Он станет смотреть в оба, но это ничего. Я сосчитала камеры видеонаблюдения, прошла пятнадцать шагов в сторону лифтов, прижавшись к стене слева, на шестнадцатом шаге резко свернула вправо, отсчитала семь шагов по коридору, резко свернула влево, прошаркала еще восемь шагов, прижавшись спиной к стене, и ускользнула от первых двух камер.
Резко влево по коридору, восемь шагов, резко вправо, двадцать два шага – и вот я у мужского туалета. Вход в дамскую комнату просматривался камерой, висевшей наверху чуть вправо; мужчины подобного любопытства не удостоились.
В туалете я раскрыла свой «дипломат» и переоделась в халат уборщицы и синие брюки. Волосы я убрала под бейсболку, вытащила из шкафа у раковин ведро на колесиках, засунула в него мешок с инструментами и пакетик йогурта, а сверху пристроила швабру.
Шаркающей походкой уборщицы я двинулась к лифтам, опустив голову и повернув ее чуть-чуть влево, чтобы камера не засекла мое лицо, и нажала на кнопку вызова.
С помощью украденного бейджика я пробралась на семнадцатый этаж. Свет выключен, на столах ни пылинки. На этом настоял строгий руководитель отдела разработок мистер Ямада. Он также настоял, чтобы каждый день весь его отдел по десять минут практиковал дзадзэн, а сам расхаживал вдоль молчаливых рядов своих медитирующих подчиненных, держа в руке крохотный колокольчик, с помощью которого начинал и заканчивал обряд. Другие пристрастия и отличительные черты мистера Ямада: фанатичное, но бесталанное коллекционирование комнатных растений, ревностный болельщик команды «Сан-Франциско джайнтс», а также человек, который в молодости снискал себе славу создателя совершенно нового поколения технологии VHS. Дни триумфов безвозвратно ушли, теперь он превратился в обрастающего жирком управленца.
Его кабинет отделялся стеклянными перегородками от остального офисного пространства на этаже с открытой планировкой, хотя он с гордостью подчеркивал, что жалюзи у него на окошках никогда не опускались. Но из всех работавших на семнадцатом этаже только мистер Ямада обладал доступом на этаж выше, где и шла настоящая работа над «Совершенством».
Он хранил пропуск в сейфе за небольшой, оклеенной фанеровкой дверцей, в северо-восточном углу своего кабинета. Сейф был цифровым, пять кнопок явно выделялись налипшим на них с его пальцев потом и жиром, две цифры даже начали стираться. Я записала 1, 2, 5, 7 и 9, переставила их как 25/11/79, дату рождения его старшего сына. Первая попытка оказалась неудачной, но, переставив день и месяц на американский манер, где даты начинаются с месяца, я с легкостью открыла сейф.
Я украла его карточку-пропуск, который он так глупо хранил в таком дурацком месте, и прошла одиннадцать шагов, прижавшись плечом к стене, потом проползла пятнадцать шагов на четвереньках между столами, волоча за собой ведро и ускользая от камер, пока не добралась до мусорной корзины вне зоны их видимости. Она была из прочного металла и стояла рядом со шкафом с документами. Я набила ее смятыми листами бумаги, опрокинула набок, облила все вокруг жидкостью для зажигалок и осторожно зажгла обрубок свечи, поставив его на край лужицы.
Потом отползла, давая пламени соскользнуть вниз.
Дверь на восемнадцатый этаж была шесть с лишним сантиметров толщиной и приводилась в действие пневматическими поршнями. Здесь от камеры наблюдения ускользнуть было нельзя, и я не смогла бы ее отключить, не попав в зону видимости еще одной камеры в другом конце зала, так что я плюнула на них и быстро проникла за дверь.
Абсолютно точно, что при открывании двери где-то сработает сигнализация, поскольку мистера Ямада в здании не было, и дверь не должна была открыться, а двери, сконструированные на выдерживание подрыва заряда мощной взрывчатки, просто так не открываются. Я включила у себя на телефоне секундомер и через две ступеньки понеслась наверх, сжав в руке ведро. Никаких сирен или звонков, лишь вспыхивавшие вокруг лампы, разбуженные моими шагами. Карточка мистера Ямада открыла дверь на следующий этаж, и я оказалась там, где раньше никогда не бывала, в офисе, к моему разочарованию, похожему на любую другую контору на планете Земля: стулья, столы, компьютеры с двумя-тремя мониторами каждый, какие-то выключены, какие-то по-прежнему бесшумно работают, обрабатывая ночью файлы, перемалывая цифры, пока люди спят.
Пятнадцать метров от лестницы до еще одной железной двери. С восьмизначным цифровым кодом, который меняли каждые три дня и который невозможно взломать «на раз». Но в его силе таилась его же слабость, потому что восьмизначный код, меняемый каждые три дня, почти невозможно запомнить по горло загруженным работой людям, и в таких системах самым уязвимым элементом является человеческий фактор. Я поискала взглядом стол мисс Сато, единственной женщины в офисе, блестящего специалиста по кодированию, которую высокое начальство перевело на невысокую должность лишь в силу того, что она женщина. Она пожаловалась мне, когда мы болтали после занятий пилатесом, что рядом с ней сидит мистер Сугияма, который никогда не помнит кода от двери и всегда его записывает – вопиющее нарушение режима безопасности, просто вопиющее, но кто ее слушал и слышал?
А я вот послушала.
На занятиях пилатесом мисс Сато была в футболке с изображением черного медведя, евшего рыбу. С молнии ее рюкзачка свисал деревянный кролик. С украшенного рыбками чехла для мобильного телефона свисал крохотный соломенный воробей, плясавший у ее запястья, когда она звонила. Энгимоно: талисманы на счастье. Теперь я выискивала эти талисманы и увидела стол, с которого мне безмятежно улыбалась одинокая соломенная фигурка, возможно, жирная панда, возможно, просто пятно с разрисованным лицом. Слева находился стол столь ненавидимого мистера Сугияма с дырявой памятью, а в самом конце его ежедневника в кожаном переплете обнаружился восьмизначный код, нацарапанный почти нечитаемым почерком на розовом стикере.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Восьмизначный код открыл дверь, а документы мистера Ямада закрепили дело.
Двадцать три секунды по секундомеру, шесть вдохов, пять выдохов.
Сигнализация начнет надрываться еще сильнее, ну и пусть. Пускай приходят.
Комната за дверью оказалась почти такой, какой я ее себе представляла. Я с трудом закрыла за собой дверь и услышала, как она защелкнулась. Ряды серверов, источавших тепло, которое еле успевали уносить вентиляторы, подававшие холодный воздух, отмеченные и отмаркированные буквами и цифрами, высокочастотные провода, закрепленные в хитросплетения ответвлений, массивы данных, уносящихся куда-то в пустоту. Шум состоял из глухого шипения движущегося воздуха, стрекотания магнитных пластин и урчания жестких дисков.
Единственный активный компьютерный терминал с единственным монитором, ярко-синим в шумном полумраке. Я приложила отпечаток большого пальца мистера Канеко к украденному у него серому жетону, и на панельке появились шесть цифр. Я вбила их в терминал, подождала, считая вдохи и выдохи, два, три, четыре, услышала голоса в офисе у себя за спиной. Компьютер разблокировался. Я вставила в порт флэшку, спецдоставку от Byron14, запустила файл и стала ждать.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:05:37
Сжимая в руке кодовый жетон, я направляюсь к «Прометею».
Подготовка, подготовка, подготовка.
Это являлось священной догмой для похитителя драгоценностей, с которым я когда-то пила коктейли на морском берегу в Хорватии. Он работал с «Розовыми пантерами» еще до того, как на сцене появилось молодое поколение и дела у них пошли неважно.
– Подготовка! – воскликнул он, высасывая последние капли алкоголя из апельсинового ломтика. – У этого нового поколения нет никаких умений. Они врываются куда-нибудь, начинают размахивать пистолетами, хватают первое, что под руку попадется, ну, может, тысяч на десять-двадцать долларов самое большее, но дело этого не стоит, совсем не стоит.
И снова, лежа в объятиях Луки Эварда той ночью в Гонконге, когда моя голова поднималась в такт его дыханию, покоясь у него на груди, когда я, по-моему, была счастливее всех, самой счастливой, какой только себя помню.
Я тогда спросила… кое-что… прижавшись к нему. Я боялась, что когда мы перестанем разговаривать, он заснет, а во сне все забудет, и это мгновение исчезнет навсегда.
Сейчас.
И теперь.
И вот – исчезло.
Так что я его разговорила, и он сказал:
– Вор однажды нарушает закон, по мелочи, и это легко, это сходит с рук, ты чувствуешь себя прекрасно, это легко, никакого особого ущерба. В следующий раз все снова легко, и еще раз, и еще, и еще, пока это не становится привычкой. Просто ты это делаешь, и все. И вот однажды тебе захочется чего-то большего – возможно, новую машину или новый дом – и у кого-то это есть, а у тебя нет, но все нормально, потому что ты знаешь, как это взять, а также знаешь, что заслуживаешь этого, потому что это не просто то, что ты делаешь, это то, кто и что ты есть. А на следующий день ты берешь пистолет, но ты не пустишь его в дело, однако ты привыкаешь к тому, как удобно он лежит у тебя в руке, и когда погибает твоя первая жертва, ты, наверное, пугаешься, а может, и нет, потому что носил с собой пистолет так долго, что это стало естественным и привычным. Неизбежным. Частью тебя. Вот именно такие люди меня и пугают, которые не идут на какое-то дело, а становятся этим делом. Которые не знают, когда остановятся.
– А разве полицейские не такие? Они не становятся частью своей работы?
Он на секунду задумался, потом тихонько рассмеялся каким-то горловым смехом.
– Может, и становятся. На тебя что-то такое начинает давить, когда ты, например, пытаешься вычислить и поймать убийцу. Ты знаешь, что он где-то рядом, готовый убивать, а внизу тебя ждет семья его очередной жертвы, и ты задумываешься… а есть ли у меня право уйти домой в пять вечера, зная все это? Могу ли я отдыхать на выходных, когда он рядом? Иногда тяжело быть хорошим полицейским и кем-то еще.
– А что же эта женщина в Ханг-Хоме? Она убийца?
– Кто знает? Может, однажды и станет такой.
