Мне следовало бы уехать из страны, но это дело вызвало большой шум в местной прессе и на телевидении, и когда я позвонила в Интерпол под видом по горло увязшей в расследовании полицейской, мне сообщили, что на месте преступления находится инспектор Эвард. Камера видеонаблюдения засекла лицо женщины, которую идентифицировали в связи с несколькими другими делами, так что он прибыл в город.
Я стояла у дверей полицейского управления, женщина в огромных темных очках и большой синей шляпе, пока оттуда не вышел Лука, и проследила за ним до места преступления, потом до встречи с экспертами и, наконец, довела его до гостиницы.
Я стояла рядом с ним в лифте и едва сдерживала хихиканье от радостного возбуждения. Я сцепила руки сверх своего красного одеяния, гадая, посмотрит ли Лука в мою сторону, но он этого не сделал. А когда инспектор вышел на седьмом этаже, я шла за ним, пока он не оглянулся, и в этот момент сделала вид, что ищу затерявшийся в сумочке ключ, а Лука пошел дальше.
На следующий день я поставила фотоаппарат у берега озера Лаго-дас-Гарсас, установила таймер на десять секунд, отошла на несколько метров и приняла позу, которая, надеялась я, вполне соответствовала безумным репортажам в газетах, и сделала фото самой себя, выглядевшей, надо сказать, довольно-таки загадочной и соблазнительной.
Я отослала фотографию в полицию с подставного электронного адреса с комментарием «Эй, вы эту воровку ищете?» и чуть не пустилась в пляс, когда услышала, как Лука Эвард говорил портье, что продлит проживание. В тот вечер он ужинал с коллегами в небольшом кафе прямо за углом полицейского участка, заказав миску риса, рыбу и бобы, а я вела его через весь город, глядя, как он пытается справиться с сумасшедшим движением, дергаясь каждый раз, когда какой-нибудь парнишка на мотоцикле врывался на тротуар, чтобы объехать пробку. Он был слишком аккуратным и слишком тихим человеком в таком ревущем городе, как Сан-Паулу. Возможно, он скучал по Женеве.
На следующий день, пока он отсутствовал, я стащила у уборщицы универсальный ключ и проникла к нему в номер. На столе лежала моя фотография. Несколько страниц с заметками, результаты экспертиз ДНК и отпечатков пальцев, снимки моего лица: вот эти – в Милане, эти – в Вене, а эти – в Сан-Паулу, взятые с мест преступлений, а вокруг – почеркушки с размышлениями.
Не боится быть замеченной?
Работает одна, без сообщников?
Почему никто не помнит ее лица?
Последнюю фразу он написал толстым черным маркером неразборчивым почерком рядом с восхитительной по четкости фотографией моего лица из Дучерта в тот день, когда я похитила данные по сетевым протоколам 4G телефонии для одного клиента их файлообменной сети. Я улыбалась в объектив, по бейджику меня звали Рейчел Донован, а портье рассказывала мне о своих детишках, о том, как бы ей хотелось, чтобы они жили подальше от городской суеты и узнавали все о реальном мире, пока заводила мои данные в систему.
В ванной я обнаружила закрученный снизу тюбик с зубной пастой, который он уже дожимал. Его одеколон был в старой бутылочке из Германии, два с половиной евро в любой аптеке. Я понюхала его, провела пальцем по краю пластикового стаканчика, из которого он полоскал рот, прилегла на его кровать, ощутила вмятину на том месте, где лежала его голова, провела пальцем по смятым простыням, гадая, на каком боку он обычно спит, или же вертится всю ночь до утра.
В номере у него было две книги, четко совмещенные с правым краем прикроватного столика. Первая, в потертой обложке, называлась «Лимон и волна», автор был обозначен лишь инициалами Р. Х. Поверх нее лежала книга побольше и поновее о макроэкономическом анализе капитализма в противовес теории о решающей роли окружающей среды. На телефонном аппарате был написан номер. Я переписала его себе и тихонько исчезла.
Днем я отправилась по магазинам.
Я купила новую строгую блузку и новые элегантные туфли.
Я купила книгу по макроэкономике и политике защиты окружающей среды.
В 1950-х годах общество вновь повернулось к восхвалению культа потребления. Всех ожидали широчайшие возможности, но каким образом измерять степень успешности? Не каждый мог стать Фарадеем или Эйнштейном, Монро или Кеннеди – но каждый мог иметь свой телевизор, микроволновую печь или посудомоечную машину.
Я ела замороженный йогурт в заведении, битком набитом королевами красоты, и чувствовала, как холодный воздух из кондиционера овевает затылок.
На протяжении двадцатого столетия возможности, открываемые техническим прогрессом, переориентировали социальные ожидания. И все же человечество по природе своей надеется на большее. История полна «знаменитостей» – людей, восхваляемых за какое-то действие и поступок, – однако в прошлом столетии мы восхваляли культ потребления.
Я закрыла книгу и какое-то время считала машины, но движение было слабое, так что я принялась считать болты на ступицах колес и предметы пирсинга в ушах проходивших мимо меня женщин.
Что же мы восхваляем теперь? Природу? Простоту? Даже эти слова наполнились культурным содержанием и значимостью, находящимися на грани избыточности.
