как будто ветер не дул, и настоящее не сделалось прошлым, она подняла на меня взгляд и незатейливо спросила:
– Если я попрошу вас отправиться со мной, вы согласитесь?
– Наверное, нет.
– Я не причиню вам зла.
– Вы можете и не вспомнить этого своего обещания.
– Прошу вас, поедемте со мной.
– Нет. Рано или поздно вам захочется спать, а когда вы уснете, вы все забудете.
– Я запомнила наши разговоры в онлайне.
– Я оставляю запоминающиеся свидетельства. Вы запомните чтение написанных мною слов – исчезают лишь мое лицо и мои действия.
– Значит, я забуду этот разговор, но если вы его расшифруете и перешлете мне электронной почтой, я его запомню?
– Вы запомните расшифровку – это разные вещи.
– Вам нужны процедуры.
– Да.
– Тогда, как вы говорите, у вас два варианта: или отправиться к Филипе и позволить ей стереть вашу душу, или остаться со мной.
Моря размывали сушу. Вулканы вздымались из центра земли, расплавленный базальт превращался в камень, оседал пепел, мир вращался. Луна прибывала и убывала, прибывала и убывала, замедлялась на своей орбите и уплывала в космос. Солнце расширялось и краснело, могилы усопших превращались в ископаемые окаменелости.
– Есть хочется, – ответила я. – Вы случайно не знаете, здесь где-нибудь продают сандвичи?
Глава 59 Ее помощникам удалось раздобыть где-то внедорожник и подогнать его по грунтовой дороге к небольшому дворику за пещерой на вершине холма. С обочины дороги можно было почти разглядеть море, полоску чуть посерее у самой линии горизонта. Внизу под порывами ветра колыхался лес, вверху неслись тучи, спеша куда-то на восток, оставляя за собой тонкие рваные завитки.
В салоне машины пахло какой-то химией, которую используют прокатные компании. На спинке каждого сиденья красовалась моя увеличенная фотография с надписью одним и тем же твердым почерком, гласившей: Она – это _why.
Водитель, мужчина в бейсболке и больших круглых темных очках, ждал у автомобиля, держа зажженную сигарету двумя пожелтевшими пальцами. На его тощей груди под порывами ветра колыхалась футболка с символикой клуба «Манчестер юнайтед». При нашем появлении он выбросил окурок, молча кивнул и запрыгнул на водительское место. Я устроилась сзади, между Байрон и женщиной, и ничего не сказала.
Мы ехали молча, пока у водителя не зазвонил телефон, и он раздраженно ответил, прижав его подбородком. Звонила его мама узнать, все ли у него хорошо. Да, все хорошо, конечно, у него всегда все в порядке. Ну, это она уже слышала… Мама, я на работе… Ну, конечно же, сыночек, я просто хотела тебе сказать…
Водитель сбросил вызов. Мы снова ехали молча, Байрон не спускала с меня глаз.
В какой-то момент сидевший впереди мужчина отвел взгляд, зачарованный видом окружавшего нас леса, а когда оглянулся, то ахнул, увидев меня. Его напарница резко посмотрела ему в лицо, а он что-то пробормотал по-корейски о правде и памяти – больше я не разобрала.
Затем женщина прищурилась и посмотрела в сторону, возможно, намереваясь отвлечься самое большее на минуту, но забыла, что специально переключила внимание, так что когда она оглянулась пять минут спустя, у нее перехватило дыхание, и она вцепилась в ручку над дверью, уставившись на меня, словно боялась, что вылетит с сиденья.
Потом она перекрестилась.
Перепись населения в Южной Корее в 2005 году: двадцать два процента буддистов, двадцать восемь процентов протестантов и католиков. Однако в демографическую методику вкралась ошибка: никого не спрашивали, относятся ли они к конфуцианцам, поклоняются ли своим предкам или же ищут истину у шаманов. В этом уголке мира совершенно нормально молиться и Иисусу, и Гуаньинь, являющимся, возможно, проявлениями одной и той же сущности, только в различной форме.
Я без улыбки взглянула на Байрон, которая ничего не сказала. Она не сводила с меня глаз, тем самым не позволяя себе разрушить уверенность в моем присутствии.
У стоявшей на шоссе станции техобслуживания мы остановились, чтобы перекусить гамбургерами. Сандвичей мы не нашли, а сами гамбургеры оказались горячим компромиссом между биг-маками и пибимпапами, но все же это была хоть какая-то еда. Байрон ела молча, пока мы ехали, и лишь когда подчистила все до крошки, а я почти слизала с пальцев острый соус, она спросила:
– Чем вы живете?
– Ворую, – ответила я. – Я первоклассная воровка.
Казалось, на этом все ее вопросы исчерпались.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:21
На следующее утро я встала в пять часов, а в шесть услышала, как у нее прозвенел будильник. За завтраком я сидела за несколько столиков от нее, вышла вслед за ней на улицу, села в поезд до Бульгук-донга, глядела, как она обозревает пустые дороги с тихими белыми гостиницами по сторонам, ведущие к храму на вершине высокого холма. Город для туристов, где гостиницы предлагают обслуживание на корейском, японском, китайском, русском, английском, французском, немецком и испанском языках. Одинокий супермаркет для немногих оставшихся тут местных жителей, туристическое агентство – круглое здание с покатой крышей, сидящая внутри женщина, протянувшая Байрон листовку и сказавшая:
– Вы проделали очень долгий путь, чтобы попасть сюда.
Полупустая автостоянка, немощеная желтая дорожка между деревьями, ведущая вверх. Я шла в пятнадцати шагах позади Байрон, поднимаясь к спрятавшемуся на вершине холма храму Бульгаска, объявленному министерством туризма «корейской исторической и живописной достопримечательностью номер один», не забудьте посетить туристический центр (недавно открытый) и пещеру (священную, притаившуюся среди холмов). Буддистская свастика, вырезанная на древнем срубе, деревья с красной осенней листвой, склонившиеся над застывшими прудами, где плавают древние парчовые карпы, за одним из которых с любопытством следит серый котенок, предвкушающий ужин.
На извилистой тропке, ведущей к пещере, не было людей, кроме нее и меня, взбиравшихся вверх. Через километр с лишним – каменная скамья слева, вырезанный в скале символ бодхисатва, бегущая река, качающиеся на ветру деревья.
Пара корейских туристов, спускающихся вниз, обвешанных рюкзаками и с большим фотоаппаратом, улыбнулись Байрон, проходя мимо нее, и кивнули в знак приветствия. Мне они тоже улыбнулись и продолжили спуск. Я слушала звуки их шагов по листьям и гравию у себя за спиной, мерное шуршание камней, катившихся вниз из-под их ног, и прошла еще три-четыре метра, прежде чем поняла, что их шаги смолкли. Я оглянулась через плечо, а они стояли, глядя на меня и по-прежнему улыбаясь вежливыми, заинтересованными улыбками. Я шагнула в сторону, увидев впереди Байрон, неподвижно стоявшую спиной ко мне, опустив взгляд. Я зашагала было дальше, но остановилась. Она обернулась, держа в руке телефон. На дисплее была моя фотография.
– Ой! – сказала я, пока она изучала фото и мое лицо, сравнивая одно с другим. – И снова здравствуйте, – добавила я, глядя через плечо на теперь уже, возможно, совсем не туристов, поскольку было что-то особенное в том, как они двигались и как смотрели.
– Здравствуйте, Уай, – ответила Байрон.
Тень сомнения, мгновение, когда у меня засосало под ложечкой, но голос остался ровным:
– Здравствуйте, Байрон.
– Можно спросить, сколько раз мы встречались?
– По-настоящему лишь однажды.
– В Тадохэхэсане?
– Да. Мы вместе ужинали.
– Я так и предполагала. Счет был больше, чем мог бы съесть один человек, хотя я помню, что ела одна.
Двое туристов, теперь уже точно не туристов, были совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки от меня, не то чтобы агрессивные, но и не собиравшиеся уходить.
– А в другие разы? – спросила она.
– Мы разговаривали по телефону в Мокхпо.
– Разве? Я получила текстовое сообщение с указанием сесть на паром, но вас там не было.
– Была.
– А на пароме обратно?
– Тоже.
– А в поезде?
– Да, все время.
– Вы за мной следите?
– Конечно.
– Как?
– В настоящий момент не очень успешно, но это, наверное, все временно.
– Как в… почему я вас не помню?
– У меня есть одна особенность.
– Какая такая особенность?
– Где бы я ни появлялась, люди меня забывают.
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, – просто объяснила я, – что люди меня забывают.
Медленный кивок, чтобы выиграть время на обдумывание. Затем, не спуская глаз с моего лица, она полезла в карман и вытащила еще один мобильный телефон.
– Я записала наш разговор за ужином. Каждое слово. И сейчас тоже все записываю.
Шумящий в кронах деревьев ветер, выведенная на тропинке свастика, символ приносящего счастье или удачу объекта в индуизме и буддизме, символ смерти в Европе и на Западе.
Я перевела взгляд с Байрон на псевдотуристов и обратно, после чего сказала:
– Закройте глаза. Сосчитайте до шестидесяти.
Она стушевалась, но потом закрыла глаза. Я тоже. Я ощутила дуновение ветерка у себя на затылке, уклон тропинки под ногами, летящее время, и мне не нужны были цифры, не надо было думать, время пришло, и я стояла неподвижно.