Недолгое молчание, но он еще не спал, белки глаз сверкали в полумраке номера отеля, мысли парили где-то вдали. Я целую его в шею, не давая уснуть, растягивая это мгновение в вечность: он сейчас и я сейчас, это воспоминание, эти мы, чего я почти никогда не говорила, мы вместе, я и кто-то еще, кто часть меня, в настоящем времени.
Немного спустя он произнес:
– Я никогда не говорил о причале в Ханг-Хоме.
– Что?
– Ты сказала – женщина в Ханг-Хоме, но я о ней ни разу не упомянул.
Сон с него слетел, а я уже начала задремывать.
– Конечно же, упомянул, – ответила я. – Разумеется, упоминал.
Между нами воцарилось молчание. Теперь он был начеку, в половине пятого утра, когда город уже просыпался, над морем занимался рассвет, а он внимательно глядел на меня, и то, что было между нами, то мгновение, которое должно было длиться вечность, уже исчезало.
Прямо сейчас.
Я чувствовала, как оно стремительно ускользает.
Становится воспоминанием, лишь моим воспоминанием, чем-то только для меня, и каким-то нереальным в своем одиночестве, словно я все это себе навоображала, нафантазировала ночь с Лукой Эвардом, сон, который рассеется.
И вот.
Все исчезло. Разорвалось, как паутина, обрывки которой колышет ветер.
И я сказала:
– Пойду попью воды. Тебе что-нибудь принести?
– Нет.
Я отправилась в ванную и заперлась там, осталась сидеть с выключенным светом, обхватив голову руками, отсчитав пятьсот вдохов и выдохов, а когда я оттуда вышла, он уже все забыл. Он спал, и все закончилось.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Я украла кодовый жетон мистера Канеко из спортзала, а отпечаток его большого пальца «срисовала» с бокала с вином.
В универмаге я стащила шелковый костюм и большой «дипломат», который разобрала и снова собрала, положив туда все, что мне нужно.
С заднего сиденья полицейской машины я стянула раскладную дубинку и баллончик с перечным газом. Факт: все японские полицейские должны научиться дзюдо.
Я украла набор мини-отверток, маленькую электродрель, фонарик, упаковку свечей, бутылочку бензина для зажигалок и пару защитных очков для сварки. Я засекла, сколько горит одна свеча, и обрезала остальные под нужное мне время.
Отмычки я купила по Интернету. Пакетик простого йогурта стоил потрясающе дорого, но это же Япония. В моей гостинице лежали спички с ее рекламой, и я их взяла. Петарды висели у ворот храма, но мне это показалось святотатством, так что я купила их в магазине напротив.
Я крала коды и ключи, теперь уже осторожно, поближе к концу – все надо было украсть как можно ближе ко дню операции, чтобы пропуска не деактивировали, а коды не поменяли.
Я получила доступ к первой линии компьютеров на ресепшн «Прометея», украв аккаунт электронной почты у компьютерщика с одиннадцатого этажа и разослав от его имени вложение под названием «Важное обновление системы безопасности» секретарям на ресепшн, которые открыли его, и каждый их удар по клавиатуре сделался моим.
Я купила услуги у хакера, скрывавшегося под ником «ОсумиБылаПтеродактилем», и за десять минут до моего входа в здание «Прометея» она взломала управление веб-камерами в вестибюле и заморозила ввод данных в них на десять секунд до моего входа и на десять секунд после него. Мое лицо не попало в объективы.
Я вошла через главный вход, и никто меня не остановил.
Это было мое шестое посещение офисов «Прометея».
Гоген будет где-то рядом. Как он добрался до Токио? Возможно, просмотрел видео с камер на самолете в Шарм-эль-Шейхе, пытаясь обнаружить меня, а вместо этого обнаружил себя, наставившего нож на женщину, которую не мог вспомнить. Возможно, ему не удалось придумать убедительную версию того, как он добыл бриллианты, мой багаж и мои паспорта. Гоген поразил меня как личность, гордящаяся своей памятью, и поэтому, разумеется, он прибыл в Токио, поскольку Филипа ела с кем-то, кого не смогла вспомнить, а Токио – это то место, где располагается «Совершенство».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:45
– Отыграла игру, – пожала я плечами. – Я достигла совершенства.
– Я тоже, – ответил он. – Но моя жизнь останется неполной, пока я не сыграю на той площадке.
– Обязательно сыграете. Теперь вы можете стать, кем захотите.
Мои пальцы по-прежнему у него на локте, не разрывая контакта. Гоген у меня за спиной, но теперь я была уверена, я знала, что делала, снова все под контролем, управляя всем вокруг себя, этим человеком, собой, да, черт подери, и миром тоже. И поганым миром тоже.
Совершенство: подняться над всем человеческим в своей идеальности.
Затем он произнес:
– Меня зовут Паркер.
И тут на мгновение у меня снова перехватило дыхание, и мне пришлось выровнять его, загнать поглубже в грудь и сосчитать от десяти до одного.
– Вы слышали обо мне? – спросил он, видя, что мое молчание затянулось.
– Когда-то я знала одного Паркера, – ответила я. – В Нью-Йорке.
– Это невозможно! – хмыкнул он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.
– За исключением Человека-паука. – Слова – я помню, как читала их, а не слышала, но все же… – Я уверена, что если бы мы встречались, я бы вас запомнила.
Похоже, что-то промелькнуло в его взгляде, но улыбка осталась прежней.
– Я тоже уверен, что запомнили бы.
– А чем вы занимаетесь, Паркер? – Снова его поворачиваю, используя как прикрытие от глаз Гогена, манипулирую его телом, легонько, еще легче.
– Казино. Несколько лет назад мне крупно везло за игорными столами, а теперь я владею столами, за которыми мне везло.
– А давно у вас «Совершенство»?
– Три года.
– И как вы находите процедуры?
– Могу честно сказать, что они изменили всю мою жизнь.
– Каким образом?
– Они сделали меня тем, кто я сейчас.
– И кто же это?
– Кто-то, кого стоит запомнить.
Мои пальцы по-прежнему у него на руке, ему хотелось быть физически ближе ко мне. Я решила, что он вожделел не меня, а скорее возбуждался от самого себя. Соблазнение меня давало отдушину для выражения его блеска и лоска. Такими тщеславными очень легко манипулировать. Его тело, на полшажка ближе, его бедро, коснувшееся моего.
Я играла в эту игру, я была своей улыбкой, я была своей кожей, я была женщиной, столь же возбужденной им, как он сам собой.
Гоген у входа, внимательно смотрит. Я держалась к нему спиной.
– А почему вы здесь, единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка?
Что за человек говорит эти слова?
Звенящий смех, милая улыбка, легкий реверанс, поглаживание руки под рукавом, что это за женщина, нацепившая мое лицо?
Она – созданная мною сущность, некая исходная позиция, куда я отступаю, когда мне что-то угрожает. Она – любая, кем хочет быть, чтобы успешно закончить дело.
– Мне выдалась неплохая возможность. В Макао есть клуб, который хочет расширить свой бизнес. Ты всегда знаешь, что можно вести бизнес с членами Клуба ста шести, с людьми вроде нас.
Я посмотрела ему в лицо, ища на нем отблеск чего-то, хоть чего-то, что можно бы назвать сомнением или комизмом, и ничего не увидела. Масса гостей снова сместилась, и мы сместились вместе с ней, и вот опять передо мной оказалась Филипа, смотрящая перед собой. Я уже исчезла у нее из памяти, но этот человек, этот незнакомец со знакомым именем смотрел на меня, смотрел с удовольствием, и я почувствовала…
Мои пальцы крепче сжали его руку.
Другую руку я протянула вверх, коснулась его подбородка, повертела голову в разные стороны, ощущая его кожу. Что я могла вспомнить о Паркере, человеке, встреченном мной в Нью-Йорке? Не его самого, а лишь список примет и отличительных черт, который я составила, ничего не значащие слова. Серовато-русые волосы (их можно перекрасить), серые глаза (это осталось), родинка на подбородке (исчезла – значит, не мой Паркер, явно не мой).
Мои пальцы прошлись по его подбородку, ощутили легкое изменение текстуры кожи, место, где хирург с неописуемым мастерством аккуратно удалил мешавший нарост. Я с восхищением ощупывала то место, невидимое глазу, но различимое на ощупь, легкое прореживание рубцовой ткани, и он схватил меня за запястье, отдернул мою руку в сторону с приклеенной улыбкой на лице (идеальные люди всегда улыбаются) и любопытством в глазах.
– У вас просто потрясающий хирург, – выпалила я. – А вы еще что-нибудь делали?
– Немножко. Нос, несколько морщинок на лбу, чуточку тут, чуточку там, сами знаете, как это делается. Я подумал: а почему бы и нет? Почему не стать лучше? Теперь люди видят, кто я на самом деле, – задумчиво произнес он. – Они мне завидуют.
– А это хорошо?
– Да, конечно. Мы подаем пример, какими должны быть люди.
– А теперь они вас помнят? – спросила я, и вот – его глаза едва заметно сверкнули. – Они помнят, кто вы?
– Меня все помнят – тихо ответил он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.
– А до процедур? До «Совершенства»? Кем вы были тогда?
На язык ему быстро приходит бойкий ответ, вот-вот заговорит «Совершенство», вот-вот оно отметет все, что может напугать, что может угрожать маске, которую он носит, но нет.
Вероятно, нет.
Вероятно, осталась еще крохотная частичка надежды, поскольку в тот момент Паркер из Нью-Йорка замер, отбросил свой бойкий и очаровательный ответ, вместо этого поглядев мне в глаза, крепко схватив меня за руку и спросив:
– Кто вы?
И это оказался он.
Конечно же, он.
Конечно.
Я вырвала руку, резко отвернулась, смешалась с толпой гостей и принялась быстро протискиваться сквозь нее. Взгляд Гогена метнулся ко мне, но это нормально, совершенно нормально, пусть смотрит, мне просто нужно на мгновение прервать его зрительный вектор, пусть он опять забудет, я описываю круг за кругом, вот Филипа за спиной брата, Гоген у входа, Паркер посреди зала, и Паркер
такой совершенный
Совершенный: лишенный любых чувств, которые могут когда-то что-то означать,
и не пытающийся следовать за мной.
И в течение тридцати секунд он уже все забыл.