Мне стало интересно, где же Лука Эвард, и я улыбнулась, зная, что он думает обо мне.
В тот вечер, ровно в семь часов, нарядившись в белую блузку и жакет цвета морской волны, я постучала в дверь номера инспектора Луки Эварда и сказала по-английски:
– Здравствуйте, меня зовут Бонни, я из гражданской полиции города Сан-Паулу. По-моему, вы меня ждете?
Он выглядел растерянным и небритым в мятой рубашке с потеками пота; короче говоря, человеком, застигнутым врасплох, который прожил всю жизнь, будучи начеку.
– Извините, – ответил он. – Я не думал, что…
– Я звонила заранее! – объяснила я. – Вы получили мое сообщение?
– Ах, да, сообщение… – Он припоминает сообщение по гостиничному телефону, но не может вспомнить ни голоса, ни слов, ни меня. Но он же джентльмен, наш Лука, всегда и везде джентльмен. – Э-э… позвольте мне переменить рубашку.
Он отступил в сторону и впустил меня в номер, и я стала ждать, тактично глядя в окно, пока он переодевался в ванной. При закрытой двери я принялась говорить, чтобы он не забыл о моем присутствии.
– Как вам нравится в Сан-Паулу? По-моему, прекрасный город, такой динамичный. Сама я выросла в Англии, видите ли, но мама у меня из Рио, и мне всегда казалось, что хочется вернуться сюда, увидеть, где мои корни, и как только я здесь оказалась, то уже не смогла уехать, представляете? Этот город такой живой!
Вид у него из окна: дома средней этажности, заслоняющие своих близнецов, сгрудившиеся в кучу небоскребы. На горизонте – фавелы, дома из шлакоблоков с железными крышами, с деревцами, высовывающимися из-за обветшалых стен, пальмы марипа и платонии, чьи семена втирают в кожу при экземе. Сан-Паулу – земля мороси. Каждый семьдесят четвертый житель владеет оружием, из семидесяти четырех единиц оружия семьдесят – нелегальные. Чтобы не стоять в пробках, богатые летают на работу на вертолетах: приблизительно семьдесят тысяч вылетов в год.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:57:31
Когда я смогла встать, то вымыла голову холодной водой из-под крана, откинула волосы с лица назад и терла себя бумажными полотенцами, пока глаза не покраснели, а кожу не начало жечь. В раковину после моей помывки стекала серая вода. Я прошаркала ногами в огромных туфлях, открыла дверь и вышла в коридор.
Никто не крикнул. Никто не назвал меня по имени.
С минаретов звучали утренние молитвы.
Я позволила их звукам наполнить меня и унести прочь.
Глава 30 Ни кредитной карточки, ни паспорта.
Меня не пустили бы на порог ни одной уважающей себя гостиницы, но у таксиста оказался приятель в районе Зейтинбурну, знавший одно местечко, которое держала его теща. Это был четырехэтажный дом, и семейство владело им семьдесят два года. Теперь он превратился в прибежище для обездоленных: мигрантов-рабочих, нелегально проникших в страну, недавно вышедших из тюрьмы заключенных, выброшенных на улицу даже без жалкой сотни лир, которым некуда идти. Сбежавших от мужей жен, мужей, выгнанных сварливыми и визгливыми женами. Матрас на полу стоил двадцать лир, сорок – место на нижнем ярусе трехэтажных нар.
Голос хозяйки пискливо завывал, словно комар. Она вцепилась мне в руку, когда показывала мне мою комнатенку, все время жужжа и жужжа на жутком английском:
– Малышка, милашка, потеряла паспорт, потеряла друзей, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь, не обижу.
Она дала мне чаю в треснутом стакане в форме тюльпана, толстый ломоть ржаного хлеба с ложечкой варенья на самом краю.
– Милашка, – не унималась она, когда я осторожно откусила несколько маленьких кусочков. – Так тяжело быть одной.
Когда взошло солнце, я спала, а в три часа дня она широкими шагами зашла в мою комнатенку и воскликнула:
– Ты кто такая?! Кто ты такая?! Что ты здесь делаешь?!
И швырнула в меня туфлей, когда я бросилась бежать.
Я полчаса просидела на тротуаре за углом ее заведения, а потом вернулась. Она уже нашла свою туфлю и тщательно подметала ведшую к входной двери бетонную дорожку.
– Милашка! – воскликнула она, когда я спросила насчет комнаты. – Малышка, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь…
Посреди ночи я проснулась, хрипло дыша, вся горя, огнем жгло ноги и грудь.
По телефону у входной двери я вызвала такси и отправилась прямиком в ближайшую больницу.
Четыре часа в одной больнице.
Потом четыре часа в другой.
Я перемещалась из одного отделения «Скорой помощи» в другое и терпеливо ждала, пока мне каждый раз ставили диагноз – ожоги, отравление продуктами горения – цокали языком и снова назначали мне мази и очередную дозу препарата в ингаляторной маске. Через двадцать восемь часов я могла наизусть перечислить каждую процедуру, механически повторить все назначения, и мой медицинский турецкий совершил большой скачок в лучшую сторону, до такой степени, что я могла доковылять до двери и прошептать «дымный ингалятор» любой встретившейся мне на пути любопытной медсестре. Через тридцать два часа начала возникать проблема передозировки, и я осторожно «отредактировала свои показания о случившемся», чтобы отразить в них дозы, которые уже получала. В каждой больнице кто-нибудь подходил ко мне с кучей бланков: вы готовы требовать возмещения страховых расходов? А я заполняла их каким-то банальным враньем и ждала, пока они все забудут, прежде чем сделать из документов бумажные самолетики и запустить их в мусорную корзину.