Я услышала легкий вдох, быстрый и испуганный, открыла глаза и увидела глядевшую на меня Байрон, крепко сжимавшую в руке телефон, ее растрепавшиеся от ветра волосы, открытый рот, прищуренные глаза.
Недолгое молчание. Байрон кивнула, и туристка сняла у меня со спины рюкзачок, но я не сопротивлялась. Она прошлась по его содержимому, проверила мой телефон, ничего там не нашла, потом тщательно меня обыскала, ощупав руки, грудь, ноги, лодыжки, ничего интересного, изучила мой бумажник, паспорт, корешок железнодорожного билета. Оружие не доставали, но мы представляли собой четырех незнакомых людей на лесной тропинке, и я не знала, что спрятано у туристов под их ярко-синими куртками с капюшонами.
И все это время Байрон не спускала с меня глаз. Теперь уже пораженных, не в силах скрыть охватившего ее интереса, пока она не выпалила:
– Как же я вас забываю?
Ее напряженное лицо выражало нечто большее, чем любопытство, чем нахлынувший успех. В своем напряжении оно выглядело почти эротично.
– Просто так получается, – пожала плечами я.
– Пожалуйста, объяснитесь. – Отвращение, обида, ну что за ответ.
– Если бы я знала, то не следила бы за вами.
– Я к этому причастна?
– Разработанные Филипой процедуры сделали запоминающимся единственного из мне подобных, которого я когда-либо встречала. Они стерли его доброту, его ум и его душу, но я могу его вспомнить. Это дает мне два варианта: я могу обратиться к Филипе и умолять ее, чтобы она повторила весь процесс применительно ко мне, за исключением уничтожения моих души и разума. Или же я могу передать информацию вам с ясным пониманием того, что однажды вы совершите для меня то, что я не могу совершить сама, – сделаете меня запоминающейся. Поскольку вы не можете запомнить этот договор за исключением оставляемых им физических свидетельств, я здесь и слежу за вами. Зачем вы записали наш разговор? – спросила я.
Непринужденный ответ, резкий и правдивый:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:10:43
Байрон сложила палочки вместе, потом подняла руки и осторожно переплела пальцы, сознательное действие, физическое напоминание самой себе быть или не быть чем-то еще. Нейролингвистическое программирование: резиновый ремешок на запястье. Вжик – и я нечто другое, вжик – и я спокойна. Она была спокойна, она была само спокойствие.
Вжик-вжик. Что бы я ни делала в этот момент, я в ужасе.
Медленно, понимая или не понимая, нахмурив брови, сжав губы: Байрон обдумывала ситуацию.
Обдумывать: прокручивать в голове. Думать тщательно и осторожно.
Как коротко, как быстротечно цветенье лилий в поле. Мы – как они, о да! Мелькают и летят наши года, Ведь жизнь есть миг, не боле. Может ли знание сдержать слезы? «Подумай», стихотворение, автор Кристина Россетти (1830–1894). Заполняет ли знание то место, что предназначено для фантазий, воображения, мечтаний о друзьях и любви? Заполняет ли дыхание пустоту, где во мне должно быть человеческое, взращенное и вскормленное человеческим опытом, опытом людей? Неужели я ничто больше, кроме этого?
(Поиск по «Гуглу»: идеальная женщина. Губы, как у знаменитости Икс, волосы, как у знаменитости Игрек, муж, машина, дом, кольцо с бриллиантом, молодая, белая, ребенок, может, двое детей – было время, когда мне хотелось стать идеальной, ничто не стояло у меня на пути, потому что не было никого ни вокруг меня, ни позади меня, ни рядом со мной, только я сама, только моя воля, Ницше, воля к власти, христианство, торжество слабости, слова, всегда слова, и мысли, и слова, и заткнись, заткнись, заткнись!!)
Затем она произнесла:
– Быть забытой – значит быть свободной. Вы же это знаете, не так ли?
Легко брошенная фраза, маленькая частичка большого спора. Я услышала эти слова и так сильно врезала обеими руками по столу, что суп выплеснулся через край ее чашки, звякнули приборы, она вскочила на ноги, а я выкрикнула, срываясь на визг:
– Я никогда не была свободной!
Мой голос прозвучал так, что хозяйка чуть присела. Он перекрыл все остальные шумы, так что наступившее молчание заполнило ресторанчик и сделалось оглушительным.
Я – мое дыхание. Я – мое неровное и прерывистое дыхание. Я – ярость. Я – мои слезы. Когда они брызнули? Я – несправедливость, я – проклятие. Я здесь, я реальна, запомни меня, запомни все это, как кто-то может забыть? Как ты можешь глядеть на мои покрасневшие глаза и покрывшееся пятнами лицо, слышать мой голос и забыть меня? Ты вообще человек? А я?
Наконец она сказала исполненным доброты голосом:
– Ну, хорошо.
Я – мои пальцы, вцепившиеся в стол.
Я – стол.
Сооружение из пластика и металла.
Я – холод.
Я – темнеющее снаружи небо.
Я – бьющееся о берег море.
Слезы – всего лишь соленая теплая вода у меня на лице – ничего больше. Химические соединения. Муцин, лизоцим, лактоферрин, лакритин, глюкоза, мочевина, натрий, калий – вот что такое слезы. Биологический механизм смачивания глазного яблока. Любопытный факт: слезы от эмоций несколько отличаются по химическому составу от базальных или рефлекторных слез.
Я – знания.
И тут Байрон повторяет с такой добротой в голосе, пожилая женщина, улыбающаяся мне через стол, возможно, борющаяся с искушением взять меня за руку:
– Ну, хорошо.
Я заставила ее записать условия нашей договоренности.
Уай: по получении базового кода «Совершенства» Byron14 обязуется предоставить Уай, как только это представится возможным, информацию и доступ к процедурам, которые смогут сделать ее запоминающейся.
Подписано обеими.
Никто из нас не высказал предположений, что произойдет в случае нарушения договора. Это было бы неучтиво.
Я сфотографировала салфетку с нашими договоренностями. Она тоже. Затем я заставила ее сфотографировать меня, мое лицо вместе с салфеткой. Она спросила: зачем; я ответила: чтобы запомнить.
Во второй раз она не стала спрашивать, зачем.
Мы доели ужин, и она рассказала мне анекдот про рыбу, когда-то услышанный от одного российского олигарха. Он оказался длинным и на удивление похабным.
Я чувствовала на лице соленые полоски от высохших слез, но это были чьи-то чужие слезы. Я была лишь своим голосом. Я рассказала ей анекдот о патриархе, раввине и мулле.
Она смеялась искренне и от души, а когда принесли счет, она расплатилась, не задавая вопросов, посмотрела на совсем уже потемневшее море и спросила:
– Как мы будем поддерживать связь?
– Я пошлю вам сообщение с инструкциями. Сохраните салфетку как напоминание о наших обязательствах.
– Я вряд ли их забуду.
– Нет, – беззлобно ответила я. – Забудете. Но я помогу вам их вспомнить.
– Мы договорились, хотя я и не понимаю ваших условий.
Мы пожали друг другу руки. На фалангах пальцев ее правой руки ощущались тонкие мозоли, застарелые и размягченные от повторения какого-то действия. Мне стало интересно, есть ли у нее дети, и подумала, что если есть, то они наверняка ее очень любят.
– Вы поразительная женщина, Уай, – задумчиво произнесла она. – Как это ни странно, я рада, что познакомилась с вами.
– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вам еще представится возможность познакомиться со мной вновь.
Я дождалась, пока хозяйка убрала со стола, положила салфетку на стол рядом с флэшкой, вежливо улыбнулась и исчезла.
Глава 57 Чего мне не хватает, когда меня забывают:
• Дружбы
• Любви
• Общества
• Правды
• Понимания
• Перспективы
То, что невозможно делать одному:
• Воздвигать памятник
• Целоваться
• Получать рекомендации
• Играть в покер
• Обсуждать проблемы с другом
Вопрос: стоит ли позволить Филипе ввести электроды мне в мозг, тем самым стирая все особенности того, кто я есть и во что верю, если это позволит мне сделаться запоминающейся?
Я лежу всю ночь без сна, но ответа нет.
Глава 58 Паром обратно в Мокхпо.
Байрон плыла на нем, сидела на том же самом месте, сдвинув брови и положив сжатые в кулачки руки на колени. Спала ли она прошлой ночью? Под глазами у нее залегли темные круги, возможно, ей не давал заснуть шум прибоя.
Пару раз я прошла мимо нее, и всякий раз она выглядела изумленной, поражаясь тому, что наблюдательность ее подвела.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:10:20
Паркер, улыбавшийся мне в Токио. Отказавшийся помочь, когда я чуть не сгорела в Стамбуле.
– Да, – ответила я. – По-моему, зашла бы.
– Филипа создала устройство, которое сделает всех совершенными и одинаковыми. «Совершенство» продает нирвану в электромагните.
Ниродха и магга, освобождение от самсары, окончание буддистского пути о восьми праведных столпах.
– Возможно, это своего рода рай, – задумчиво произнесла я. – Возможно, сто шесть, когда сделаются совершенными, станут к тому же и свободными.
– Возможно, и станут, – ответила она, катая палочки между пальцами. – Свободными от сомнений, тревог, вины, сочувствия, сопереживания и всего, что привносят эти чувства. Станет лишь вопросом времени то, когда процедуры будут применяться не только к членам Клуба ста шести. Они представляют собой хороший подопытный материал: добровольцы, наблюдаемые через «Совершенство». Но Рэйф видит в этом прибыли, и я не сомневаюсь, что все это станет хорошо продаваться. Вы можете представить себе мир, где все проходят процедуры? Можете представить планету, населенную совершенными, улыбающимися клонами?