Я поворачиваюсь снова и снова, кружа по залу. Здесь нет камер видеонаблюдения, что является крупной ошибкой. Кто-нибудь может увидеть меня на записи с них – такое случалось раньше, в те времена, когда я обчищала казино, компьютеры всегда засекали меня раньше, чем люди. Однако Клуб ста шести слишком элитарен, чтобы устраивать внутри него наблюдение, так что я кружу, кружу, кружу, а в самом конце восторженно улыбаюсь Гогену, проходя мимо него, и замечаю, как в кармане его рука сжимается вокруг мобильного телефона, когда я ухожу.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:26
– Матисс показывал мне записи с камер видеонаблюдения, на которых мы встречались с вами в Дубае, а потом здесь, когда ели лапшу. Я сказала, что в тот вечер ела одна, но вы были рядом и очень долго со мной разговаривали. Я думала, что вспомню вас после того, как мне покажут вашу фотографию, но у меня не получилось. Я держала ваше фото и видела ваше лицо, потом закрывала глаза и больше его увидеть не могла. Рэйф сказал, что я сумасшедшая, но охрана тоже вас не запомнила, а Матисс доказал, что все это правда. Так это вы?
У меня пропали слова, у меня пропало дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание
пусть и слишком быстрое.
Зачарованная и, возможно, здесь стоит подобрать другой эпитет, она изучала мое лицо, скользила взглядом по телу, ища какие-то намеки на то, кто я такая, как работаю, словно все это было написано у меня на коже.
– Мне говорили, что вы можете вернуться. В этом вашем возвращении есть какая-то химия или электрические импульсы?
Я отступила назад, повернулась в поисках выхода, паника
чистая паника
не могу совладать с дыханием
ноги не слушаются
ноги не мои
глаза не мои
мой мир, когда я двигаюсь к двери, поворачиваюсь, нажимаю, толкаюсь в толпе гостей
не мой
не могу улыбнуться
не могу быть воровкой
профессионал
я
теряю контроль
ковыляя к выходу, и это лишь потому, что страх – физическая реакция
потому что адреналин обостряет все чувства
так что я замечаю Гогена до того, как становится слишком поздно.
Вон он, стоит там, в дорогом черном костюме, с наушником в правом ухе, сложив руки перед собой и обозревая толпу гостей. Похоже, у него нет с собой моей фотографии. Но нет – вон, в телефоне, он проверяет его каждую пару минут и смотрит он не на текстовые сообщения.
Гоген проследил меня до самой Японии.
Я не могу управлять своим телом.
Я беспорядочно верчусь, ища другой выход, и
мужчина спрашивает:
– Простите, у вас все в порядке?
Он…
…совершенен.
Конечно же, совершенен, пропади он пропадом.
Идеальные зубы, идеальная кожа, идеальные волосы, идеальный костюм, идеальная улыбка, идеальная осанка, все идеально-идеально-идеально, а у меня плыл макияж. И еще что-то такое, какое-то знакомое ощущение, исчезающее так же быстро, как и появляющееся.
– Может, позвать на подмогу персонал? – предлагает он. Американский акцент, одет в черное, одеяние запахнуто справа налево – на мертвецах кимоно запахивают наоборот – светлокожий парень, каким-то образом рисующийся, хорошо выглядя в официальном японском облачении.
– Не угодно ли платок, у вас тушь, кажется, немного…
Совершенный: быть показным до глубины души.
Блестящие светлые волосы, идеально гладкая кожа, ни одной заметной морщинки. Я чувствую, как рука моя поднимается, чтобы врезать ему, и с усилием опускаю ее вниз, так что он замечает, а тело мое вихляется, как брошенная кукла. Я с силой вжимаю ногти в ладонь, надрываю кожу, это хорошо, я сосредоточиваюсь.
Взгляд Гогена по-прежнему блуждает по залу. Я не побегу, не сейчас, когда у него под рукой мое фото, ярким квадратом светящееся на телефоне. Он станет искать женщину, которая побежит.
– Благодарю вас, – произносит голос, очаровательный, глубокий, стереотип английского богатства, отчего-то необъяснимо мой. – Очень любезно с вашей стороны.
Его платком я очень аккуратно прохожусь по краешкам глаз, словно этими движениями объясняя, что нет, конечно же, нет, я не плакала, просто что-то в глаз попало…
Ногти глубоко вжимаются в левую ладонь.
Я – моя боль.
– Кто-то сказал?..
Возможно, начало рыцарского ухаживания? Кто-нибудь задел мою честь, надо ли здесь с кем-нибудь сразиться? Мужское совершенство: идеально соответствовать тому, что общество считает качествами настоящего мужчины.
Он разглядывал меня, чуть наклонив голову набок, с полуулыбкой на губах позволяя мне чуть покрутиться под его взглядом, и я снова подавляю в себе искус врезать ему, вместо этого спрашивая:
– Вы знаете, что такое лента Мёбиуса?
Слова, сказанные ради того, чтобы хоть что-то сказать – Гоген у входа.
– Да, – ответил он, и я на мгновение так удивилась, что мое поле восприятия снова сузилось до очертаний его лица. – Знаю. Любопытный, однако, вопрос.
Мимолетная вспышка раздражения: я уже приготовилась к активному неприятию этого человека, и выражение изумления на его лице не умалило мою убежденность.
– А вы можете математически отразить ее свойства? – бросила я.
Слова, ассоциируемые с женскими качествами: чувственная, сдержанная, воспитанная, сострадательная, эмоциональная.
– …гольф?
Он говорил что-то банальное, вероятно, перечисляя вещи куда более интересные, чем математика. Мореплавание, саке, сумо… гольф.
Я подхватила канапе с проплывавшего мимо подноса, позволив себе чуть повернуться, причем так, что Гоген мог видеть лишь мой затылок, и, разумеется, даже он не смог бы по этому меня распознать.
– Гольф, как интересно, – мелодично проворковала я, раскатывая разрезанный овощ между пальцами, прежде чем раскусить его пополам.
От этого моего движения он вздрогнул, и мне понадобилось мгновение, чтобы заключить, что именно это откровенное зрелище того, как женщина ест, с аппетитом, обнажив зубы, выставив вперед губы, держа жирными пальцами наполовину съеденный бутербродик, и вызвало у него такое отвращение. Я облизала губы, широко улыбнулась, глядя в его изумленные глаза, а потом очень медленно, исключительно напоказ, вытерла пальцы о рукав платья. Он выпучил глаза, а я взяла его под руку и спросила, впившись взглядом в его светло-серые глаза:
– А вы играли в клубе «Сайпресс пойнт»?
Пара секунд, в течение которых его одолевали противоречивые мысли. Секрет мошенничества в том, что надо всегда бить в область самых сокровенных желаний, а любой фанат гольфа мечтает сыграть в «Сайпресс пойнт».
– Нет, – выдохнул он. – Но я знаю, что здесь есть кое-кто из членов этого клуба.
– Я вступила туда, набрав девятьсот пятьдесят тысяч баллов, – ответила я, чуть поигрывая пальчиками на его локтевом сгибе. – Вы не видели совершенства, пока не увидите «Сайпресс пойнт».
– Как вам это удалось?! – Теперь зависть, заставившая вновь обратить на меня внимание. – Я столько лет пытаюсь туда попасть!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:01
Я улыбнулась и кивнула, ничего не сказав в ответ.
Когда я уходила, он лучезарно улыбался мне, словно старый друг, с радостью убедившийся, что время не нарушило нашу связь.
Глава 46 Еще один прием, еще один день. Собрание ста шести, элиты, совершенных. Я стащила нагрудный бейджик у кого-то из обслуги, надела черные туфли, черную юбку, черную блузку и белые перчатки и вошла в зал с подносом сасими, приправленных измельченными чайными листьями, как раз в то время, когда прием близился к разгару.
Собрались только совершенные, они так непринужденно болтали, так громко смеялись, так мудро высказывались.
Они брали с подноса угощение, сотворенное поваром, специально для этого доставленным спецрейсом, каждый кусочек отмечен числом калорий и витаминной схемой.
«Совершенство» знает, что вы едите! – гласила карточка на моем подносе.
Я дождалась, пока угощение разберут, затем отправилась в туалет, заперлась в кабинке и переоделась. Платье от… кого-то… я уже перестала разбираться. Туфли от… кого-то еще. Мне пришлось стащить шесть кредитных карточек и снять с них как можно больше наличных, прежде чем счета заблокировали, но даже при этом модные тренды почти истощили мой бюджет.
«Совершенство» – не для бедных.
Я снова вошла в зал, красивая женщина, которая была там с самого начала. Я пила шампанское, ела сасими, согласно кивала во время разговоров о моде, кино, технологиях и власти, подобным образом прокладывая путь к своей главной цели.
Вот она – стоит там же, где и всегда: Филипа за спиной брата. Ее серебряный браслет, математическая загадка, воплощенная в металле, по-прежнему у меня на запястье. Я не снимала его с тех пор, как она мне его подарила. Я посмотрела и увидела, что, как и я, она была несовершенной. Единственная несовершенная женщина в зале, хотя она изо всех сил пыталась соответствовать. Ее улыбка не ослепляла, а прическа не была волосок к волоску. Маникюр на руках – так себе, а платье – вот ведь кошмар – то же самое, что и в прошлый раз, к тому же уже не в тренде. Более того, что-то еще, что я уже видела раньше.
Печаль в глазах, печаль в уголках губ, плотно сжатых, когда она глядела на людей в зале.
Нельзя быть печальным и совершенным одновременно.
Я протиснулась поближе к ней и молча наблюдала, как передо мной нескончаемой чередой проплывают совершенные люди, живущие совершенной жизнью, прежде чем заговорила.
– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала я, и она подняла взгляд, хотя головы в мою сторону не повернула. – Социальные стрессы порождают психологическую тревогу. Физический аспект усиливает социальный. После очень малого количества циклов мы можем начать впадать в стойкие заблуждения. Что мы боимся людей. Что мы никчемны. Мы с вами могли бы стать совершенными, если бы только смогли обуздать слабейшую часть самих себя – свои мысли. Вы не согласны с этим, доктор Перейра-Конрой?
Ее глаза обратились на меня, и мне показалось, что я заметила навернувшиеся в них слезы.
– Да, – ответила она наконец. – Согласна.
– У вас нет «Совершенства», – добавила я.
Она ответила, не раздумывая, по-прежнему внимательно изучая меня взглядом:
– Нет.