Через тридцать шесть часов, перебывав в семи разных больницах по всему Стамбулу, я выпустила себя под неожиданно ослепительное солнце и поняла, что не знаю, где нахожусь. У меня осталось семьдесят лир, не было ни телефона, ни клочка одежды, который не был бы украден, а на ногах – туфли не по размеру. Я кое-как добралась почти до кладбища Зинджирликую, хотя не помнила, переходила ли я через мост в Галате, и как я вообще там оказалась.
И вот я стояла, не ощущая ни пространства, ни времени, ничего не помня и не зная, какое расстояние я преодолела.
Здесь.
Я стояла.
И это – все.
Я закрыла глаза и считала вдохи и выдохи.
На четырех я сбилась со счета и начала заново.
Пять, шесть, семь.
Хлопок мотоциклетного глушителя рывком вывел меня из задумчивости.
Я обнаружила, что меня трясет, и подумала, что, возможно, надо бы вернуться в больницу, чтобы меня там осмотрели.
Я обнаружила, что сижу на земле, и меня по-прежнему трясет, и я не знаю, куда идти.
Закрыла глаза, закрыла глаза.
Вспомнила
богинь Солнца
вечер стендап-комедии в Нью-Йорке, кто-то все время сидел рядом со мной, хотя я и не могу вспомнить, кто именно
вспоминаю
мужчина поджег склад в Стамбуле, и женщина чуть не сгорела заживо
и только теперь я вспомнила
что-то вроде фантазии, что-то потаенное, событие, сделавшееся нереальным, потому что я
была единственной, кто знал
Луку Эварда, пьющего в Бразилии пиво из маленького бокала.
Я открыла глаза.
Думал ли он обо мне?
Он думал о ком-то, чьи действия были моими, чье лицо, когда он глядел на него, имело мои черты, кто ходил по местам, где витали мои воспоминания, и совершал поступки, которые превратили меня в меня сегодняшнюю.
Я не была уверена, можно ли такого человека характеризовать как меня саму. Но это было хоть что-то.
Отправной точкой.
Я отправилась на поиски помощи.
Глава 31 Из интернет-кафе, зажатого между кварталом престижных апартаментов и растущими гостиницами международного класса в районе Бешикташ, я воскресила в памяти неиспользовавшийся адрес электронной почты и послала крик о помощи кому-то, кого я не могла вспомнить.
Ответит ли мне Паркер – я не знала, но жила надеждой на это.
Глава 32 Я езжу в стамбульском метро, время от времени «щипачу» по карманам и, лениво глядя на поток лиц, думаю об инспекторе Луке Эварде.
Наши с ним отношения не всегда были профессиональными.
В первый раз, когда мы с ним встретились, он меня арестовал. Во второй раз он пересек полмира и прибыл в Сан-Паулу, чтобы дать консультацию по моему преступному «почерку». Я тогда похитила различных драгоценностей на три миллиона триста тысяч долларов в результате операции, на планирование которой ушло семь месяцев, а на совершение – двенадцать минут. Я завязывала отношения (которых никто не помнил), выведывала коды доступа, делала дубликаты ключей, взламывала системы безопасности. Это была дивная работа, настолько сенсационная, что впервые за свою «карьеру» я оставила несколько не очень дорогих украшений просто для того, чтобы напоминать самой себе, насколько блестяще я могу работать. Глупые сантименты, однако подобные вещи служат поддержкой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:57:06
Хоуп, я прожил непростую жизнь. Может ли нечто забытое изменить человека?
Надеюсь, что может. Надеюсь ради надежды в надежде на Хоуп.
Не знаю, как закончить это письмо. Надо ли сказать, что я люблю тебя? По-моему, это будет неверно. Мне думается, что это неуместно, так что оставлю его
С самыми наилучшими пожеланиями,
Единственный и неповторимый Паркер. Я сохранила письмо вместе со всем остальным.
Теперь я не могу вспомнить Паркера. Я не помню его лица, его прикосновений, его тела, его слов, его дел, наших дней.
Но есть у меня одна мысль, за которую я цепляюсь в настоящее время: в конце недели, которую мы провели вместе, у меня появился и развился вкус к комедии.
Он забыт, но я изменилась.
У меня нет слов, чтобы выразить, насколько это чудесно.
Глава 29 Некоторые фантазируют на тему того, как их спасают пожарные.
Фантазия, очевидно, включает мускулистых мужчин с вымазанными сажей потными лицами, браво продирающихся сквозь пламя, не смеющее коснуться их, обутых в тяжелые сапоги. Они подхватывают с пола недвижимую жертву и несут ее на плече; грудь у нее вздымается, волосы развеваются вокруг на удивление не пострадавшего лица, и спаситель доставляет ее в безопасное место, залитое лунным светом.
Пережив спасение пожарной службой Стамбула, я берусь утверждать, что все это совсем не так.