– Да. Кажется, могу.
– И вам от этого не противно? – задумчиво спросила она, кладя палочки на край тростниковой салфетки с наигранным удивлением на лице. – Это же омерзительное зрелище.
– В мире много чего омерзительного – отчего же вы сражаетесь именно против этого?
– Ах, да, понимаю – а может у меня быть просто на это причина? Защитники окружающей среды борются с изменениями климата, а все же их домашние питомцы пока не утонули в водах талых арктических ледников.
– Так вы не скажете?
– А вы мне скажете, почему выкрали «Куколку» вместе с другими бриллиантами?
– Мне захотелось врезать изнеженным богачам. Мне хотелось их напугать и унизить. У моей подруги – нет, не подруги – было «Совершенство», и ей было очень одиноко, а я этого не заметила, и она умерла, а они все плевать на нее хотели, и я подумала… врезать им. Это у меня стало недолгой утратой профессионализма.
– Мне это представляется вполне достойной причиной.
– Не было это причиной, просто не было. Так вы мне не скажете?
Байрон поддела кусочек кимчи кончиком палочки и не ответила.
Я откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Флэшка лежала между нами, и в какой-то момент я подумала: а не выйти ли мне на улицу, зашвырнуть ее в море, а потом посмотреть, не сметет ли это улыбку с ее лица.
Никто из нас не шевелился. Наконец я спросила, кивнув на флэшку:
– Что вы станете делать с содержащейся там информацией?
– А вы вообразите.
– Нет. Я слишком долго и много чего воображала. Иногда нужно прекратить фантазировать.
– Я подорву «Совершенство», разрушу его изнутри. Я покажу всему человечеству, что это позор и гадость, и никто этого не забудет.
Я вздрогнула, и она засекла это движение, не поняла его, лишь едва заметно нахмурилась. Я облизала губы, посмотрела вниз и в сторону и спросила, глядя в пол:
– А люди при этом погибнут?
– Возможно. – Флэшка лежала между нами, базовый код нирваны, рая без сомнений, мира без страха. Она чуть наклонила голову и вскинула брови. – А это для вас проблема?
– Возможно. Думаю… да.
– Чтобы разрушить «Совершенство», я должна лишить Рэйфа способности продавать его. Чтобы пресечь стремление людей получать процедуры по своей воле, ущерб должен быть значительным.
– Есть способы достигнуть этого, не громоздя горы трупов.
– Может, вы и правы. А может, и нет.
Молчание. Я открыла рот, чтобы сказать, что все это грязь и непристойность, просто смешно, гадко, недостойно – мы недостойны, мы сами недостойны судить, быть, говорить, убийца и воровка, это же смешно, конечно же, смешно.
Но слова так и не пришли.
Вместо них пришла хозяйка. Керамические чашки с супом и лапшой, капустой и жареными потрошками, рыбными фрикадельками и, разумеется, еще кимчи, чтобы пряным огнем забить все вкусы.
Байрон умело орудовала палочками. Она обеими руками подняла чашку и сдула поднимавшийся от нее пар. Выхлебала суп, не пользуясь ложкой.
– Вы сможете скопировать процедуры? – спросила я.
– Если это содержит все токийские данные? Да.
– Вы сможете убрать программирование Рэйфа?
– Зачем?
– В проекте Филипы есть алгоритмы, заслуживающие того, чтобы их оставили. Вы сказали, что все начиналось с речевой дефектологии, с лечения депрессии…
– Как только вы начинаете пытаться перепрограммировать человеческий мозг извне, остановиться уже нельзя, – парировала она резче и жестче, чем, как мне показалось, ей этого хотелось.
– Разве это не является извечным аргументом против любой науки? Генная терапия, ретровирусы, генная инженерия, атомная энергия…
– Из чего мы получили потенциальное средство от рака, урожаи, которые в состоянии прокормить многие миллиарды людей, резистентные к антибиотикам бактерии и ядерную бомбу, – отрезала она. – Я никакой не луддит, но если вся история человечества чему-то нас и научила, так это тому, что мы – дети, и с такой игрушкой нам лучше не связываться.
– По-моему, вы ошибаетесь, – ответила я. – Мне кажется, что в процедурах Филипы есть что-то, что могло бы помочь мне. Я согласна практически со всем, что вы сказали – согласна, что процедуры эти недопустимы и превратились в совершеннейшую мерзость. Но основополагающая технология, какой ее замышляла Филипа, не хороша и не плоха, это просто инструмент. Мне кажется, она поможет мне стать кем-то, кем я уже очень давно не являюсь, и мне нужно знать, есть ли у вас способности и возможности распаковать эту информацию, или же мне придется вернуться к Филипе, чтобы получить то, что мне нужно.
Удивление, искреннее и неподдельное, отразилось у нее на лице. Я повысила голос, и хозяйка таращилась на нас из другого угла ресторанчика. Байрон поставила чашку на стол, положила рядом палочки, какое-то мгновение собиралась с мыслями и, наконец, выдохнула:
– Вам нужны процедуры?
Я выпустила воздух, больно давивший на стенки желудка, и ответила:
– Да.
– Во имя Господа, зачем?
Ужас, негодование, непонимание меня и себя самой. Может, она решила, что начала меня понимать, а теперь обнаружила, что так глубоко ошиблась?
– Затем, что люди меня забывают, – ответила я. – И я очень давно одинока. Пока меня это устраивало. Все шло нормально. У меня были свои… свои правила. Бегать, считать, гулять, говорить, получать знания, постоянно что-то узнавать, заполняя пустоты, предназначенные для других вещей вроде… вроде работы или друзей, или… но все было нормально. Все шло хорошо. Потому что именно это надо было сделать… а потом я увидела Паркера. Единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка, запомнила его слова, запомнила, как записывала их и читала – но не запомнила его самого. Однако он прошел процедуры. И теперь я его помню.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:09:56
Она депрограммировала фобии, помогала застенчивой женщине выступать пред собранием ей равных, и все это с помощью науки. Для Филипы легче заниматься наукой, нежели, мне кажется, чем-то более «человеческим». Затем Рэйф взял ее продукт и переопределил конечные цели. Успех более не являлся целью преодоления навязчивой тревоги – процедуры планировалось предлагать членам Клуба ста шести, чтобы помочь этой новой элите стать чем-то большим. Рэйф задался вопросом, какие модели поведения будет… сексуальнее усиливать. Что именно его клиенты могут захотеть купить. Он нашел совершенство. Совершенство, определяемое глянцевыми журналами и мыльными операми, кинозвездами и индустриальными магнатами. Совершенно очаровательные. Совершенно рафинированные. Совершенно уверенные. Совершенно амбициозные. Совершенно чудовищные – вы зашли бы так далеко?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:09:09
– Важный. Уважаемый. Имеющий заслуги или ценность. Обладающий качествами, заслуживающими признания и внимания.
– А разве мы недостойные? – спросила она, перекатывая кончик керамической палочки между указательным и большим пальцами правой руки. – Разве мы лишены добродетелей? Разве мы не великодушны с друзьями, не добры к незнакомцам, не умелы в нашей сфере деятельности, не надежны при уплате за жилье, не нежны с детьми, не бросимся тотчас же звонить в «Скорую», когда увидим, что человека сбила машина, не задумываемся над своими словами и поступками? Разве мы недостаточно достойны? Разве мы уже не совершенны? Совершенны сами в себе? Совершенны в том, кто мы есть?
– Мне не к кому применить и не с кем сравнить эти качества.
– Вы верите в Бога?
– Нет.
– Но у вас есть глаза, суждения?
– Да, я вижу мир, но у меня нет никого, с кем бы я могла сравнить свое видение его.
– Ну, конечно же, есть. У вас есть слова друзей и незнакомых людей. У вас есть рассуждения и мотивы. У вас есть критическое мышление, которое можно развить до невероятной степени. Короче, вам не нужно, чтобы мир говорил вам, какой следует быть. Особенно если мир твердит вам, что вы плохи, с какой стороны ни глянь.
– Я воровка, – произнесла я, и впервые с… не уверена, с какой поры… слова эти прозвучали без гордости. Почти… злобно, наверное.
И снова легкое пожатие плечами: подобные вещи не имеют для нее значения.
– Живи мы в другое время, в вашу честь, возможно, слагались бы баллады. А в наш век ноль целых семь десятых процента населения владеет сорока восемью процентами мировых богатств. Так что воровка – такое ли тяжкое обвинение?
– Да, – выпалила я, удивившись собственной горячности. – Если бы я крала, возможно, ради дела, если бы крала ради чего-то стоящего…
– Стоит жить, – поправила она меня, – когда альтернатива – это смерть. Жизнь драгоценна.
– Но Матеус Перейра умер.
– А его дети создали «Совершенство». Жизнь – штука сложная. Она отвергает математическую упорядоченность или чашу весов справедливости и правосудия.
Я наклонилась над столом, сплетя пальцы и положив подбородок на сведенные руки.
– А почему бы не убить Филипу? – спросила я. – Она же создала «Совершенство».