– Принадлежа к Клубу ста шести, можно получать процедуры. Какова их цель?
– Они делают вас счастливой.
– Совершенной?
– Лучше.
– Определите это «лучше».
Ее губы сжались и напряглись, взгляд метнулся к брату, лениво с кем-то болтавшему.
– Умнее? Проницательнее? Мудрее? – предположила я. – Уверенной. Амбициозной. Сексуальной. Чувственной. Точно такой, как в Голливуде.
Ее взгляд снова вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.
– Я создаю технологии, – наконец выдохнула она. – Мой брат задал параметры того, чего они должны достичь.
Теперь я смотрела на него. Рэйф Перейра-Конрой: спина прямая, улыбка широкая, жмет руку кому-то незнакомому. Гладкий, как мельничный пруд, твердый, как мрамор, яркий, как лунный свет в беззвездном небе.
– И как все это работает? – спросила я.
Она заговорила быстро, глядя перед собой, словно наблюдала видимое лишь ей одной:
– Высокоскоростное усиленное научение. Нейропластичность – ваш главный козырь. Позитивные ценности превозносятся. Позитивные модели поведения усиливаются. Допамин впрыскивается при стимуляции позитивных действий. Электрическая стимуляция активирует аксоновые окончания. Визуальная и слуховая поддержка. На ранних стадиях тестирования мы вводили электроды в самые мозговые центры. Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, социальные стрессы порождают психологическую тревогу, страх, ужас, активность потовых желез, расширение капилляров, колебания кровяного давления, изменения дыхательного ритма…
Я положила ладонь ей на руку, останавливая ее. Ее взгляд быстро метнулся на меня. Она повернулось ко мне, задыхаясь, замолчала, заставила себя притормозить, с легким содроганием выдохнула, полуприкрыла глаза. Затем, уже медленнее, продолжила:
– Новое упрочение. Идеалы успеха усиливаются постоянно повторяющимся формированием и восприятием этих идеалов. Я достигну успеха. Я уже успешен. Я могу достигнуть успеха. Я счастлив. Я счастлив. Я счастлив. Мы вводим электроды в человеческий мозг и повторяем этот цикл, пока идеал не становится истиной.
Филипа сделала паузу. Я по-прежнему держала ее за руку, сильно сжав ее. Филипа чуть покачнулась. На какое-то мгновение мне показалось, что она вот-вот упадет, выдохшись в монологе. Затем она снова вздохнула и произнесла:
– Я разработала процедуры, чтобы сделать людей лучше. Мне казалось, что я могу использовать их, чтобы стать храброй. Но люди не хотят быть храбрыми, говорит Рэйф. Люди хотят быть совершенными. Именно на это они сейчас и нацелены, все эти процедуры. Они стирают вашу душу и делают вас кем-то новым.
Она закрыла глаза, наконец, выдохнула, снова их открыла и, кажется, увидела меня впервые.
– Наверное, это очень тяжело, – в конце концов сказала я, – видеть, как ваши идеи превратились в нечто чудовищное.
– Да, – ответила она, по-прежнему не поворачивая головы, чтобы не встретиться со мной взглядом, – тяжело.
Мы немного постояли рядом, молча, всеми игнорируемые, не стоящие внимания зала. Потом она взяла меня за руку, слишком сильно сдавив ее, заметила браслет у меня на запястье, вцепилась в меня еще сильнее, так, что пальцами могла бы достать до кости, и прошептала мне на ухо, только мне:
– Это вы? Вы та, которую мы все забываем?
Я резко вырвала руку, чуть пошатнувшись, высвободилась и пристально поглядела ей в глаза. Я не заметила в них враждебности, одно лишь любопытство, восторженное и восхищенное.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:44
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:33
елая комната: белые полы, белые стены. Большая красная кушетка посередине, столб из нержавеющей стали, поддерживающий регулируемые элементы. Огоньки, провода, выключенные машины, акронимы и символы на катакане и хирагане. Надеваемый на голову шлем, присоединенный к центральному распределительному коммутатору аппаратуры. Пара очков, подключенная к сетевой проводной разводке. Сервер, спрятанный за стеной шкафа, флагманская модель, девяносто тысяч долларов США в базовой комплектации. Щелчок выключателя, и очки начали излучать свет, изображения вспыхивали сквозь оптику слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить.
Лежавшие в ящичке брошюры рассказали мне куда больше, чем мои скудные познания в нейробиологии. По-английски и по-японски в них говорилось:
Эксклюзивно для членов Клуба ста шести, процедуры, предоставляемые нашей клиникой, помогут вам найти совершенство внутри себя. Уверенность, самоуважение, оптимизм, амбициозность и преданность – если вы дошли до этой ступени, все это лежит внутри вас, и с нашей революционной новой услугой мы поможем вам обрести силы стать таким человеком, каким вы хотите.
Картинки.
Идеальные женщины в кресле, шлем на головах. В ушах мини-наушники, подключенные к звуку, которого я не слышала. Носовые зажимы, прикрепленный к языку датчик, а может, вовсе и не датчик, а нечто другое, создающее ощущения, чувства. Зажимы на пальцах, игла в одной руке, препараты и электричество.
Идеальные мужчины в идеально белых рубашках, великолепно освещенные солнцем и горделиво улыбающиеся.
Идеальные семьи, играющие с идеальными детьми на идеальных пляжах у лазурного моря.
Свидетельства клиентов.
Мне приходилось делать вид, что я та, кем на самом деле не была, и когда бы жизнь ни становилась для меня лучше, я все время думала, что этого не заслужила. Процедуры помогли мне увидеть мир в новом свете. Я достойна настолько многого, что никогда и представить себе не могла.
Внизу – фотография женщины в шелковом костюме, руки скрещены на груди, плечи расправлены, голова гордо поднята.
Чего стоит моя жизнь? – спрашивал заголовок, а у нее под ногами сквозь огромные стеклянные панели виднелся распростертый внизу город. Моя жизнь теперь совершенна, и я изменяю мир к лучшему, просто живя в нем.
Дверь в комнату открылась, и вошла уборщица вся в синем.
На ее лице – удивление, тотчас сменившееся подозрительностью. Если бы мир помнил меня, это был бы косяк, провал, ведь я стою здесь, явно совершая нечто незаконное, а в момент неуверенности я чувствую, как лицо у меня становится виноватым, прежде чем нацеплю на него улыбку. Передать мой словесный портрет в не столь мультиэтническом Токио не составит особого труда, но я – ничто, лишь легкий дискомфорт в груди, который позже можно списать на икоту, я – страх, исчезнувший так же быстро, как и нахлынувший, я, (ничего не стоящая?)
уже практически забытая, когда чуть отталкиваю ее в сторону и бегу к двери.
Глава 45 Растущее подозрение, на котором я сейчас сыграла.
Украв документы журналистки из «Сан-Франциско кроникл», которая внешне немного походила на меня, я добилась встречи с заместителем министра по городскому строительству. Он поклонился, когда я вошла, а я поклонилась еще ниже, и мы обменялись карточками, держа их обеими руками. Вместе со своей обычной визиткой он достал еще одну, которая превратилась в десяток невероятно тонких карточек, сделанных из прессованной платины с его именем, выгравированным золотом.
– Я жертвую их в храмы, – объяснил он, когда я вертела одну из них в пальцах, ощущая колюче-острые края. Наверное, на лице у меня проступило какое-то воровское выражение, поскольку он быстро отобрал ее у меня, спрятав драгоценные предметы в их хранилище. – Это и денежное пожертвование, и гарантия того, что мое имя запомнят.
Я напустила на лицо несколько агрессивную улыбку и внимательно оглядела замминистра, суммируя стоимость его костюма, сшитых на заказ кожаных туфель и часов – прекрасной работы, где циферблат постепенно менялся с движением стрелок, когда луна догоняла заходящее солнце. В шестнадцатом веке часы были переполнены символами Смерти: Смерть, бьющая в колокол, выползающая из своего логова, Смерть, ждущая в конце каждого опасного часа. Как же изменилось время.
Мои мысли снова ушли в сторону. В комнате находится человек, это мое общество, он меня видит, он меня видит, сосредоточься на этом.
Вопросы – сначала легкие, тщательно заготовленные. Долго ли он на этом посту? Каковы новые проблемы в жилищном строительстве? Меняющаяся демография. Перенаселенность в городах? Распад сельских общин? Законы по планировке. Защита жильцов. Разбалансированность рынка. Апартаменты ста шести.
– О, да, прекрасный образец городской архитектуры, не так ли?
Действительно прекрасный, и верно ли я решила, что он лично участвовал в проекте?
– Нет, лично не участвовал, но помогал в его продвижении.
Но разве там уже не стояло какое-то здание?
– Очень небезопасное здание, ужасно старое, жильцы прозябали в антисанитарных условиях, ужасно, просто ужасно.
Малообеспеченные семьи выселены из своих жилищ, изгнаны из города и…
– Это самый негативный аспект этого дела! – вдруг резко оборвал он меня, внезапно сделавшись враждебным. Странно, как быстро происходят в людях перемены. В обществе, где учтивые манеры поставлены во главу угла, попрание столь формализованных стереотипов быстро демонстрирует необходимость не просто сохранения лица, а его сохранения путем разбития лица оппонента.
Враждебным он мне совсем не нужен, так что я немного ерзаю на стуле, хлопаю глазами и выдаю несколько совершенно невинных вопросов – новые инициативы, извлеченные уроки, накопленный опыт – и только в самом конце, когда встаю и собираюсь уходить, засунув в сумочку совершенно ненужные записки, тихо спрашиваю его заговорщическим голосом:
– А у вас есть «Совершенство»?
Его взгляд быстро отрывается от кожаного бювара на столе и впивается мне в лицо.
– Семьсот девяносто четыре тысячи пятьсот баллов, – говорю я, воркуя как можно нежнее.
– Девятьсот восемьдесят одна тысяча четыреста баллов, – выдыхает он, впившись глазами мне в лицо. – Оно изменило мою жизнь. Мне казалось, что я никчемен, а теперь знаю, что могу делать все, что захочется.
– Именно так я себя и чувствую.
– Теперь я гораздо лучше.
– Я тоже.
Он наклонился вперед, и я последовала его примеру, пока не почувствовала его дыхание у себя на шее, ощутила, как он им наслаждается, как жар растекается у него по коже, но не шелохнулась, не отшатнулась и не отклонилась назад.