Наглотавшись дыма, я потеряла сознание. Очнулась я, охваченная болью, на каталке в машине «Скорой помощи» и увидела, как женщина с лицом, напоминающим гниющую картофелину, срезает с моих ног брюки. Я попыталась заговорить, но легкие жгло нестерпимым пламенем. Я попыталась шевельнуться, но мои иссиня-бледные руки бессильно болтались, как плети. Другая женщина, помоложе, с накрашенными черно-коричневой помадой губами и густым слоем теней вокруг глаз, наклонилась ко мне и спросила по-турецки, на языке, который я с трудом понимаю:
– Вы меня слышите, мэм?
Она дала мне воды. Вода обжигала, и мне захотелось еще.
– Мэм, вы можете назвать ваше имя?
– Хоуп, – ответила я, прежде чем вспомнила, что надо врать. – Меня зовут Хоуп.
Женщина постарше продолжала срезать с меня одежду, совершенно не обращая внимания на происходившее вокруг. Двери «Скорой» были открыты, и я слышала, как все еще бушевал огонь, видела отблески пламени на гудронном покрытии дороги, слышала крики суетившихся людей и грохот рушившихся перекрытий. Кто вызвал сюда пожарных? Скорее всего я никогда об этом не узнаю: какой-то безымянный незнакомец, спасший мне жизнь.
– Вы испытываете…
Далее последовала серия слов по-турецки, которые я не поняла, но которые сопровождались жестами, возможно, указывавшими на места, где я могла чувствовать боль. Я таращилась на нее непонимающим взглядом, чувствовала на зубах сажу, ощущала, как воздух рвался через мой внезапно очистившийся нос, мгновенно обожженный изнутри. Я покачала головой, и молодая врач смущенно улыбнулась, пытаясь найти другие слова на более легком языке.
С резким треском пожилая удалила остатки моей штанины, разорвав ее по шву. Тело оказалось на удивление нетронутым ожогами, за исключением кусочка на тыльной части икры, хотя я не смогла припомнить, как повредила ее.
Молодая прослушала сердце, легкие, измерила давление и наложила на лицо маску. Я очень мало что поняла из последовавшего разговора, в котором молодая проявляла неуверенность, а пожилая – незаинтересованность, пока, наконец, та, что постарше, не поглядела на меня и не рявкнула на строгом и жестком английском:
– Тошнит? Перед глазами плывет? Да?
– Да.
– Больница, мы поедем в больницу. Есть семья, друзья?
– Нет.
– Посольству сообщать?
– А это обязательно?
Она уставилась на меня, как на слабоумную, затем отвернулась.
– Мы едем в больницу, – еще раз рявкнула она и, немного подумав, заключила: – Вы в порядке. Почти в полном.
В больнице меня поместили в отсек, огороженный небесно-голубыми занавесями. Медсестра подключила меня к кардиомонитору, снова измерила мне давление, поставила на палец датчик кислородного монитора. Пока она всем этим занималась, появился врач и прослушал мои легкие, потом выслушал врачей со «Скорой», обследовал глаза с миниатюрным фонариком, изучил цифры на дисплее, осмотрел ожог на тыльной стороне ноги, потом еще один, на левой ключице, и еще – на внутренней стороне левой руки, поцокал языком, затем улыбнулся мне и повторил слова пожилого врача:
– Вы в порядке! Почти в полном.
Потом повернулся к врачу-ассистентке, девушке в сером платке, куколке с раскрашенным личиком, отдал ей распоряжения и торжественно удалился. Девушка повернулась ко мне и сказала на безукоризненном английском:
– Мэм, у вас ожоги средней степени и отравление продуктами горения. Мы поставим вам ингаляторную маску и подержим до утра под наблюдением. У вас есть медицинская страховка?
– Да, – прохрипела я.
– Это хорошо. Я составлю для вас полный эпикриз, который вам понадобится при обращении в компанию.
С этими словами она также удалилась.
Я пробыла в больнице до тех пор, пока не кончилась первая доза препарата в ингаляторной маске. Никто не пришел проверить мое состояние, кроме ночной санитарки, спрашивавшей, не хочет ли кто чаю. Она привыкла видеть незнакомые лица, и мое присутствие ее не удивило.
После пяти часов, проведенных мной на больничной койке, сестра отодвинула занавеси и удивилась, увидев меня. Она посмотрела на мою карту, потом на мое лицо, неловко улыбнулась и ушла. Несколько минут спустя появилась старшая сестра, проделала те же манипуляции, улыбнулась так же неуверенно, как ее коллега, повернулась ко мне спиной и воскликнула голосом, разнесшимся по всему отделению:
– Кто принимал эту больную, а?!
Я раздумывала, не попытаться ли зарядить еще одну дозу гепарина в ингаляторную маску, чтобы раздуть историю со своими ожогами, но больница уже забыла обо мне. Иногда лишь бумажная волокита поддерживает в тебе жизнь – а без нее даже люди с запоминающимися лицами могут умереть от чужой забывчивости.