– Тогда уж лучше убить Рэйфа – он превратил его из научного проекта в то, что он мог бы продать. Филипа всегда была испуганным ребенком, она думала, что сможет запрограммировать людей, чтобы те стали умнее, добрее и храбрее, потому что этих качеств она как раз и оказалась лишена. Рэйф приметил ее работу и трансформировал в некий алгоритм, делающий богатых еще богаче, а бедных еще беднее, отделяющий «их» от «нас» и получающий прибыли от человеческой неуверенности в себе. Он создал Клуб ста шести.
– Элиты всегда существовали. Три четверти членов британского кабинета министров – миллионеры. Пробиться на место в конгрессе Соединенных Штатов стоит в районе десяти миллионов долларов. В Клубе ста шести нет ничего нового.
– Ничего, кроме процедур.
У меня перехватило дыхание. Она заметила это, заметила, как я отчаянно пыталась это скрыть, и мне это не удалось, и улыбнулась моим потугам. Я понимаю, что боюсь – очень боюсь – этой Byron14.
– Расскажите мне о них.
– А сами вы что наблюдали?
– Здесь у вас все, что Филипа когда-либо создала для «Совершенства», – ответила я, похлопав по флэшке. – Код приложения, имена людей, которые этим приложением пользовались, научные изыскания и методики по процедурам – и к тому же по бросовой цене. Скажите мне то, что я хочу знать.
Вздох, немного переигранный, и она откинулась на спинку стула. Это то, что она хочет раскрыть, не получая ничего взамен. Маленькая правда, которая, возможно, заглаживает большую ложь.
– Процедуры были разработаны Филипой Перейра. Неуклюжий и неловкий ребенок, наказываемый за свою неуклюжесть и неловкость, отчего, разумеется, она становилась еще более неуклюжей и неловкой. Сейчас она выработала хороший навык это скрывать, однако это всего лишь… алгоритм, скажем так. Рутинное действие, освоенное по порядку, когда она пытается просчитать свой путь по жизни. Я бы сказала, что она очень одинока.
По-моему, это так.
(Вы мне незнакомы. Так это вы?)
(Как же она разволновалась, когда встретила меня в последний раз.)
– Дальше, – выдохнула я.
– Она изучала мозг и мыслительные процессы. Семья разрешила ей это: нет смысла посвящать сестру в тонкости бизнеса, который целиком отходил к брату, – однако ее исследования становились все дороже и сложнее. Семья не совсем понимала, над чем она работала, пока она не прогорела, вложив в работу слишком много своих средств. Это произошло… два или три года спустя после смерти отца. Рэйф помог ей выпутаться, однако он куда более бизнесмен, нежели брат. Ценой стали ее исследования. Она, разумеется, согласилась. Для нее не имело значения, кому принадлежат ее разработки, пока она могла продолжать работу. Процедуры начались как эксперименты с целью помочь детям с тяжелыми нарушениями речевой деятельности. Полагаю, там задействовались какие-то электроды – здесь масса технических тонкостей.
Глубокая мозговая стимуляция. Использование электрического зонда для индукции токов малой величины для активизации до этого не стимулировавшихся областей мозга. Методика довольно сырая, хотя и дает многообещающие результаты при лечении депрессии, шизофрении и постинсультных осложнений – требуются дальнейшие исследования.
(Где я все это читала? В Токио, в гостинице, когда собирала материал на Филипу. «Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала она. – Повторение мысли усиливает нейронные цепочки». Простое предложение, которое легко сказать второпях и которое наверняка никого не обидит, но внутри него заключены сборные элементы сознания.)
Байрон больше заинтересована в том, «что», нежели в том, «как».
– Результаты, разумеется, представляли для Рэйфа ограниченный интерес. Он мог продать их за небольшую цену, но они не являлись тем, что он мог бы рекламировать в газетах. Затем сестра открыла ему главную и конечную цель своих исследований, и тут его интерес, конечно же, многократно возрос.
– А в чем состояла эта главная и конечная цель? – спросила я, уже предчувствуя ответ, устав от подозрения, которое вот-вот станет уверенностью.
– Сделать всех лучше. Всех людей. «Совершенство» является лишь инструментом управления стилем жизни. Позитивные действия вознаграждаются, негативные – наказываются: ничего нового. Процедуры – это уже следующая ступень. Берете мозг обычного человека, со всеми его недостатками и страхами, и навязываете ему… – Пауза, улыбка, Байрон тихонько смеется при этом слове, но в смехе нет ни капли юмора. – «Улучшенную» модель поведения. От сомнения – к уверенности. От ужаса – к храбрости. Беспокойство превращается в амбициозность, покорность становится уверенностью в себе. Процедуры корректируют модели человеческого поведения, считающиеся несовершенными, недостатки характера, если угодно, и заменяют их моделью человечества, которое… скажем так… по-моему, должны сказать… положим, «совершенно»? Совершенный мужчина. Совершенная женщина. По сути своей, возможно, весьма привлекательная идея. Филипа влюбилась в нее – не в концепцию совершенства, а в очень простой посыл, что она могла бы сделать людей лучше. Когда она только начинала, то могла возвращать голос немым, помогать людям, страдающим от депрессии, выйти на уровень, с которого они смогли бы заново строить свою жизнь. Она депрограммировала фобии, помогала застенчивой женщине выступать пре
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:53
В те времена я еще работала в государственных структурах, и однажды мне позвонили и сказали, что Матеус намеревается опубликовать статью о бывшей жене одного парламентария. Этого парламентария как раз судили за коррупцию – он подделал отчетность, продал общественные активы стоимостью миллиард триста миллионов фунтов группе своих дружков за четыреста миллионов, взяв в процессе этого прекрасную комиссию сто пятьдесят миллионов. С дружками он кантовался еще в университете, и все они дружили с Матеусом. Но этот парламентарий к тому же еще и избивал свою жену, и вот однажды она не выдержала, собрала бумаги, доказывавшие все его деяния, и отправилась в полицию.
Мы предоставили ей защиту свидетелей, дали новое имя, новое все. Матеус ее разыскал. Заголовок гласил: «Лицо предательства», после чего следовали четыре страницы сенсационных материалов, где она расписывалась как наркоманка, изменяющая мужу, и лжесвидетельница. Фотографии ее, ее дома, ее детей. Я сказала, что статья арестована по решению суда. Не печатайте ее, этим вы скомпрометируете ведущееся расследование. Я добралась до самого верха и пробилась к самому Матеусу. А он лишь поглядел на меня и сказал: «Да подавись ты, сука».
Она повторила его слова как-то отстраненно, словно едва помнила их, поскольку они сделались нечеловеческими после слишком многих обдумываний.
– Дело о коррупции, конечно же, развалилось, а парламентарий снова пошел по надежному избирательному округу и победил. А на следующий день, когда он заполучил обратно детей, его жена попыталась отравиться таблетками. Она не умерла – в таких вещах передоз довольно трудно рассчитать. Мы подали на Матеуса в суд за компрометирование ведущегося расследования. Он проиграл с присуждением выплаты штрафа в семьдесят пять тысяч фунтов. Услышав об этом, он рассмеялся. «Да подавись ты, сука», – сказал он и, разумеется, был прав. Он делал, что хотел, вот и все, а самое большее, что ты мог сделать, – так это подавиться. Визг стоял довольно громкий: «Премьер-министр солгал», «Это привело к инфаркту», «Иммигрант убил свою квартирную хозяйку». Все эти поломанные жизни, придушенные в зародыше дискуссии, шум, поднятый по поводу содержания, упрощение, однобокая подача материала, грубое попрание любой мысли, которое он обратил против всего человечества. Люди, умершие из-за того, что отказались принимать лекарства, потому что верили в действенность лимонного сорго, пистолетные выстрелы, потому что он экстремист, перехвативший у нас работу, женщины, заклейменные шлюхами, оторвами, плохими матерями, те, кому все сошло с рук, потому что они знали, с кем нужно водить дружбу… И вы еще удивляетесь, почему кто-то хотел, чтобы Матеус умер?
Я покивала куда-то в пустоту, подумала о Луке Эварде и без особой уверенности попыталась возразить:
– Это же современный мир – есть пути и способы найти справедливость…
– Ну, например.
– Правда.
– Бессмысленно, если вы не можете сделать так, чтобы ее услышали.
– Закон.
– Нет, если у вас нет денег, чтобы за него заплатить.
– История полна битв, выигранных угнетенными у власть имущих.
– Неужели? Расскажите мне о значимой победе. Когда грянула катастрофа в Бхопале, свыше трех тысяч людей погибли, а полмиллиона получили увечья или сделались инвалидами. И каков итог? Семеро бывших служащих химической компании приговорены к двум годам тюрьмы каждый и к штрафу в две тысячи долларов. Головная компания оштрафована на четыреста пятьдесят миллионов долларов, а теперь является третьим в мире производителем аккумуляторов. Взрыв и пожар на нефтяной платформе «Глубоководный горизонт»: одиннадцать погибших и почти пять миллионов баррелей сырой нефти, вылившихся в море. Компания «Бритиш петролеум» оштрафована на четыре с половиной миллиарда долларов. Ее чистая прибыль в тринадцатом году составила двадцать три и семь десятых миллиарда долларов. Хотите более личностных цифр? Межрасовая ненависть, дискриминация по религиозным убеждениям и половому признаку. Репортажи об изменениях климата, о научных достижениях, о медицинских открытиях в противовес сообщениям о числе иммигрантов, насильственных преступлениях и похождениях знаменитостей – выделять ли нам правду, горькую, неудобную, кровавую правду? Скажите мне, в мире, где богатство есть власть, а власть единственно дает свободу, на что не решится отчаявшийся человек, чтобы его услышали?