– Я получил двести пятьдесят тысяч баллов, когда проект ста шести был одобрен. «Вы приняли идеальное решение, – сказало мне приложение. – Вы строите совершенную жизнь». Это идеальный дом.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:30
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:21
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:17
Лишь ненадолго, только на мгновение я вспоминаю, что я воровка и давным-давно утратила все высокие моральные принципы.
«Пошли вы все, – повторяю я самой себе, – к чертовой матери».
Дисциплина во всем.
Я – машина.
Я – моя улыбка.
Я – восторг.
Окаси, восторг, радость, зачарованность. Старомодное слово, столь любимое Сэй-Сёнагон, находившей восторг в малых красотах жизни. Веточка цветущей вишни, которую трепетно несет миленький мальчик. Ледяная прохлада снега, падающего с ясного неба. Я все это нахожу прекрасным, писала она, и восхищаюсь тем, чего не замечают другие.
Я – окаси.
Я стою на нависающем над улицей балконе, отделенная от шумного приема стеклянной дверью. Несколько человек тоже вышли на воздух, подальше от легкой пустой музыки и круговерти людей, разодетых в «Диор», «Хьюго Босс», «Шанель» и «Армани». Я наблюдаю, как они торгуются о цене, держа в руках бокалы с шампанским, а на лицах – неизменные улыбки. Я считаю лакированные туфли и золотые часы, рубашки от дорогих портных и кашемировые носки, и на какое-то мгновение мне становится почти стыдно.
– Я ищу кого-нибудь, кто бы меня ждал, – говорит мужчина, представившийся мне как Джефф – просто Джефф. – Моя работа требует постоянных разъездов, но иногда, когда я возвращаюсь домой, мне хотелось бы провести несколько дней с кем-нибудь, с кем я мог бы, так сказать, потусоваться. Мы бы сходили в кино, может, в театр, поужинали бы вместе, и да, мне бы хотелось, чтобы отношения носили и сексуальный характер, но я не требую моногамии, она может жить собственной жизнью, делать, что ей захочется, я заранее положу деньги на ее счет.
– Это хороший вариант, – прошептала мне на ухо какая-то женщина после того, как Джефф отвернулся, обескураженный моим вежливым отказом. – Это гораздо лучше того, чего хочет большинство мужчин.
Воспоминания о похожей системе, о древнем обычае. Данна. Покровитель гейши в средневековой Японии. Иногда отношения были сексуальными, иногда возвышенными, иногда существовало негласное и неписаное соглашение между гейшей и патроном, о котором считалось зазорным даже упоминать. Как же мало изменился мир.
– А у вас есть «Совершенство»? – спрашивает одна женщина у другой. Они стоят так, словно наслаждаются видом, глазами то и дело стреляя в зал. Я вполуха слушаю их разговор, прикрыв глаза и подставив лицо прохладному ветерку.
– Да, это просто потрясающе. А сколько?…
– Двести тридцать три тысячи.
– Вы выглядите просто великолепно.
– Да, да, я чувствую себя великолепно, оно изменило всю мою жизнь. Вы знаете, что именно из-за него я попала на этот прием?
– Вы серьезно?
– Я набрала двести тридцать тысяч баллов, и вот, откуда ни возьмись, у меня во входящих приглашение, подарок от «Совершенства» – найти идеального мужчину для идеальной женщины. Тут так чудесно, в том смысле, что посмотрите вокруг, просто дивно, а мужчины…
– Я знаю.
– А его вы видели? В том смысле, что я бы с ним переспала, у него такое тело, но он еще владеет крупнейшими компаниями по производству шин в Восточной Азии или что-то в этом роде.
– Господи, с таким телом…
– Вот это да!
– А как вы думаете, у него тоже есть «Совершенство»?
Я крепко зажмуриваюсь, выдыхаю, считаю до десяти и ищу троих мужчин, которых мне полагалось отследить.
Окаси, окаси, я – окаси.
– Я ищу идеальную женщину, – объяснял мне один из них, бразилец с золотыми часами размером с мой кулак – заказными, с гравировками, кошмар сбытчика, если бы я решила их стащить. – Мне нужно, чтобы в «Совершенстве» у нее было не меньше восьмисот тысяч баллов, и она бы стремилась набрать миллион.
– Как все точно рассчитано.
Он уставился на меня, как на идиотку.
– Мужчина не может достичь совершенства, пока у него нет жены, – пояснил он. – Брак – это союз двух сердец, двух тел, двух душ. Кто бы она ни была, она тоже должна быть совершенной.
– А как вы измерите это совершенство? – спросила я. – Вам это скажет приложение?
– Конечно, скажет, – ответил он. – Вот так я все и узнаю.
Я стянула у него часы.
Мою душу охватила какая-то озлобленность.
На девятый день я проследила за миссис Гото.
Апартаменты номер семьсот восемнадцать, сорок три года, два года в разводе, в настоящий момент обручена с мистером Моти из апартаментов номер двести шестьдесят один – идеальный мужчина для идеальной женщины. Как же я научилась ненавидеть эти слова.
Водитель отвез ее к дворцу Мэйдзи с его садами, но она не выказала ни малейшего интереса к этим императорским землям с их арочными мостиками и висячими деревьями. Вместо этого она позвонила в безликую белую дверь, ведущую в безликое белое здание, и дверь закрылась за ней с легким механическим шипением.
Безликие прочные двери всегда вызывают любопытство у воров. В семь вечера я украла электронный ключ у охранника, возвращавшегося со смены, а в два часа ночи проникла внутрь по трубе мусоропровода с автостоянки на заднем дворе с его пропуском в кармане и купленным по Интернету набором отмычек в сумочке.
Частная медицина. Она легко определяется: в бесплатной медицине нет столько растений в кадках или кофе-машин. Диваны не обтянуты кожей, ковры не толстые и не чистые, кабинеты не украшены небольшими медными табличками, и никто не рад вас видеть.
Я вообразила, что здесь занимаются пластической хирургией. («Я очень доволен своим телом, – прошептал один мужчина, накопивший четыреста тысяч пятьсот баллов, с которым мы вместе пили саке. – Даже занимаясь спортом и придерживаясь хорошей диеты, я выглядел совсем не так, как мужчины в кино, пока не поставил себе «Совершенство».)
Я заключила, что в «Совершенстве» невозможно набрать 1 × 106 (один миллион) баллов без какого-либо хирургического вмешательства. Даже самые красивые, даже самые потрясающе красивые природной красотой все равно что-то корректировали, подтягивали или разглаживали. Совершенство, казалось, является не свойственным человеку качеством.
И все же, идя по лечебно-оздоровительному центру, мимо дверей с фамилиями профессоров и врачей, мимо отделений и служебных помещений, я не заметила ни операционных, ни послеоперационных палат. Я двигалась со скоростью человека, которого не должны приметить, и верила – меня не вспомнят, если я вдруг наткнусь на уборщиц или же ночных охранников.
Кабинеты психологов, тренингов, детокс-терапии, физиотерапии, диетотерапии – двери летели мимо, и я не понимала, что они здесь делают и что они здесь значат. У двери с табличкой «Спектрокраниотомия» я остановилась и с помощью украденного электронного ключа проникла внутрь.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:10
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:01
Ищите словосочетание «идеальная женщина», и вы найдете тела. Диаграммы, объясняющие, что идеальное лицо принадлежит актрисе с затуманенным взором, идеальными волосами обладает принцесса, идеальная талия настолько узка, что еле удерживает опирающуюся на нее полную грудь, ноги непропорционально длинные, а улыбка говорит: «Возьми меня». Обработанные в графическом редакторе черты, сочетающие в себе лица кинозвезд, топ-моделей, поп-див и знаменитостей. Кто такая идеальная женщина? Согласно Интернету, она белокожая блондинка с булимией – другие характеристики не оговариваются.
А идеальный мужчина? У него широкий круг интересов, он в любое время вежлив и учтив, симпатичен и в меру сексуален, интеллигентен, предпочтительно остроумен, имеет высокий доход и собственный дом без ипотеки.
Лента Мёбиуса. Возьмите полоску бумаги, поверните один из ее концов вполоборота, склейте кончики вместе, создав неориентированную поверхность, где верх всегда низ, а низ всегда верх. Открыта в 1858 году, но полностью описана с помощью математического аппарата лишь в 2007-м, поскольку чрезвычайно трудно смоделировать бесконечный процесс, замкнутую петлю, не имеющую окончания.
Серебро, согретое Филипой, теперь согревается моим запястьем. Я без конца кручу браслет кончиками пальцев.
Что такое «Совершенство»?
Возможно, Филипа была права. Возможно, это и есть конец света.
Я отправляюсь на поиски Клуба ста шести.
Легко вести наблюдение, когда окружающий мир забывает тебя.
Следя за зданием Перейры-Конроев из припаркованной неподалеку взятой напрокат машины, я начала фиксировать и систематизировать перемещения живших в доме членов Клуба ста шести, и никто мне не помешал.
Женщина, усаживающаяся в лимузин с шофером, чтобы отправиться на прием, может заметить девушку на той стороне улицы и удивиться, но когда она потом все забудет, из всех ощущений останется лишь удивление.
Охранник, помогающий Рэйфу сесть в лимузин, замечает меня, закрывая дверь, и считает подозрительной, но пока еще не угрозой, не по первому наблюдению. Когда он вечером возвращается, он повторяет тот же мыслительный процесс, и опять впервые видит меня, и вновь не поднимает тревогу.
Я шарила по карманам, крала сумочки, прокрадывалась в апартаменты. Я считывала информацию с мобильных телефонов, заходила на электронные почтовые ящики, странички в «Фейсбуке» и аккаунты в «Твиттере».
Я тенью следовала за мужчинами на работу, за женщинами на приемы, крала их имена, имена их уборщиц, портных, шоферов и друзей.
По утрам я бегала, по вечерам посещала храмы, бары, клубы, лекции и спектакли, а в остававшиеся часы изучала Клуб ста шести.
На седьмой день наблюдения, вооруженная знаниями, почерпнутыми из украденных мобильных телефонов, я последовала за группой из четырех мужчин из Клуба ста шести от апартаментов на закрытый прием в районе Адзабу, куда пускали только по приглашениям.