В рваной одежде, завернувшись в заляпанный пятнами от чайной заварки халат, я тащилась по сонным коридорам больницы, пока не наткнулась на отделение со стационарными больными, где дежурная сестра спала, а свет был притушен. У лежавшей на боку женщины с перевязанной головой, подложившей руки под щеку, словно ребенок, я утащила пару брюк и какие-то довольно великоватые мне туфли. У древней старухи с прилепленными к ноздрям и углу рта трубками я украла семьсот лир в различных купюрах. Я переоделась в туалете, села на пол и тряслась, пока накатывавшие волны тошноты сотрясали мир у меня под ногами. Я глотнула воды, и мне стало лучше. Глотнула еще и чуть не подавилась. Я скорчилась над унитазом, натужно кашляя и ловя ртом воздух.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:55
что это было?
Беларусь
:)23.03.2018 12:56:54
:) отлично!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:52
– Я хожу к проституткам, это куда легче. Как только найдешь одну-двух, которые тебе нравятся, о которых ты знаешь, что с ними тебе будет хорошо, тогда все становится лучше и гораздо честнее. В том смысле, что честнее для нас обоих, чем пытаться снять кого-то в баре.
Возможно, он и прав. У меня это не вызывает никаких эмоций. Я осторожно признаюсь, что иногда подворовываю по мелочам и вытаскиваю у него бумажник, когда он отвлекается на семейную перебранку по ту сторону клумбы с розами. На это он реагирует удивленным восклицанием и, наконец, признается:
– А я просто граблю людей.
Вот тогда-то он и показывает мне пистолет, маленький и черный, спрятанный в кобуре у него под мышкой.
– Все нормально! – восклицает он, видя выражение ужаса у меня на лице. – Никто никогда не помнит, что его ограбили, люди думают, что потеряли бумажник или что-то в этом роде.
– А ты кого-нибудь убивал?
– Господи, да нет же!
И вот теперь мне становится интересно: верю я ему или нет?
У меня нет о нем таких воспоминаний, из которых можно построить модель его правдивых и лживых высказываний, однако почти так же, как я нахожу логичным ходить за сексом к проституткам, я понимаю, как кому-то в нашем положении может представляться легким добывать жизненные блага с помощью пистолета. Наверное, я слишком много читала. Мне нужно так же тщательно разобраться в себе, как я пытаюсь разобраться в нем, чтобы вынести подобное суждение. И все же в этом у меня нет иных ресурсов, кроме этих его слов, по которым Паркера можно запомнить. Мне кажется, я должна их записать: вот это я чувствую, а вот это имеющиеся у меня вопросы. Запомнить их.
Он забавный, и от этого я смеюсь. Когда я в последний раз смеялась искренне и от души?
– Смеяться просто необходимо, – говорит он. – Это лучшее, что ты можешь сделать для укрепления здоровья.
Вечером мы идем смотреть стендап-комиков, и после первых не очень-то впечатляющих пятнадцати минут я понимаю, что хохочу так, что у меня лицо болит.
Я запомнила тот вечер. Я была одна и, оглядываясь назад, все гадала, кто же надоумил меня пойти в тот клуб: он не в моем вкусе. Я попыталась вспомнить, кто сидел рядом со мной, и видела пустоту. Однако мы, наверное, все время держались за руки, чтобы не забыть. Еще записки – всего их шесть, и все написаны по одному образцу.
Сегодня ты провела день с кем-то, кого не можешь вспомнить. Ты согласилась встретиться с ним снова в десять утра на пароме в сторону Кони-Айленда.
…на Центральном вокзале
…в Метрополитен-музее
…на Таймс-сквер
Коллекция фотографий и памятных вещиц множится. Я помню, что на той неделе дважды ходила в театр. В первый раз – на пьесу о какой-то неблагополучной ирландской семье, нагнавшей на меня жуткую скуку. Во второй раз – на постановку «Кориолана», где действующие лица – кто больше, кто меньше – оказывались то облиты водой, то вымазаны кровью, то осыпаны овощной ботвой, то перепачканы краской, то страдали от боли. Когда в финале заляпанные алым актеры выходили на поклоны, публика восторженно аплодировала, и я тоже, а вот аплодировал ли кто-нибудь рядом со мной? Сидел ли в соседнем кресле мужчина, у которого вызвало ликование это повествование о честолюбивых матерях и жаждущих возмездия вождях?
Не помню.
Фотографии: он и я, улыбающиеся, на пороге театра. Корешки билетов, меню, салфетки с почеркушками – у него талант карикатуриста. Вот я, со слишком большим носом, с выпученными глазами, которые вот-вот вылезут из орбит, с волосами, вздыбленными вверх, будто сахарная вата, с маленьким округлым телом. Я набросала ответ – вытянутая тощая фигура, едва похожая на человеческую, машущая в углу. В конце каждого дня – письмо, аккуратно написанное мной тогдашней мне сегодняшней.
Сегодня мы занялись сексом. Это казалось тем, что нам надо бы сделать. Было чудесно. Сейчас он сидит на кровати и пишет письмо себе, объясняя, как прошел день, и все, что в течение его произошло, прежде чем мы забудем. Уже четыре часа ночи, и мне просто хочется спать. Трудно подбирать нужные слова, и я очень боюсь отложить ручку, закрыть глаза и убить все, чем был сегодняшний день.
Стали бы мы друзьями или возлюбленными, не будь мы теми, кто есть на самом деле? Два астматика встречаются в одной комнате, и останутся ли они вместе просто потому, что они астматики? Нравится ли мне Паркер? Нравится ли он мне?