– Гражданские права, равенство полов, свобода слова, отмена рабства…
– Экономическая необходимость. В тысяча семьсот восемьдесят девятом году французы устроили революцию и обрели императора. Американцы отвоевали свободу у англичан и поработили африканцев. После расцвета Арабской весны власть захватили военные и джихадисты. Интернет предоставил всем нам свободу слова, и что же мы обнаружили? Что побеждают те, кто громче всех кричит, а голос разума остается нем. Вы никогда не слышали, как священники провозглашали, что кроткие наследуют землю, и не удивлялись, улыбались или нет стародавние властители этим словам? Награду получишь после смерти. Нирвана. Колесо жизни медленно крутится, и мы поднимаемся от животных к женщинам, от женщин к мужчинам, от мужчин к царям, от царей к богам, от богов к… совершенству. А что такое теперешнее совершенство? Не распятие, не бедность, терпеливо сносимая на вершине горы. Нет – совершенная жизнь – это: годовая зарплата сто двадцать тысяч фунтов, автомобиль «Астон Мартин», дом дороже, чем за полтора миллиона фунтов, жена, двое детей и по крайней мере две поездки на отдых за границу в год. Совершенство есть идол, построенный на угнетении. Совершенство – это рай, держащий массы в узде, обещание будущей лучшей жизни, подавляющее стремление к бунту. Совершенство – это ненависть к самой себе, которую испытывает женщина с ожирением, видя по телевизору изящную модель. Совершенство – это горькая обида, которую чувствует хорошо оплачиваемый мужчина, когда видит какого-то жалкого миллионера. Совершенство убивает. Совершенство разрушает душу.
Молчание.
Голос она не повышала. Эти слова уже повторялись прежде сто раз, хотя, возможно, только самой себе. Солнце над морем почти село, его закатное отражение играло черным и золотистым на волнах и на нижнем крае туч. Наша хозяйка, увидев возможность вмешаться, мгновенно оказалась между нами, чуть не вскрикнув:
– Вы готовы сделать заказ?
Байрон держалась осторожно, заказав вегетарианские блюда: капусту с лапшой и суп с яйцом. Я выбрала что-то наугад и слегка улыбнулась, когда унесли меню и забрали со стола бокалы. Ни она, ни я тем вечером пить не собирались.
Уголки ее губ чуть дернулись, возможно, от отвращения? Она для меня по-прежнему непознанная земля. Вот и хорошо: я последую за ней на край света, встречусь с ней сто раз, пока полностью ее не узнаю.
– «Стоящий» – понятие почти такое же опасное, как «совершенство» – ответила она. – Стоящий, это значит…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:36
Byron14 уже сидела внизу за столом у широкого окна, выходившего на море. В ресторане были только мы вдвоем. Когда я присела за стол, наша хозяйка подала кимчи вместе с меню, дабы мы прониклись духом и атмосферой этого блюда.
Недолгое молчание. Висевшие над морем тучи темнели, закрывая солнце и застилая небо. Корабли поменьше тянулись в порт, а большие сухогрузы, казалось, застыли на горизонте, пока не взглянешь туда вновь и не обнаружишь, что они исчезли. Горевшие в ресторане лампы светили так, что наши лица отражались в стеклянной посуде. Я надеялась, что перед выходом из номера Байрон сходила в туалет, – мне понадобится ее неотрывное внимание.
Наконец она спросила, взглянув на меня
(в первый раз)
(в этот раз):
– «Совершенство» у вас?
Я положила флэшку на стол между нами.
Глаза ее сверкнули, дыхание чуть перехватило – удивление? Волнение? Возможно, и то, и другое.
– И это все?
– Это все.
Ее взгляд задержался на флэшке, пожалуй, чуть дольше, чем ей хотелось, потом обратился на меня с чем-то похожим на усилие воли. Она была умна, возможно, даже настолько, чтобы разыгрывать дурочку, улыбаться и кивать тупости других, но сейчас притворство исчезло, она радовалась тому, что я ее боюсь.
– И вся эта беготня лишь для того, чтобы вы передали мне ее за ужином?
– Мне казалось, что я позволила бы вам заплатить по счету.
Байрон говорит тихим голосом с четким британским произношением:
– Признаюсь, я озадачена. Зачем все это путешествие? Зачем вся эта перестраховка?
– Мне надо было поговорить с вами наедине, с глазу на глаз, в замкнутом пространстве и вне опасности.
– Зачем?
– Встреча на моих условиях позволяет мне контролировать ситуацию.
– Есть много способов контролировать ее, при этом не рискуя.
– Слова слишком сложны. Мне надо было встретиться с вами.
– Ну, хорошо, – наконец произнесла она. – Я здесь. Это того стоило?
Я постучала по столу, указательным пальцем касаясь флэшки.
– Это вы мне скажите.
Молчание. Напряженное молчание. Создаются впечатления, формируются образы. Пусть смотрит, гляжу ей в глаза, дерзость, я, мой взгляд, пусть таращится и делает какие ей угодно выводы, это все ничто, это всего лишь настоящий момент.
На море занимается шторм, ни грома, ни молнии, лишь ветер и волны, и очень быстро темнеет.
Наконец она произнесла:
– Я не видела вас на пароме.
– Нет, не видели.
– Я не видела вас в порту.
– Нет, и там тоже не видели. У меня к вам есть вопросы.
Она чуть приподняла плечи и опустила подбородок.
– Ну, хорошо, задавайте.
– Кто такой Гоген? – спросила я.
Легкая улыбка в уголках губ, взгляд обращается к морю, потом к потолку, потом возвращается ко мне. Она не спешит.
– Раньше он работал на одну из правительственных спецслужб.
– А теперь?
– А теперь работает на семейство Перейра.
– Почему?
– Пансион побольше.
– Пожалуйста, ответьте по существу.
– Скорее всего чувство вины, как мне кажется. Мы когда-то были любовниками.
Так ясно, так просто, так легко – ложь? Правда? Или правда, звучащая, как ложь?
Она продолжила, ведя пальцем по краю тарелки с кимчи, но не притронувшись к еде:
– Рэйф и Филипа уверены, что Матеуса Перейру убили. Гоген думает примерно так же, более того, ему кажется, что он должен был сделать все, чтобы этого не случилось. Его терзают угрызения совести, что ему это не удалось.
– А Матеуса убили?
– Следователь вынес так называемый открытый вердикт. В заключении токсикологической экспертизы содержались двусмысленности и неясности.
– А Гоген считает, что это вы убили Матеуса?
– Да.
– А вы его убили?
Она на мгновение втянула губы, потом слегка выдохнула, улыбнулась, взглянула на меня без раскаяния или радости и ответила:
– Да.
Она знает, что отдаст и что получит.
– Почему?
– По массе причин. Вам это интересно?
– Гоген свел меня с вами. Если бы он этого не сделал, вряд ли бы он так усердствовал и рыл землю. Вы втянули меня в самый эпицентр своих дрязг и разборок.
– Это не совсем так.
– Неужели?
– Нет, – задумчиво произнесла она, осторожно собираясь с мыслями, и легким голосом продолжила: – Конечно же, нет. Вы сами захотели выкрасть «Куколку» в Дубае. Сами захотели провернуть это дело в разгар самой важной для Рэйфа презентации, на глазах у всего мира. Вы сами захотели унизить его и поставить крест на перспективах «Совершенства» в ОАЭ. Вы сами заварили эту кашу и подняли шум, а нас с Гогеном привлекли лишь его отголоски.
– Мне просто хотелось заполучить бриллианты.
– Правда? Существовало множество способов их похитить, не прибегая при этом к унижению Рэйфа.
– Мне хотелось…
И тут я умолкла, повернула голову и стала глядеть на сгущавшиеся над морем тучи, где-то далеко, у самого горизонта, где море превращалось в потемневшее небо.
Байрон поправила палочки для еды и ждала. На Востоке никогда не оставляйте палочки в чашке с рисом после того, как закончите есть: это означает подношение мертвым. Другие традиции: четыре – несчастливое число, си созвучно смерти, также всегда помните, что… что… да плевать. Что угодно.
Она ждала, пока меня не охватит дискомфорт, ждала, пока у меня начнут путаться мысли, исчезнет самоконтроль, а слова и отрицания бесцельно закружатся в голове там, где должна царить дисциплина. Выждав еще мгновение, она взглядом указала на лежавшую между нами флэшку и произнесла:
– Я так полагаю, что это не единственная копия.
– Нет. Почему вы убили Матеуса?
– Не уверена, что это имеет отношение к нашему разговору.
– Имеет, уж поверьте мне.
Она шумно вздохнула, после чего начала говорить размеренно и спокойно.