Прием позиционировал себя как «Сладкие девочки и сладкие мальчики», и доступ туда определялся одним из двух – декларацией о годовом доходе свыше ста десяти тысяч долларов с финансовыми документами для подкрепления этого факта или собственноручно написанным заявлением, почему ты, приглашенная, так стремишься встретить своего сладкого папика.
Привет! – написала я. Меня зовут Рейчел Донован, мне 24 года, и я очень люблю людей. Я люблю встречаться с людьми, люблю заботиться о людях, люблю слушать их рассказы и шутки, люблю узнавать об их работе и о том, что они любят. Если бы я могла провести всю жизнь, встречаясь с людьми и видя мир, то была бы на верху блаженства.
К этому предисловию я прикрепила свою фотографию в открытом красном платье, где улыбалась в объектив всеми тридцатью двумя зубами.
Мне хочется познакомиться с богатыми людьми, объясняла я, потому что они видели гораздо больше, чем я.
Мне хочется познакомиться с богатыми мужчинами и женщинами, размышляла я, потому что воровство – это искусство, а вы – мои чистые холсты.
Я три раза в неделю хожу в спортзал и являюсь чемпионкой в беге на десять тысяч метров. Мне кажется, что мое лучшее качество – это улыбка, она просто делает людей счастливыми.
Приглашение пришло через несколько часов. Цифровые хранилища помнят меня, и мое имя появилось в списке гостей на двери.
Разнообразные звуки на приеме. Гости в большинстве своем – со всех концов света, английский – язык по умолчанию. Официантки наряжены гейшами, но ни одна гейша никогда не наденет такой яркий парик и не потерпит ни нитки полиэстера в своем сверкающем одеянии.
– Я пытался ходить на свидания, но деньги стали моей проблемой: женщины не знали, как себя со мной вести, как только узнавали, насколько я богат.
– Секрет моего успеха? Я просто знал, что преуспею. Вот и все, что мне понадобилось.
– Теперь мне приходится перемещаться на вертолете, потому что людям вроде меня находиться на улицах становится небезопасно.
– Люди сложны, деньги просты.
– Это не проституция. Проституция незаконна. Это взаимное соглашение между потенциальными партнерами с реалистичными ожиданиями.
– Люди – народ и правительство – пытаются наказать подобных нам за то, что мы богаты. Зависть – вот в чем вся суть. Почему я должен отдавать деньги, которые заработал, кому-то, кто может жить за счет государства? Если они не могут проявить силу воли и продвинуться, как я, тогда совершенно не вижу, почему они должны меня волновать.
Я двигаюсь по залу, стянув то кредитную карточку, то мобильный телефон. Пока еще идет разведка. Мне не нужно очень много говорить: здравствуйте, до свидания, а если вдруг нужно вернуться к жертве, то снова здравствуйте и снова до свидания. Но я хочу поговорить, мне нужно поговорить, безмолвные слова лежат у меня на языке, так что я произношу: «О Господи, это так интересно, как же вы правы», – потому что именно это и сказала бы Рейчел Донован. А потом я понимаю, что ненавижу эти слова, так что улыбаюсь совсем другой улыбкой и говорю:
– Вообще-то, нет, пошли бы вы куда подальше, вы с вашим высокомерием, вашей эгоистичностью, вашей уверенностью в том, что вы заслуживаете того, что имеете, с вашими мыслями о том, что потому что вы знаете, какие маленькие зеленые цифры позеленеют еще больше, потому что знаете, как оперировать абстрактными количествами и математической вариативностью, вы каким-то образом заслуживаете того, чтобы править этим пропащим миром.
Открыв от удивления рты, гости ищут управляющих, чтобы пожаловаться: вот здесь женщина, женщина в красном платье, а мы-то думали, что вы отсеиваете гостей перед их приходом, мы-то думали, что вы продаете нам скромных детишек, которых мы интересуем только из-за денег, и которые знают, как притворяться, так какого же черта?
Но я отворачиваюсь и смешиваюсь с толпой гостей, чувствуя себя повелительницей вселенной, и к тому времени, как мужчина найдет менеджера, чтобы ему пожаловаться, он уже забудет, что произошло и насчет чего он намеревался жаловаться.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:59
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:46
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:38
Бары с девушками в нарядах французских официанток с карикатурно-широкими черными рукавами и маленькими белыми передниками. Чайные домики, где хозяйки ходят в одеяниях из мягкого шелка и кланяются посетителям. Это не домики с гейшами, как в Киото, которые представляют собой совершенно иной антураж, а просто их приятная разновидность с ковриками-татами, где подают горячий чай и где есть уголок, в котором посетители могут зарядить мобильные телефоны.
Огромные аквариумы в витринах ресторанов, полные живых хищных чудовищ. Повар по приготовлению фугу, демонстрирующий набор ножей, используемых для разделки ядовитой рыбы. Не сам процесс разделки, требующий трехгодичного обучения, а тонкие инструменты для извлечения печени и икры, срезки пластов мякоти, промывки, обжарки, очистки и оттирки.
– Ядовитое вещество: тетродотоксин. – Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что эти слова произносит Филипа, а не я. – Содержится по большей части в печени, икре и глазах. По действию своему очень близок к зарину. Противоядия неизвестны. Парализует мышцы, оставляя пострадавшего в сознании, но задыхающимся. В тысячу раз сильнее цианистого калия. Лечение…
– Поддержка дыхания и кровообращения с помощью систем искусственного жизнеобеспечения, пока яд не метаболизируется в теле и не выведется наружу, – закончила я, а она широко улыбнулась, крепче взяла меня под руку и спросила:
– Вы это по антропологии изучали?
– Существует много культур, где люди употребляют в пищу ядовитые грибы, лягушек, рыбу и травы для достижения расширения сознания. Тысячу лет назад ЛСД объявили бы священным веществом.
Она еще раз широко улыбнулась, и в глазах у нее промелькнула искорка искреннего восторга, а когда мы шли по суетливым вечерним улицам, сопровождаемые по пятам ее охранниками, она сказала:
– Размышляйте о красоте жизни. Глядите на звезды и представляйте себя бегущей по ним.
– Все, что мы слышим, есть мнение, а не факт. Все, что мы видим, есть представление, а не истина.
Она рассмеялась – на удивление детским смехом, и тотчас прикрыла рот обеими руками, чтобы подавить неожиданно вырвавшиеся звуки. Медленно отведя ладони от лица, она наконец произнесла:
– В школе меня заставляли читать «Рассуждения», и я их просто возненавидела.
– Но теперь-то вы их цитируете?
– Что-то засело в памяти после экзамена. А вы?
– Читала их несколько лет назад.
– По антропологии?
– По-моему, долго на самолете летела.
– Марк Аврелий, – задумчиво произнесла она. – Родился в апреле сто двадцать первого года нашей эры, умер…
– В сто восьмидесятом году в Вене – тогда Виндобоне, так?
– Престол унаследовал Коммод…
– …Император-разрушитель…
– Убит в сто девяносто втором году, возможно, в термах, но источники дают противоречивые данные. Статуи снесены, сенат посмертно объявил его врагом государства…
– Император-гладиатор, обожал поединки на арене.
– Это стало началом конца, как выразился Эдуард Гиббон. Вот с этой части его книги история сделалась интересной, – ответила она и остановилась так внезапно, что я едва не споткнулась, удерживаемая ее рукой, словно якорем, затормозившим мое тело, хотя ноги попытались двигаться дальше.
– Это не… совершенно… обладать знаниями, – запинаясь, пробормотала она. Вся ее радость куда-то испарилась. – Совершенные люди – не суть люди ученые, они не… мудры. Именно так говорит мой брат. Знание – оно для выпендрежа и тех, кто почти все время сидит дома, а у нас есть «Гугл» и «Википедия». Знания – это то место, где должна быть сексуальность. Умный – значит сексуальный, гений-социопат, самый остроумный в компании, но умен тот, кому не нужно работать, не нужно вкладываться в знания и проводить время на работе, кто… просто примечателен. Быть примечательным – это быть сексуальным, не утруждающим себя работой. Сексуальность хорошо продается. Вот что всегда говорит Рэйф: сексуальность хорошо продается.
Мы неподвижно стояли посреди улицы, взяв друг друга под руки. Проходившие мимо мужчины таращились на нас, поворачивая головы, вытягивая шеи и гадая, что же у нас произошло. Она плакала, беззвучно, держала меня за руку и плакала. Я дала ей немного выплакаться, прижала к себе, чувствуя у себя на плече ее слезы. Мне самой захотелось поплакать, с чего бы это: когда я вижу плачущего в поезде ребенка, мне становится грустно; вижу, как плачет незнакомый человек, и на глаза у меня наворачиваются слезы. Это, наверное, слабость, некое местечко, где эмоции еще не привыкли к крайностям проявления чувств.
– Филипа, – выдохнула я, когда она отстранилась, вытирая лицо рукавом, – что же такое «Совершенство»?
– Это конец света, – ответила она. – Это конец всего.
Я было открыла рот, чтобы что-то сказать, что-то спросить, хоть что-то предложить, но тут налетел один из ее охранников с салфеткой в одной руке и телефоном в другой и поинтересовался:
– Мисс Перейра, с вами все в порядке?
Говорил он с американским акцентом, и взглядами мы с ним не пересеклись. Она не обратила внимания на салфетку, продолжая вытирать лицо рукавом, и он снова спросил:
– Все в порядке, мэм?
– Да, – ответила она. – Все нормально.
– Вас очень не хватает на приеме.
Я чуть было не нахмурила укоризненно брови, но я же профессионал, воровка, а этот человек – враг, вторгшийся на мою территорию.
Она кивнула, шмыгнула носом, улыбнулась охраннику, снова шмыгнула носом, после чего улыбнулась мне.
– Извините, – пробормотала она. И еще раз: – Извините. Вы… если бы все решала я, я бы… но мой брат очень… Надеюсь, ваша работа будет успешной.
– Благодарю вас.
Пауза, она кивает куда-то в пространство, охрана ждет, телефоны включены и соединяются с кем-то невидимым. Филипа снова кивнула, чуть повернулась, потом снова приблизилась ко мне и стащила с запястья браслет. Он представлял собой тонкую серебряную полоску, закрученную в бесшовную ленту Мёбиуса. Левой рукой она взяла меня за правую руку, продернула мои пальцы сквозь браслет и, взглянув на мое запястье, удовлетворенно кивнула.