Адрес электронной почты, номер телефона. Незнакомым почерком: на всякий случай. Потом моей рукой:
Адрес кого-то, кого ты не можешь запомнить, на случай, если он тебе понадобится.
На седьмой день – записка на листке с логотипом гостиницы:
Сегодня мы договорились больше не видеться друг с другом.
Вот и все.
А на самом дне коробки – письмо, написанное чьим-то чужим почерком, в котором говорилось:
Дорогая Хоуп!
Меня зовут Паркер. Надеюсь, у тебя уже есть письма обо мне, которые ты хранишь так же, как я храню фотографии и письма о тебе. Надеюсь, ты отзываешься обо мне хорошо. Я не знаю тебя – сегодня первый день, когда мы встретились – но из фотографий и писем я понимаю, что раньше мы встречались много раз. Мне кажется, что те, прежние дни, были просто восхитительны, но в них я не могу вспомнить тебя. Мне хотелось написать тебе, прежде чем мы расстанемся, чтобы у тебя в руках осталось от меня что-то материальное, что ты сможешь вспомнить, когда я исчезну.
Каким глупым, наверное, кажется то, что я хочу рассказать тебе о тебе же. Я знаю, что знал тебя, и все же не смогу тебя узнать. Мне очень страшно от того, что ты обо мне знаешь, что ты могла записать. Я мог бы выложить тебе содержание своих писем и моих размышлений о том, что было между нами… но это окажутся лишь слова, описывающие другие слова, и мне это представляется несправедливым.
Ты сказала одну вещь, когда мы договорились идти каждый своей дорогой, которую я отчаянно пытаюсь вспомнить. Знаешь, я записал ее здесь, записал ее у себя на руке, записал у себя в дневнике и запишу у себя в телефоне – я ее вспомню, потому что мне кажется, что это то, как ты живешь. Ты сказала, что, поскольку прошлое исчезает вместе с памятью, все, чем мы можем жить – это сейчас. Воспоминание есть оглядывание назад, а в прошлом мы не существуем, разве что здесь, в этих письмах и фотографиях. Даже прочтение этих строк не есть акт воспоминания, поскольку я пишу сейчас. Я удерживаю твой образ сейчас. Я перечитываю эти слова сейчас. Я смотрю на тебя сейчас. Я закрываю глаза сейчас. Я существую лишь сейчас. Только мои мысли в настоящий момент являются призмой, через которую преломляется все остальное, и даже прошлое, даже воспоминания всплывают лишь сейчас. Мы существуем в настоящем времени, и даже наше будущее станет днем в прошлом, а прошлое будет забыто, так что остается лишь сейчас. Поэтому главное – не надежда на грядущее и не сожаление о минувшем, но данное действие в данный момент, эти события, это сейчас.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:37
намочить одежду, намочить лицо
замотать рот тканью
смертность от отравления вдыхаемым дымом – пятьдесят – восемьдесят процентов
Причины смерти
респираторная травма
отравление
термическое поражение легких
Я ощупываю дверные петли, пробегаюсь пальцами по замку, сосредоточиваюсь.
отравление угарным газом
угарный газ связывается с гемоглобином крови, придавая ей ярко-красный цвет
Два замка, один из них – довольно простенький врезной, с которым бы я справилась, будь у меня вилка и немного времени, второй – мощный, нужен нож или металлическая полоса, чтобы получить хоть какой-то рычаг
в отличие от кислорода, угарный газ не расщепляется в гемоглобине, а продолжает циркулировать вместе с ним
лечение отравления угарным газом и вдыхания продуктов горения: чистый кислород с карбогеном
Ничего не вижу, черный дым повсюду отражает свет от огня
кислородное отравление: слишком большое количество кислорода в тканях организма
поражение центральной нервной системы
поражение сетчатки глаза
поражение дыхательных путей и легких, возникающее как серьезная проблема лишь в гипобарических камерах
или под водой
или в условиях повышенного давления
Мои пальцы сползают с замка.
я –
огонь
я –
мои пальцы
я –
ползу
Взбираюсь на стол подальше от огня, у самого дальнего от пламени окна, выбиваю остатки стекла
глаза закрыты
дыши
дым вырывается наружу
мое лицо
моя кожа
не могу открыть глаза, сплошная тьма
прохладный воздух
горячий дым
дыши
у меня горят волоски в носу. Я чувствую, как воздух жжет глотку.
я –
дыхание
я –
огонь
я –
тьма
Тьма – это я.
Глава 28 Я вижу сон, и снится мне фантазия вроде бы о Паркере.
Это явная фантазия, поскольку я не могу решительно ничего о нем вспомнить. Что я действительно знаю об этом человеке из штата Мэн?
Та я, которая с ним встречалась, записала некоторые свои впечатления, когда мы с ним ели оладьи и запивали их кофе в кафе неподалеку от Седьмой авеню.
Паркер: кто он?
На удивление забавный, разговорчивый (он болтает, потому что альтернатива – это молчание), до умопомрачения обожает музыку, приветлив к незнакомым людям. Сегодня я видела, как он полчаса трепался с бездомным из Бронкса, донимал официантку по поводу того, откуда берет начало ее татуировка, показывал фокусы с монетками парочке восторженных пятилетних близнецов в метро, забавляя детей, пока их мамаша успокаивала третьего – оравшего, почти грудного ребенка. Любит покрасоваться. Страшен в своей ненависти к новостям о происходящем в Штатах, равнодушен к политике.