– Возможно, потому, что на его совести лежала смерть многих тысяч людей. Разумеется, сам он их не убивал. Матеус представлял собой нечто большее, чем просто медиамагнат. Он вкладывался в политику, активно занимался лоббированием, управлял различными компаниями. В этом нет ничего необычного: он был человеком с деньгами и убеждениями. А убеждения придают правде некую окраску. Когда появилась работа с предположениями, что, например, употребление в пищу лимонного сорго столь же эффективно в лечении рака, как химиотерапия, он велел своим редакторам все это освещать. Естественно, работа была написана каким-то психом, и ее тотчас же забыли, но он о ней раструбил. Полицейский застрелил ребенка, и по команде Перейры фараона объявили героем, а на ребенка навесили ярлык вора, совершенно неисправимого в свои тринадцать лет. Полицейский был белым, а мальчишка черным – обычная история. Выборная кампания, основанная на ненависти к иностранцам, к беднякам, ко всему неизвестному, причем эксперты разбивали ложь за ложью – но Матеус Перейра не печатал мнения экспертов, а скорее… печатал вой. Всегда громкий и оглушительный вселенский вой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:17
На острове всего три автомобиля, уведомил меня на неуверенном английском мужчина, жевавший жвачку. Он это точно знал, поскольку являлся владельцем одного из них и к тому же единственного такси на весь остров. Он знал все места, куда могли отправиться люди, а также такие, куда люди не забирались, он знал обе гостиницы и какая из них лучше, а также дорогу к ресторану на берегу моря.
Я поблагодарила его за доброту, но от поездки отказалась. Оглянувшись, я увидела, как Байрон, одетая в добротное зеленое пальто из мягкой ткани и плотные коричневые брюки, пропустила руку через лямку серого, покрытого пятнами рюкзака и встретилась со мной взглядом. Я кивнула ей и начала карабкаться по склону холма по извилистой тропинке.
Байрон последовала за мной.
Две гостиницы: первая оказалась едва ли не комнаткой за кухней с раскатанной на полу постелью, без занавесок, но зато с обещанием накормить утром супом. Я было решилась, но присутствие Байрон могло бы сделать проживание там затруднительным.
Все выше по склону. Вершина вулканной горы в облаках, цепляющихся за верхушки сосен. Кружащая над головой хищная птица, высматривающая птиц поменьше, гнездящихся внизу на крытых шифером крышах. Мерный гул двигателя выходящего в море огромного корабля, разносимый ветром. Женщина в яркой юбке, обтягивавшей колени так плотно, что затрудняла ходьбу, кивнула мне, когда я проходила мимо нее. Старик в старой непромокаемой куртке, увидев Байрон, воскликнул на смеси корейского и китайского, что это возмутительно, потрясающе, великолепно и невероятно, что женщина в ее годах путешествует одна, и позвал меня, чтобы помочь этой почтенной даме, но Байрон покачала головой и ответила – по-японски с едва заметным акцентом, – что все в порядке, спасибо, и продолжила подъем.
Шагая вверх, я не увидела ни магазинов, ни признаков каких-либо ремесел, за исключением синего куска брезента, на котором сушилась рыба.
Гостиница на вершине холма оказалась практически погруженной во тьму, кроме нескольких горевших у порога лампочек. С одной стороны здания над крутым обрывом был пристроен балкон, чтобы сделать вид на море как можно эффектнее. Вывеска на пяти языках сообщала посетителю, что в гостинице принимались кредитные карточки, но не чеки. В вестибюле за отдельную плату работал вайфай. Входная дверь оказалась заперта, но я упорно звонила в звонок, и через минуту мне открыла женщина с изможденным лицом и неестественно широко раскрытыми глазами, потиравшая лоб и щеки.
Байрон стояла у меня за спиной и молча ждала, а я вдруг подумала, не ощутила ли она того же, что и я: прилива сочувствия к женщине, открывшей нам дверь. Неудавшаяся пластическая операция, до странности измененные черты лица, улыбка на лице, от которой, наверное, становится больно. Количество хирургических вмешательств с косметическими целями, проведенных в Южной Корее в 2009 году: 365 000. Проведенных в Бразилии в 2013 году: 2 141 257. В США: 3 996 631. Самые распространенные в мире пластические операции: увеличение размера груди и липосакция. Самая распространенная операция в Корее: половинное усечение век. Операция, сделанная для того, чтобы глаза смотрелись менее «азиатскими».
Можно ли стать совершенным, подумала я, не будучи при этом белым?
9 фунтов 99 пенсов за 125 мл «королевского отбеливающего крема». Применять без ограничений. Аккуратно отбеливает и тонирует.
– Мы даем вам лучший номер, мисс Смити, – сказала женщина за стойкой, едва не подпрыгивая от возбуждения при виде клиентки в осеннее время. И еще, еще одной, теперь она вся светилась от восторга, когда на пороге появилась Байрон.
– Это ваша подруга?
Я обернулась, чтобы взглянуть на Байрон, и та впервые подошла ко мне, встала почти в метре от меня и ответила ровным голосом с южноанглийским выговором, почти как Гоген:
– Мы только что познакомились, но мне кажется, что мы подружимся.
– Да, – ответила я, часто дыша, и сердце у меня заколотилось так, что я почувствовала его биение у себя в горле. – Крепко подружимся.
Ей дали номер по соседству со мной. Наши балконы соединялись. Я стояла и смотрела, как волны бьются об окаменевшую лаву, слушая крики чаек, летевших вслед за скользившим по волнам судном, тяжело груженным рыбой. Ветерок, сначала прохладный, сделался холодным, и я подставила ему свою кожу, чтобы он остудил мое сердце, мою кровь и мое дыхание, пока, наконец, из своего номера не вышла Байрон и не замерла на балконе по соседству с моим. Нас разделяли низкая поросль вьющейся лозы и пара цветков в горшках.
Наконец она произнесла:
– Я не видела, как вы входили в гостиницу.
Наша встреча уже забыта.
– Или же как садились на паром.
Она меня боится: довольно интересное и не лишенное приятности развитие событий. Byron14, вероятно, гордится своей наблюдательностью, но все же вот она я, появилась, словно по волшебству, и это поразительно, и поэтому она боится.
Я не могу долго оставаться в этой гостинице; если мы всего лишь постояльцы, хозяева будут бесконечно удивлены, когда узнают, что у меня есть ключ.
– Чашечку кофе? – предлагаю я. – Или что-нибудь поесть?
– Я тут подумала, а не прогуляться ли мне вокруг горы. Если уж я так высоко забралась.
Никакой спешки: она уверена в своей власти. Она знает, что я никуда не денусь.
– Прекрасная мысль. Увидимся, когда вы вернетесь.
Она не отправляется гулять вокруг горы. Если бы она помнила, что говорила мне о своих планах, то, наверное бы, им последовала. Я отправляюсь побегать вдоль берега моря. Он покрыт галькой, постепенно переходящей в песок под сенью нависших деревьев. Я устаю всего через несколько минут и возвращаюсь в гостиницу по склону холма.
Я записываю время и место – ресторан гостиницы, в спешке прибираемый для гостей, свалившихся, как снег на голову, – и подсовываю бумажку под дверь ее номера.
Душ.
Переодевание.
План, страховочный план, страховка для страховки. Если слишком четко держаться плана, то можно в нем запутаться и погибнуть, но если не сможешь планировать наперед, то погибнешь наверняка.
Мне стало интересно, где же Лука Эвард и подумал ли он обо мне хоть раз.
Глава 56 Национальное корейское блюдо – это кимчи.
Когда путешествуешь, очень важно делать это с открытым сознанием. Это позволяет завязать разговор с незнакомым человеком, похвалить хозяина, поучаствовать в беседе и найти некую ограниченную перспективу.
Я говорю это как человек, пробовавший кимчи с открытым сознанием, и кушанье показалось мне отвратительным. Возможно, как утверждают тонкие его ценители, мне попадались блюда, приготовленные не лучшим образом.
Главный ингредиент: капуста, хотя можно использовать огурцы или зеленый лук. Приправляют соляным раствором, острым красным перцем, имбирем, редисом, креветочным и/или рыбным соусом и так далее. Помещают в глиняный сосуд, возможно, с добавлением ферментированных креветок для ускорения процесса, и оставляют закопанным в землю на несколько месяцев, пока все содержимое хорошенько не сквасится. Первый корейский космонавт Ли Со Ён отправилась к звездам с наиболее дорогим кимчи, известным людям, после того, как блюдо подверглось специальной обработке в целях удаления самых болезнетворных бактерий и уменьшения запаха. Кому захочется провести в космосе полгода, воняя любимыми бабушкиными квашеными овощами?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:48
Остался всего один с пистолетом. Он даже не знает, куда целиться. Я молча вырываю у него оружие, мне нет нужды ему что-то ломать, бросаю его себе за спину, достаю свой пистолет и ору:
– Все на пол!
– Делайте, как она говорит, – хрипит Гоген, и не послышался ли мне бристольский выговор? Возможно, но он его скрывает, беря себя в руки. – Делайте, как она говорит, – повторил он, придавившись грудью к полу, и все подчинились моим словам, даже Лука Эвард с зажмуренными глазами и смятым, словно пластиковый пакет, лицом.
Я стояла посреди помещения, владея ситуацией, и подумала, что это тоже своего рода совершенство. Идеальная воровка, идеальный контроль.
Тишина, нарушаемая лишь стоном раненых, у одного из которых изо рта сочится желтая слюна.
– Вы это все записываете?! – рявкнула я.
Молчание.
– Похоже, да, – заключила я, переводя взгляд с Гогена на Луку и обратно. Никто из них не поднял головы. – По-моему, вы поняли, что машины ничего не забывают, даже если забываете вы. Я хочу, чтобы вы слышали мой голос после того, как я исчезну. Меня зовут Хоуп. Я хочу, чтобы вы запомнили мои слова. Эти слова – единственная существующая часть меня. Не преследуйте меня. Не пытайтесь меня найти. Не забывайте.