– Благодарю вас за приятный вечер.
Я открыла рот, чтобы сказать: нет, не… не стоило… но задумалась, гадая, какие слова лучше всего пришлись бы к этой ситуации, и ответила просто:
– Спасибо вам.
Мы с ней переглянулись, и она улыбнулась, после чего позволила охранникам увести себя прочь.
Глава 44 Что такое совершенство, что вообще означает слово «совершенный»?
Совершенный: настолько хороший, насколько это возможно.
Свободный от изъянов и недостатков.
Поиски в Интернете, изучение книг и истории.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:21
– Я… да. «Совершенство» подталкивает идеальных людей собираться вместе. Так же, как и Клуб ста шести.
– А вам от этого страшно не становится? – спросила она, взглядом отыскивая на моем лице что-то, известное только ей.
– Вообще-то, нет.
– А зря. Это не моя область исследований, совсем не моя, но продукт – то, что с ним сделал Рэйф, это блестяще, конечно же, это полный блеск, он ведь такой. Когда мы росли, я была старшей, но Рэйф… Понимаете, отцу требовалось доказывать, что он умнее и лучше, чем весь окружающий мир. Рэйфу просто нужно доказывать, что он лучше отца. Поэтому «Совершенство» есть порыв и прорыв, основанный на социально-экономических, а не этических ценностях. «Совершенство» – это богатство, мода, выгода и власть. Это – сияющая кожа, приятный смех, непринужденный разговор. Это… это то, к чему стремится мир, и конечно, все это очень скучно и в огромной степени элитарно. Я ведь не очень интересная, сами видите. На самом деле я – ученая сестрица своего брата. «О ней не беспокойтесь – она вся в своей науке», – говорит он, и все смеются, потому что это смешно. Мы вместе с вами едим лапшу, а по стандартам «Совершенства» это катастрофа, дешевая еда, напичканная жуткими химикатами – теряете тысячу баллов, и мы – меньшинство, на нас станут смотреть сверху вниз. Уродливые, толстые, ленивые, неспособные следить за собой, вредные привычки, дешевая еда и вообще дешевки.
Фригидная. Это слово Рейна произнесла за день до смерти. Визг сейчас очень громкий.
А Филипа все говорила и говорила, быстро, не останавливаясь, тараторя без умолку:
– Легче стать совершенной, если происходишь из определенного социально-экономического слоя. «Совершенство» требует времени и усилий, а если ты бедна и если ты борешься… Тут «Совершенство» тоже может помочь, найдет способ, чтобы заставить твои гроши работать, научит избавляться от ненужных вещей, привьет эстетичный и простой стиль жизни. Оно, конечно, сделано для всех, однако легче, гораздо легче, если ты уже богата. И как антрополог вы, разумеется, замечаете – «Совершенство» как программный продукт создает цифровую аристократию, а несовершенные мира сего – всего лишь чуть лучше крепостных.
Снова недолгое молчание. Охранник в нише за спиной Филипы заказал еще бокал минеральной воды, а стоящий у двери разглядывал улицу.
Наконец она произнесла:
– В Дубае умерла одна женщина. Я не знаю, как ее звали. Умерла как раз перед тем, как мы приехали туда на презентацию, вылившуюся, как оказалось, в катастрофу, в унижение – туда проник вор… но тем не менее. Эта женщина покончила с собой. Она страдала глубокой депрессией, но ее никто не лечил, в том смысле, что никто не помог и даже не признал этого факта, потому что это не болезнь, это то, с чем просто надо хорошенько разобраться, так ведь? В любом случае, у нее было «Совершенство». И оно ее не спасло.
Молчание.
– Если ты не совершенен, значит, ты ущербен, – продолжала она, глядя куда-то перед собой, на кусочек имбиря, повисший на кончиках ее палочек. – Рэйф – гений, но совсем не это являлось целью моего исследования.
– А в чем же тогда состояла цель? – тихо спросила я, пытаясь не нарушить возникшую доверительную атмосферу.
– Сделать людей лучше. Конечно же. И сам мир сделать лучше.
Она повертела кусочек имбиря палочками, потом положила обратно в тарелку.
– По-моему, мой брат взял нечто прекрасное и превратил его в нечто непотребное, – наконец сказала она. – Вот почему я ушла с приема. Вы изучали «Совершенство»: что вы обо всем этом думаете?
Я было открыла рот, чтобы ответить, поняла, что все простые слова вдруг сделались такими сложными, и промолчала.
– Qui tacet consentire videtur, – задумчиво произнесла она со странной полублаженной улыбкой.
– Молчание – знак согласия.
– Вы изучали латынь?
– Прочла это изречение в какой-то книге.
– В школе меня заставляли изучать латынь, экономику, бизнес-исследования, математику, потом еще математику, игру на фортепьяно, ораторское мастерство и драматургию, компьютерные науки, французский, русский, японский, полемику, журналистику…
– Ваша школа вовсе не походила на мою.
– Мы были наследием нашего отца. Или, точнее, мой брат. Братец всегда намеревался стать в этом лучше всех.
– Я не знаю латыни – только крылатые изречения.
– А это крылатое?
– Его произнес Томас Мор незадолго до того, как король Генрих Восьмой решил отрубить ему голову. «Молчание – знак согласия», – он отказался принести присягу, однако не высказывался и против нее. Надеялся, что молчание избавит его от эшафота. Вроде благородно, а вроде и глупо.
Она осторожно положила кусочек имбиря обратно в тарелку, отодвинула палочки в сторону, сложила вместе руки, подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.
– Если бы мне пришлось расписывать параметры «Совершенства», – произнесла она, – я бы простила всех трусов.
– Если вы столь сильно верите в то, что ваш брат что-то сотворил с… плодами вашего труда, тогда почему продолжаете эту работу? – спросила я.
– Я работаю над подходами и процедурами, а не над программой.
– А какова цель этих подходов и процедур?
– Они делают людей счастливыми.
– Каким образом?
– Они… помогают людям чувствовать себя счастливыми.
– Очень похоже на наркотик.
– Это не наркотик. Это… не то, что я хотела воплотить, все это… еще не доведено до ума, но мой брат финансирует исследования. У Рэйфа есть деньги, и никто другой не позволит мне делать то, чем я занимаюсь, так что я нуждалась в нем, нам пришлось заключить некую сделку – он все время заключает сделки, сами понимаете, а я всегда была трусихой. Вы этому верите, да?
– Не знаю.
– А я была трусихой. Всегда. Вот почему и выбрала подходы и процедуры. Он с ними сделал что-то такое, что… Но однажды с помощью технологий, великаны на плечах великанов, мы построим что-то… хорошее. Счастье для всех. Однажды у нас все получится.
Счастливый: довольный, восторженный или радостный.
Обласканный фортуной.
Испытавший удовольствие или радость.
Счастье: ложь, созданная с целью гарантировать то, что мы его никогда не найдем.
– А вы счастливы? – спросила я, но она не ответила.
Я подсунула пару купюр под наши тарелки, сильно сжала ей руку и сказала:
– Пойдемте-ка немного прогуляемся.
Она ничего не сказала, но и не сопротивлялась, когда я вывела ее на улицу.
Глава 43 Прогулка поздним вечером по Токио. Электрический район, где светло, почти как днем. Везде салоны манга: девочки с огромными круглыми глазами, размахивающие неоновыми руками над входными дверьми. Крохотные создания с бледными личиками на обложках комиксов в витринах. Мужчины с мечами и колючими волосами, сражающиеся с огромными чудовищами, целые семейства голубоглазых кошек, наследниц созданной Утагавой Хиросигэ кошки с красной ленточкой, выписанной яркой и сочной тушью.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:01
– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – наконец произнесла я, и теперь ее взгляд впился в меня, ее глаза меня буравили, я завладела ее вниманием полностью, настолько, что подумала, а сможет ли она меня забыть, сможет ли забыть эти мгновения. – Сталкиваясь с возрастающими социальными стрессами, тело реагирует так же, как на любую тревогу. Капилляры сужаются, пульс и дыхание учащаются, температура кожи повышается, мышцы напрягаются. С каждым случаем социального неприятия проводящие цепочки в мозгу усиливаются, дабы укрепить связь между социальным неприятием и психологическим беспокойством. При подобном укреплении вы с большей вероятностью становитесь подверженными испытать физическую реакцию даже на ничтожный социальный дискомфорт, отчего ощущение дискомфорта только усиливается, тем самым укрепляя его физическую составляющую, и так далее, и так далее. Все мысли представляют собой обратную связь: иногда она становится слишком громкой и явной. По крайней мере таково мое мнение.
Снова молчание.
Ее тело, казалось, сбросило какие-то путы, плечи освободились от чего-то их стягивавшего, колени чуть обмякли, смягчилось лицо, подобрели глаза. Похоже, она впервые разглядела зал, проходивший там прием, колышущуюся, смеющуюся, звенящую бокалами и приборами массу идеальных людей с идеальными улыбками.
– Вы не в ста шести, – незатейливо произнесла она.
– Отчего вы так говорите? – поинтересовалась я.
– Потому что вы несовершенны.
– А что означает «совершенный»?
Она улыбнулась, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову.
– Будь вы в ста шести, вы бы не спрашивали. Совершенство есть вы, а вы есть совершенство, и в этом состоит истина.
– А у вас тоже нет «Совершенства», – ответила я. – Я тоже это поняла.
Ее взгляд скользнул по залу, на мгновение задержался на брате, в полупоклоне пожимавшем чью-то руку, сплошь улыбки, очарование и красота. Потом она снова посмотрела на меня, и на какую-то секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.
– Хотите есть? – спросила она. – Я просто умираю с голоду.
Мы ели лапшу. Она заказала острую, по-сингапурски, а я – пшеничную в бульоне, и она с причмокиванием отхлебнула немного своего бульона с маленькой деревянной ложки.
– А как же прием, разве ваш брат…
– Он ничего не заметит.
– Вы уверены?
– Это одна из общих черт характера Рэйфа и отца – целенаправленная преданность и следование идеологии. Все остальное – неважно.
– И что же это за идеология?
– Победа?
– А разве это идеология?
– По-моему, да. Только Рэйф скрывает это лучше, чем отец. Тот всегда что-то доказывал, что он лучше и умнее всех остальных. Но вот Рэйфу приходится доказывать, что он лучше отца.