На него накатывает меланхолия, иногда он смеется слишком громко и даже визгливо. Его мнения часто перерастают в непоколебимую уверенность – он упрямо настаивает, что «Повесть о Гэндзи» была написана во время Реставрации Кэмму, и дуется, едва не дымится целых десять минут после того, как я доказываю, что он ошибается. Завидует знаменитостям чуть ли не до отвращения, тогда в его словах сквозит горечь. «Они же просто люди, – заявляет он, – обычные люди». Однако его познания о том, кто что сказал и кого видели на какой вечеринке – просто энциклопедические.
Эрудит на грани одержимости. А я такая же? Я не могла удержаться, чтобы не смерить себя по нему, единственной равноценности, когда-либо мне встречавшейся. Он постоянно роется в телефоне, постоянно проверяет мир вокруг себя. Мы заказываем оладьи, а он разыскивает историю кленового сиропа.
Нанабозо, произносит он. Бог-ловкач древних людей, которому иногда приписывают изобретение и дарование кленового сиропа. Во время Сладкой луны, первого весеннего полнолуния, северные племена праздновали пришествие тепла ударами по деревьям, собирая сок до тех пор, пока от повышения температуры в лесах живица не теряла сладость и становилась противной на вкус.
«Как много культур, – задумчиво произносит он, – столь разделенных в пространстве, имеют богов, которые обожают шутки шутить».
Еще письма и прочие памятные вещицы. Меню из закусочной, где мы ели оладьи, – я помню, что слопала их столько, что у меня живот разболелся. Обычно я себе подобного не позволяю, и теперь, когда думаю об этом, мне кажется, что, возможно, вполне логично, что некий субъект, которого я не помню, тоже был там, поощряя мое обжорство.
Записка, и я вспоминаю, как нашла ее у себя в кармане, когда вошла в свою квартиру в центре города и просто стояла в коридоре, с удивлением глазея на нее.
Сегодня ты встретила кого-то вроде себя. Ты не можешь его вспомнить, но вот его фотка. У него точно такая же записка, и вы должны снова встретиться в десять утра в Бруклинском ботаническом саду.
В ту ночь я спала всего ничего, а наутро отправилась в Бруклинский ботанический сад на встречу с кем-то, кого раньше никогда не видела. А вот письмо, рассказывающее о той встрече, вместе с кружкой, на которой изображен распустившийся цветок вишни. Я, похоже, помнила, что покупала кружку, но потом, после тщательного копания в памяти, уверенности в этом у меня поубавилось.
Мы встретились в десять утра. Он подошел ко мне, явно нервничавший мужчина с серовато-русыми волосами, которого я раньше никогда не видела. У него в телефоне была моя фотография – я широко улыбалась в объектив, подняв вверх большие пальцы. Его лицо красовалось на краю кадра.
– Привет, – сказал он, натянуто протягивая мне руку. – Я получил записку от самого себя, где говорилось, что я должен прийти сюда, чтобы встретиться с кем-то, о ком я не помню, что мы когда-либо виделись.
– Привет, – ответила я. – Я получила то же самое.
Он вытаращил глаза от страха и восторга, а потом он говорит, говорит и говорит, не останавливаясь, почти что час, а может, и два. Ему интересно знать, как долго мы вот таким образом встречаемся, сделались ли мы уже лучшими друзьями, рассказывает мне о своей жизни – разве он о ней еще не рассказывал? – хочет узнать все обо мне: как я живу, что ем, как сохраняю себя в здравом рассудке.
Я рассказываю ему о способной на многое прослойке общества, экспресс-знакомствах, пересчете карт в казино и ненадолго изумляюсь, когда он отвечает:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:21
Мое дыхание вызывало ураганы, пробуждало медведей от долгой спячки.
Вращались небесные сферы и рушились горы, а я дышала.
Тишина во всем цехе.
Открывается дверь. Каким одиноким показался этот звук, когда я не смогла увидеть толкнувшего ее человека.
Крики, топанье ног по бетону.
Босс, босс, помогите, помогите!
Еще шаги, еще люди.
Суматоха среди суетящихся людей. Стоны Гогена, шарканье ног, грохот где-то наверху, аптечку первой помощи вынимают из ящика над неиспользующейся раковиной, движущиеся ноги в тонкой полоске света, пробивающейся сквозь дверь шкафчика.
Босс, что случилось, что случилось?
Шаги по полу, надо мной, прямо надо мной, открываются краны.
Голос Гогена, слишком слабый, чтобы расслышать, что он говорит.
Рождаются цивилизации и гибнут галактики, но прошло ли достаточно времени?
Редкие капли на моем правом плече, подтекающая труба из раковины наверху. Я чувствую, как каждая капелька стекает по коже, словно первая река по высохшим камням. Кран закрывается.
Открывается ящик рядом со мной. Я задерживаю дыхание и жду, что кто-то тоже его задержит, но нет. Они вытаскивают какую-то ткань, возможно, салфетки или кухонные полотенца, чтобы перевязать окровавленную голову босса.