Я пошла к двери, считая шаги, вдохи и выдохи.
Лука лежал ближе всех к выходу: голова повернута в сторону, глаза зажмурены, губы покрасневшие, лицо распухшее.
Слова: каскад слов.
Я ощутила их у себя на языке и закрыла рот.
Потом я пустилась бежать.
Глава 50 Подготовка, подготовка, подготовка.
Полиция на подходе, внизу выхода нет, но это нормально.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Офис охраны располагался на шестнадцатом этаже. Я вошла туда с пистолетом, подержала троих охранников под прицелом, перестреляла все компьютеры и исчезла.
Меня они забыли, хотя пули придется как-то объяснять.
Шкаф уборщицы на одиннадцатом этаже. Я выбрала его из-за потолочной ниши вверху – необычно большой, чтобы вместить какое-то очистное устройство, которое так и не удосужились установить.
Я взломала торговый автомат и взяла оттуда три бутылки воды, две упаковки горошка с васаби и плитку шоколада.
Я лежала в потолочной нише, медленно попивая воду и жуя шоколад. Я обмазала йогуртом лицо, руки, запястья и шею – все места, которые могли подвергнуться воздействию перечного газа. Оставшийся йогурт я съела и принялась ждать.
Час.
Два.
Три.
Девять часов.
День.
Время шло, а я ждала.
Полиция тщательно обшарила здание, но меня никто не искал.
Я закрыла глаза, лежа на спине в потолочной нише, съела несколько горошин с васаби, мне захотелось в туалет, я в безмолвии и темноте сосчитала до сотни и продолжила ждать.
Время шло, а я ждала.
Ждала, пока изгладится воспоминание.
Гадала, где же Гоген и где остановился Лука Эвард.
В дешевой гостинице – он всегда останавливался в дешевых гостиницах, даже когда за него платили другие. Слушал ли он запись моего голоса, поставил ли ее на повтор?
Возможно, он мог обмануть сам себя, записать мои слова десяток раз, а потом еще столько же. Тем самым он запомнит процесс письма, и оттого слова останутся, даже если связь между моим произнесением их и тем, что проникло к нему в память, почти исчезнет.
Я сосчитала до тысячи и, возможно, уснула, а когда проснулась, сосчитала до двух тысяч и уже не спала.
А когда все закончилось, пролежав там двадцать четыре часа, я выбралась из потолочной ниши, спустилась по лестнице на цокольный этаж и улыбнулась охраннику у двери. Мое лицо, взятое с камер видеонаблюдения, а потом распечатанное, висело на стене у него за спиной, когда я проходила мимо него, но в тот момент он стоял к нему спиной и, хотя он его и изучал целый день, мои черты стерлись у него в памяти, и он улыбнулся мне, когда я выходила на улицу.
Глава 51 Меня зовут Хоуп.
Я – королева гнусной Вселенной.
Я – лучшая из всех воров, когда-либо ходивших по этой гнусной Земле.
Я…
…в полном порядке.
Я…
…зашибись, великая, просто потрясающая, я…
…профессионалка.
Дисциплинированная.
Посылающая всех куда подальше на все восемь направлений во всех их поганых машинах.
Объем кода в устройстве или программе в возрастающем порядке:
Меньше –
• Космический шаттл
• Операционная система Windows 3.1
• Марсоход «Кьюриосити»
• Операционная система Android
• Операционная система Windows 7
• Офисный пакет Microsoft Office 2013
• Социальная сеть «Фейсбук»
• Программное обеспечение в комплектации современного автомобиля
– Больше.
Данные.
Я сидела где-то на скамейке и смотрела в пустоту.
Ела.
Пила воду.
Слонялась от одного места к другому.
Данные становятся информацией лишь при их интерпретации.
Я
сейчас плачу
не зная почему.
Именно это я и делаю, но это не информация.
Я еду в скоростном поезде из Токио, но как я здесь оказалась.
Я заранее купила обратный билет как часть пути отхода, и сейчас, похоже, им пользуюсь.
Я вставила флэшку Byron14 в свой ноутбук и взглянула на украденные материалы.
Абракадабра, не понятная никому, кроме специалиста.
Базовый код «Совершенства».
Глава 52 Паркер открыл казино в Макао.
Я посмотрела об этом сюжет в новостях, видела, как он пожимает руки и улыбается в объективы телекамер. Теперь он стал известен. Все знали его имя, единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка.
Рэйф Перейра-Конрой подписал соглашение с королевской семьей Дубая о совместной разработке и продвижении исламской версии «Совершенства», превозносящей ценности, почитаемые благочестивыми людьми
такие ценности, как щедрость, доброта, благотворительность, паломничество, долг, верность, благонравие
кодексы благонравия
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:32
Наконец он сказал:
– Я видел запись вашего разговора с доктором Перейра-Конрой в заведении, где вы ели лапшу.
Я вытащила флэшку, примотала ее к лодыжке, а сверху натянула носок.
– Ее охранники клянутся, что она ела одна, хотя они все время следили за вами обеими.
Дубинку под руку, крепко сжимавшую взятый у упавшего охранника пистолет, петарда привязана к баллончику с перечным газом, очки на лице, пластиковый пакет с оставшимся инструментом и пакетом йогурта на локте. Свободными остались лишь ноги, готовые бежать.
– Еще я видел вас на камерах на приеме в Дубае прямо перед тем, как украли бриллианты. А потом еще и тут, в Токио, в здании ста шести, где вы обследовали апартаменты и крутились вокруг семьи Перейра-Конрой. Я был там, вероятно, смотрел прямо на вас, однако похоже, что связь между фото на дисплее и увиденным мной образом – скорее неувиденным – вашего лица у меня в мозгу как-то нарушилась. Такое стойкое разобщение подразумевает, что вы достигли чего-то большего, чем просто… преходящий трюк фокусника. Доктор Перейра говорит, что это самое захватывающее явление, о котором она слышала за всю свою научную карьеру.
Доктор Перейра-Конрой – одна из самых поразительных личностей, которых я встречала за свою криминальную карьеру, философски заключаю я, но ничего не отвечаю, поскольку он сосредотачивает все свои слова, все свое внимание на мне, лишь бы не забыть, делая себя узником осознания меня, этого момента, настоящего.
У меня за спиной начинают выключаться серверы, издавая легкий разочарованный визг ломающихся агрегатов. Присланная Byron14 флэшка похитила массу данных, но понадобилось лишь несколько килобайт, чтобы запустить вирус, сделавший свое черное дело. Конечно, он их не остановит, этот маленький кусочек кода, но, по-моему, Байрон получила удовольствие от момента, когда комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шумом вентиляторов.
Молчание. Я закрываю глаза и представляю, как Гоген кивает своим мыслям, понимая, что я делаю, возможно, переживая, а возможно – и нет.
– Даже последующее забывание есть своего рода modus operandi.
Угроза, он только что мне угрожал. Чем же конкретно?
Modus operandi: в переводе с латыни – способ действий, термин впервые использован в 1654 году.
Сокращение: МО, используемое полицией по всему миру.
Другие полицейские сокращения: ВВП (внимание всем постам), ДТП (дорожно-транспортное происшествие), СМЭ (судмедэксперты), СОБР (специальный отряд быстрого реагирования), УАС (угон автотранспортного средства)…
Modus operandi, или почерк – метод, используемый полицией для связывания преступлений, и Лука Эвард произнес:
– Обещаю, что вы не пострадаете.
Здесь.
Тут.
Сейчас.
В этот момент.
Я здесь.
В этом пространстве.
В моей вселенной.
Во всей вселенной.
Здесь.
И Лука Эвард
произносит:
– Вам не следует бояться.
Его здесь нет – прошлое поглотило его, оставив спать в постели в Гонконге. Прошлое поглотило сказанные нами слова, оно убило его, прошлое убило его так же надежно, как оно убило его слова, и так же верно, как оно убивает меня
его здесь быть не может. Они не смогли доставить его в Токио. Он сидит неподвижно в своем совершенстве там, где я его оставила, ожидая меня в мгновении, застывшем в моей памяти
Его здесь быть не может.
И, конечно же, воровка, в которую превратилась Хоуп Арден, профессионал, прекрасно знает, что может. Гоген отследил мои денежные транзакции, он должен был отследить мой почерк, и кто же ждал меня в конце пути? Кто лучший в мире специалист по женщине, которую все забывают, отдавший этому делу многие годы?
Лука Эвард здесь и сейчас.
Вселенная разверзается, и рушатся небеса, смещаются галактики, и иссыхают океаны, мне кажется, что это мгновение, наверное, продлится вечность, разрушая все, что я когда-либо построила, стирая идеальное мгновение в Гонконге, поскольку – посмотрите: вот мы, и вот он, видящий меня как воровку, знающий меня как воровку и, вероятно, догадывающийся, что я еще и нечто больше. Знает ли он, что забыл, понимает ли он, что он забыл, подозревает ли, ненавидит ли он меня, любил ли он меня вообще, как я его любила
профессиональная воровка с моим именем поджигает фитиль петарды.
Гоген слышит это и кричит: берегись.
Я бросаю петарду за дверь.
Суета, поспешная беготня.
Я закрываю глаза.
Туманности сжимаются в солнца, кометы проигрывают свои нескончаемые битвы с силами притяжения и сгорают в атмосферах огромных космических тел.
Петарда взрывается.