Наверное, я нахмурила брови, потому что она зеркально сдвинула брови, и она спросила чуть громче, чем надо:
– В чем дело?
– Это вовсе не похоже на то, что вы сказали бы незнакомому человеку.
– Извините, я заставила вас… Понимаете, я не очень хорошо схожусь с новыми людьми.
– А по-моему, очень даже.
– Нет, – немного грустно ответила она. – Это не так. Рэйф таскает меня с собой на все свои приемы, пышные презентации, показывает на меня и говорит: «Вот глава нашей группы разработчиков, моя сестра». И мне все улыбаются, жмут ручку, а он продолжает говорить на тот случай, если я открою рот.
– Вы заговорили со мной.
– Вы были одна. Вы были несовершенны.
– И это все причины?
– Вы… вы хоть немного разбираетесь в моей области. Я могу разговаривать с людьми на работе, но они не до конца все это понимают, отнюдь не до конца, но вы были одна и несовершенна, и думали о мыслях, о том, что означает мышление, о разуме, людях и… Вы журналистка?
Эти слова вырвались быстро и внезапно, с почти ощутимым содроганием от одной этой мысли.
– Нет. Я не журналистка. Я пишу работу о «Совершенстве».
Она резко приподняла брови, внимание целиком обратилось на меня.
– И где?
– В Оксфорде, колледж Сент-Джонс.
– Вы знаете профессора Виккендара?
– Нет. Я специализируюсь по антропологии. – Легкий кивок, интерес почти мгновенно угас; гуманитарии ей наскучили, но я поднажала: – Меня интересует развитие понятия «совершенства» во временном контексте, а также построение собственного «я». «Совершенство» становится движением, и понятие переживает глобальное переопределение…
– Нет, не становится. И главное вовсе не в этом.
Я прикусила нижнюю губу, после чего продолжила, тщательно подбирая слова:
– Возможно, это не главное для вас, доктор Перейра, – задумчиво произнесла я, – но именно этим оно и становится.
– Главное – это мысль. Модели поведения, модели мышления, преодоление преград, поиск и прокладка новых путей… Извините, мне показалось, что вы все это понимаете, когда сказали…
– Вероятно, нам нужно внести ясность – существует наука, и существует продукт. Я веду речь о продукте.
– Ах, вот как. – Ее интерес почти угас, стоявшая перед ней лапша остывала. – Я напрямую им не занимаюсь.
Внезапно повисло неловкое молчание, резкое падение из высоких сфер, откуда мы начали. Я оглянулась по сторонам, и мой взгляд на мгновение встретился с глазами одного из двух охранников, которые тенью проследовали за Филипой в ресторан. Один стоял у двери, другой расположился в нише за несколько рядов столиков от нас, соблюдая положенную дистанцию.
– А что это за?..
Она пренебрежительно взмахнула палочками, не поднимая взгляда от тарелки.
– Мой брат беспокоится о моей безопасности.
– А вы в опасности?
– Рэйф владеет огромным капиталом. По-моему, он боится, что кто-то может попытаться меня похитить. Это, конечно же, смешно, но все же… – Я терпеливо ждала, и вот оно – вырвалось: – Ведь нашего отца убили.
– Извините, я не…
Она отмахнулась, прожевывая лапшу.
– Это было очень давно. По официальной версии, никого так и не поймали.
– А по неофициальной?
Легкое пожатие плечами. Это ее вряд ли интересует. Затем она внезапно затараторила:
– Это не беспокойство, в том смысле, не беспокойство как эмоциональная реакция, но разве не интересно, что в зале, забитом совершенными людьми, двое людей несовершенных почти сразу же находят друг друга. И образуются два сообщества – это должно заинтересовать вас как антрополога – красивые и уродливые. Красивые стоят, разговаривают и прекрасно чувствуют себя вместе, а уродливые едят лапшу. Это то, что вы отметили? В своем исследовании?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:42
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:38
Я спросила:
– Хотите еще по бокальчику?
Не надо бы ему.
Он… это… он не из таких.
– Я вчера вечером была одна, – ответила я, – и завтра тоже буду одна. А вы?
Его ладонь, по-прежнему накрытая моей.
– Хорошо, – сказал он. И затем: – Ладно.
Глава 41 Забудь считать.
Забудь вспоминать.
Я забыла свой возраст. Все документы с моим лицом на фото – поддельные.
Я забыла своих друзей, как и они забыли меня.
Я забыла смену лет, да и к чему они мне?
Годы не запомнят меня.
Мое лицо исчезает из памяти людей.
Остаются лишь мои дела и деяния.
Глава 42 На седьмой день пребывания Рэйфа Перейры-Конроя в Токио я последовала за ним на поединки по сумо.
Традиционные искусства в Японии: сумо, карате, кендо, дзюдо, кюдо, кабуки, оригами, аранжировка цветов.
Иерархия. Дивизион сумо организован с военной субординацией и дисциплиной. На самой нижней ступени стоят дзёнокути, затем идут макусита и дзюрё. В любое время насчитывается лишь сорок два элитных макуучи, чьи поединки транслируются по телевидению и чья продолжительность жизни по крайней мере на десять лет меньше, чем в среднем по стране.
Номи-но Сукунэ, синтоистское божество сумо. В далекие времена борцы проводили свои поединки рядом с храмами, дабы вырос хороший урожай, а судьи до сих пор освящают дохё бросаемой солью.
Было ли Рэйфу до этого всего дело, когда он садился в ВИП-зоне на подушки и чистые коврики-татами рядом с борцовской площадкой? Вероятно, нет. Я наблюдала за ним в маленький бинокль, сидя на деревянной скамье на самом верху зала. Он являлся почетным иностранным гостем, которого привезли на сумо с целью развлечь и ублажить, дабы ему было о чем рассказать друзьям по возвращении домой. Я видел поединки сумо, да-да, видел; а понял ли что-нибудь? Да нет, конечно же, но я там был, теперь я проникся Японией, да-да, именно проникся.
На данном после этого приеме я слушала болтовню, кружа по залу.
Я лучше и ближе узнавала обладателей «Совершенства».
Она: идеальные зубы, идеальная прическа, идеальная улыбка, идеальная одежда, подобранная в соответствии с модой и носимая с идеальной грациозностью.
Он: шелк и хлопок, ослепительная, режущая глаза белизна рубашки, идеальный бокал с идеальным напитком в одной руке, идеальная женщина, держащаяся за другую руку.
У вас есть «Совершенство»?
(– О, да! – отвечала женщина с хирургически зауженной талией. – Оно изменило мою жизнь.)
(– Оно касается не только отношения к самому себе, – добавил мужчина, которому я подлила в бокал шампанского. – Оно относится к общению с людьми вроде меня. С лучшими из лучших.)
Вежливые хлопки аплодисментов, и на помост вышел мужчина в полном облачении жреца синто – оранжевом с желтым кимоно и в высоком, покрытом лаком головном уборе – и на изысканном ровном японском поблагодарил всех пришедших.
– По примеру и на пути к богам, – продирался сквозь сложные словесные конструкции его речи переводчик, – мы ищем самоочищение от низменных деяний и грехов. Мы смываем греховные помыслы, недостойные и греховные деяния и в конце выходим лучезарными. Каждый ребенок, родившийся в Японии, вне зависимости от вероисповедания, с восторгом принимается в святилище и делается членом семьи, которому дается имя для благословения и защиты его духами. Именно в этом духе – восторженно принимающем и очищающем – я с гордостью называю господина Перейру-Конроя другом и заявляю, что работа, которую он делает в Японии, помогает мужчинам и женщинам совершенствовать их души.
Сначала Дубай, теперь вот Токио. У Рэйфа дел невпроворот.
– «Совершенство», – продолжил японец после паузы, – делает людей лучше.
Я уже было собралась уходить, как вдруг столкнулась с Филипой Перейрой-Конрой, одетой в черное, с бокалом в руке. Коротко подстриженные ногти, высокая прическа. Она встала у меня на пути и сказала:
– Здравствуйте. Я увидела, что вы одна. Вы кого-нибудь здесь знаете?
В голосе ни обвинения, ни злобы – просто женщина заметила незнакомого человека и поинтересовалась, не нужно ли ему общество.
– Я знаю, я изучала одну из ваших работ, доктор Перейра.
Она чуть заметно приподняла бровь, нервно одернула кончик рукава.
– Действительно? Я не думала… Какую именно?
– Я читала вашу статью о когнитивной реконструкции и упрочении. Очень интересно даже для непрофессионала.
– А вы не профессионал?
– Да вот, прочла за компанию.
Улыбка – неожиданная, широкая, исчезнувшая столь же быстро, как и появилась, запрятанная под хорошими манерами и этикетом.
– Я тоже.
– Я так понимаю, вы разрабатываете подходы и процедуры?
Слишком все быстро, слишком явное выуживание информации. В ответ – подозрительность, легкий наклон тела. Все прекрасно: если это случится, я уйду, сделаю круг по залу, вернусь к ней и предприму еще одну попытку, установив большую доверительность в разговоре. Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.
Она несколько раз постучала указательным пальцем по ободку бокала, и я засомневалась, заметила ли она хоть что-нибудь.
– А у вас есть «Совершенство»? – наконец спросила она.
– Да.
– А вы…
– В Клубе ста шести? Да.
– Тогда вы уже знаете о подходах и процедурах.
– Еще нет. Я не успела назначить встречу. В последнее время я была очень занята – дела семейные.
– Семья – это очень важно.
Мантра, заученная наизусть, и когда она говорит, то не смотрит на своего брата, не выражает слова движениями тела, но стоит прямо, неподвижно и смотрит на меня. Я быстро двигаюсь дальше, и она этому рада.
– Можно спросить: откуда взялась идея о «Совершенстве»?
Она чуть поднимает взгляд, голова вверх, подбородок вперед.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… что вас на это подвигло?
Недолгое молчание. Затем:
– Мой брат. Он… просто ребенок, мне казалось, что ребенок… Наш отец очень любил его, понимаете, и он всегда считал, что мир может что-то выиграть от этого его… качества.
Грусть. Она улыбается, стоит неподвижно и прямо, но это не бойкие слова женщины, которую я видела в Дубае. Здесь были боль, оправдание и пустые провалы на месте правды. К моему удивлению, мне захотелось коснуться ее, но я лишь сильнее сжала в руке бокал.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»