Вместе с этим лопается баллончик с перцовым газом, плотное желтое облако наполняет комнату, вырываясь в атмосферу. Оно жжет сквозь обмотанную вокруг носа и рта блузку. Нет, «жжет» – не то слово, когда жжет – не выворачивает наизнанку желудок и не сжимает стальными клещами горло. Облако иссушает, от него тошнит, у него привкус выплюнутых целиком распухших языков.
Я выхожу за дверь. Желтое кислотное облако завивается в воздухе, мешая видеть. Осколки петарды все еще с шипением взрываются, колотя по барабанным перепонкам, плюясь искрами, прыгающими по полу и извивающимися, словно задыхающаяся рыба на сковородке. Сквозь туман из газа и дыма я вижу, что их шестеро, все шикарно одеты, один уже на полу. Шикарно – все, кроме Луки: он оделся обычно или приехал, в чем был: неглаженая рубашка, чуть коротковатые брюки, из-под которых виднеется один приспущенный носок, глаза зажмурены, его душит отравленный воздух.
Я бы его пожалела, но сейчас на это нет времени.
У стоящего ближе всех к двери – пистолет. Левой рукой я толкаю вверх его локоть, а правой изо всех сил бью дубинкой по запястью. Все они ослеплены, но кто-то все же стреляет на звук, пока Гоген, прижавший руки к лицу, не кричит: нет, не стрелять, ты же в нас стреляешь, придурок!
Его произношение, когда ему больно, не такое рафинированное, как мне казалось. В нем проскальзывает какой-то западногерманский говор, слова не совсем те, лицо раздулось, словно тыква, и возможно, мне все-таки жаль
что бы ни значило слово «жалость»
поэтому я обрушиваю дубинку ему на колени, а не на горло.
Могла бы я его сейчас убить?
Когда вокруг творится такое, это не совсем тревожная мысль.
И не очень-то захватывающая.
Один из охранников, с трудом не закрывая глаза в оседающем желтом облаке, пытается меня схватить. Рука впивается мне в запястье, другой рукой он пытается ударить меня в живот, но промахивается. Сила у него есть, и подкрепляет он ее движениями тела, не вытягивая руку, но напирая на меня ногами, грудью и бедрами. Обычно такая сила сокрушительна, но сегодня ее слишком много, и инерция удара лишает его равновесия. Я бью его по пролетающей мимо меня руке, потом обрушиваю дубинку ему на шею, подсекаю колени, когда он начинает падать, и двигаюсь дальше.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:21
///
///
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:11
Девять вдохов и выдохов, десять вдохов и выдохов.
Моя кожа горит от нетерпения, моя кровь пылает в жилах, я жива, я жива, в этот момент я все-таки жива.
Сколько времени требуется для записи данных на флэшку?
(Интерфейс USB 2.0–60 Мб/с, но в реальности ближе к 40 Мб/с. При условии, что с сервера «Прометея» нужно скопировать, по крайней мере, 16 Гб данных… Это получается: 1000 Мб – а точнее 1024, мысли двоичным кодом – умножить на 16… Выходит 16 348 Мб для копирования, делить на 40, получается примерно 410 секунд, делим на 60 – это чуть меньше семи минут, и неважно, как часто ты смотришь на флэшку, все равно на круг выходит семь минут.)
Подготовка, подготовка, подготовка.
Я оставляю флэшку копировать и, наконец, слышу далекую песнь пожарной сигнализации, когда зажженная мной внизу свеча догорела до точки соприкосновения с жидкостью для зажигалок. Жидкость вспыхивает, поджигает бумагу в корзине, которая источает дым и жар, один из которых – вероятно, второй – приводит к срабатыванию пожарной сигнализации.
Время я от этого не выиграю, но несколько минут – вполне.
Я стою у закрытой двери, держа баллончик с перечным газом в левой руке, а дубинку – в правой. Будто на занятии по дегустации, и я здесь – королева. По всему миру существуют курсы фитнеса, иностранных языков, шитья, кулинарии, живописи и боевых искусств, где на протяжении многих недель меня уговаривали не платить за обучение, поскольку «первое занятие – бесплатно». Через десять недель я обычно говорила, что «кое-чего достигла», а через двадцать весь набранный опыт обычно терял свою ценность, потому как отрезок времени, нужный преподавателю для того, чтобы понять, что я уже набралась опыта, растянется на целое занятие, а дальше продвинуться я не смогу.
Интенсивные курсы. Пять часов на плавание. Восемь – на испанский язык. Четыре – на карате. Шесть – на «начальную военную подготовку, фитнес и бокс» в ледяные ноябрьские выходные в парке Лондон-филдс. Достаточно, чтобы получить представление о том, где и как я могла бы облажаться. Достаточно, чтобы все это узнать, а если припрет, я без боя не сдамся.
Пятьдесят пять секунд.
Шестьдесят.
Кому бы ни принадлежали голоса поднявшихся на восемнадцатый этаж, пожар на семнадцатом отвлек их, но очень ненадолго.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…
Сто секунд.
Сто двадцать.
На сто пятидесятой секунде с того момента, как после моего вторжения сработала сигнализация – позорнейшее время реагирования из всех мной виденных – кто-то попытался открыть снаружи дверь в серверную и обнаружил, что она заперта.
Послышались крики, топанье ног, а я все ждала.
Искали коды и карточки-пропуска, двести двадцать секунд, двести сорок.
На трехсотой секунде кто-то ввел код, и дверь начала открываться.
Я брызнула желтой перечной струей в появившееся в проеме лицо, и под чей-то визг резко захлопнула дверь и навалилась на нее всем телом.
Голоса, отрывисто кричащие, какое-то неясное бормотание, затем кто-то гораздо более агрессивный и уверенный, чем его непрерывно визжавший коллега, начал всей своей массой бросаться на дверь. Я отстранилась, раз удар, два удар, три удар, а на четвертом отпрыгнула в сторону. Он ввалился в открывшуюся дверь плечом вперед, потеряв равновесие, и рухнул на пол. И снова струя перечного газа, и на этот раз, в награду за прыть, удар по лицу кончиком дубинки. Выбитые зубы, хлынувшая кровь, и чертовски удачно, что у него в руке оказался пистолет. Он падает, я забираю у него оружие и стреляю почти наугад в сторону двери.
Интенсивные курсы: мне казалось, что научиться стрелять будет нелегко, но в Америке это стоило сорок долларов плюс улыбка.
Они ждали, и я тоже выжидала.
В серверной был только один вход и выход. Мужчина у моих ног стонал в полубреду, прижав руки к лицу. Я пнула его ногой.
– Пошел вон, – сказала я, и хотя он оказался наполовину ослеплен, дважды повторять ему не пришлось. Он на ощупь добрался до двери и быстро на четвереньках выскочил наружу, ища, где бы ему промыть глаза.
Я ждала.
Триста двадцать секунд. Еще чуть меньше ста секунд, и копирование на мою флэшку закончится.
Затем раздался голос, говоривший по-английски, тихий и знакомый, и хотя я к этому приготовилась, дыхание все-таки участилось.
– Мисс Донован? – Это Гоген. Кто же еще, как не Гоген? – Мисс Донован, вы там?
Я вытащила из ведра петарду и начала приматывать ее к баллончику с перечным газом.
– Мисс Донован? Мисс Донован, вы меня слышите?
Отвечать нет смысла, но загрузка на флэшку еще не закончилась, так что мне требовалось еще немного времени.
– Привет, – ответила я. – Заходите, и я тут все и всех перестреляю.
Глубокий вздох, но, возможно, еще и вздох нетерпения? Знакомо ли Гогену чувство нетерпения?
– Мисс Донован, отсюда нет другого выхода.
Почему мисс Донован? Паспорта, которые он нашел в моем багаже, содержали целый веер имен, но «Рейчел Донован» было моим давнишним «псевдонимом».
– По-моему, мы раньше уже встречались, – задумчиво протянул он из-за приоткрытой двери. – Похоже, мы какое-то время весьма тесно общались.
– Вы можете описать мое лицо?
Недолгое молчание. Затем ответ:
– У меня в руке ваше фото.
– Сколько раз вы на него смотрели?
Снова молчание.
– Закройте глаза, – предложила я, – и убедитесь, сможете ли сказать, как я выгляжу.
Молчание. Я вытащила из ведра защитные очки.
– Мисс Донован, – наконец откликнулся он, – кто бы вы ни были и как бы вам ни удавалось проворачивать этот ваш… ваш трюк, вы слишком замечательны и талантливы, чтобы окончить здесь свой путь. Однако мистер Перейра-Конрой поручил мне защищать его интересы, что я и сделаю.
Четыреста шестьдесят секунд.
Шестьдесят одна, шестьдесят две, шестьдесят три…
– Прошу вас – бросьте оружие на пол и выходите, – продолжил он спокойным тоном. Но вот же он – страх, в его голосе страх, который я приняла за нетерпение, но нет, это страх, поскольку я – великое непознанное, нечто, что он не может объяснить, а подобные вещи не вызывают у Гогена нетерпения, он скорее всего боится.
На четыреста семьдесят девятой секунде закончилось копирование на флэшку полного содержимого ядра программы «Совершенство». Произошло это беззвучно, в комнате ничего не изменилось, никаких взрывов компьютеров, никаких искр. Некогда единственный в своем роде продукт теперь был клонирован, и я обвязала нос и рот своей элегантной белой блузкой, затянув узлом рукава, пока Гоген ждал.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»