– Что случилось? – спрашивает женщина, бравшая у меня отпечатки пальцев.
– Не знаю, – отвечает Гоген, а затем, о это благословенное «затем», произносит священные слова, в звуках которых рождаются богини: – Не помню.
Я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы, и меня всю трясет. Я с силой впиваюсь зубами в запястье, чтобы подавить стон или вскрик, помни, помни, песок у меня под ногами, солнце над головой, линии на коже, я теперь, я Хоуп, дыхание, надежды, теперь и…
Слова отлетают от меня.
Я сдвигаю сознание в пальцы ног.
Я – мои пальцы ног.
От этого усилия у меня болит голова, но дрожь унимается.
Деревья растут, возводятся пирамиды, цветы сохнут и вянут на корню, вдовы Ашшура громко стенают.
Я – дерево шкафа, что давит мне на спину.
Я – тьма.
В окружающей меня комнате люди пытаются понять смысл происшедшего.
Видят на столе бриллианты, покрытые липкой грязью.
Видят кровь на полу.
Мне интересно, какую ложь они придумывают, чтобы оправдать эту картину?
Чемодан на столе, женская одежда. Они явно нашли багаж воровки, но не саму воровку. Да, теперь они сосредотачиваются, они вспоминают, что встречали приземлявшийся самолет, но место рядом с Гогеном оказалось пустым, птичка упорхнула. Они помнят, как ехали по улицам города, обыскивали багаж воровки и обнаружили бриллианты.
А теперь?
Кто-то подкрался к Гогену сзади и ударил его по голове с явным намерением их ограбить. Да, именно это скорее всего и произошло. Но как вор проник внутрь? Как он выбрался наружу? Почему бриллианты остались нетронутыми?
Напрягаются умы, силясь понять и осознать происшедшее, и уверенность начинает давать трещину.
Когда уверенность бессильна, на сцену выходит обыденность.
Обыскать здание, осмотреть близлежащие улицы!
Я – дерево.
Я – тьма.
– Вы видели того, кто на вас напал? – спрашивает мужчина.
– Нет, – ответил Гоген. – Не видел.
Его люди обыскали здание, но не самым тщательным образом, ничего не увидев, здесь ничего, просто какие-то старые трубы, сломанные ящики, вор давно исчез.
Звук шагов по бетону, у меня над головой открывают кран.
Я – вода.
Машины подъезжают и отъезжают.
У меня покалывает ноги, и мне хочется смеяться, судорога в спине, и хочется плакать.
Я – мои позвонки. Я равнодушна к боли.
И потихоньку все забывают.
Они не забывают, что на Гогена напали, – это кровавая реальность, которую нельзя сбросить со счетов. Также они не забывают бриллианты, изъятые у меня паспорта, кредитные карточки на мое имя. Они могут также вспомнить мои отпечатки пальцев, но, возможно, у них в головах это отпечатки, снятые с моего багажа, образцы ДНК с моей одежды, подробности расплываются, воображение заполняет пробелы.
По-моему, свет снаружи совсем угас, но это может оказаться игрой моего воображения, когда глаза адаптируются к темноте. Я как-то читала научную статью о людях, помещенных на сорок восемь часов в полную и безмолвную темноту: не проходило и нескольких минут, как у них начинались галлюцинации.
Я – «гусиная кожа».
Я – сплав из плоти. Мои руки – это мои ноги, мои ноги – это моя грудь, моя голова – это моя шея, моя шея – это мои колени. Сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь снова пошевелиться.
Почему эти люди не находят меня.
Потому что не ищут.
Громкие шаги в цеху.
С треском захлопывающаяся дверь.
Звук отъезжающей машины.
Я жду.
Жду.
В мои чувства проникает запах, сначала столь слабый, что едва его чувствуешь, игры разума, проявления моей собственной инерции: подгоревший гренок.
Я жду.
Запах усиливается.
Похоже на бензин.
Наступает момент, когда разум твердит, что этого быть не может, а более опытное подсознание в ответ парирует грубым: «Да к черту все эти раздумья, конечно же, еще как может».
Конечно же, этот проклятый цех горит.
Я ударом открываю дверцу ящичка и вываливаюсь на пол. Меньший из очагов огня занялся на диване, подстегнутый канистрой бензина, но он быстро разрастается. Большая, куда более опасная угроза, исходит из дальнего угла здания, где вспыхнуло неизвестное топливо, и огонь уже подобрался к потолку, а дым заполнил верхнюю часть помещения. Присев на корточки у раковины, я обливаюсь водой, мочу руки до плеч, подставляю голову под кран, закрываю лицо рукавом и ползу на четвереньках по полу под пеленой дыма, доползаю до двери, толкаю ее и обнаруживаю, что она заперта.
Когда я встаю, от дыма у меня из глаз брызжут слезы.
Я наваливаюсь плечом на дверь, бьюсь об нее изо всех сил, но она не поддается, и мне нечем дышать.
Я снова падаю на четвереньки и жадно хватаю ртом воздух. От моей грязной одежды валит пар.
Я ищу другой выход, но смотреть становится все труднее.
Как вести себя при пожаре, что я запомнила из тех уроков?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:02
– А у вас есть «Совершенство», Гоген?
– Нет, хотя я, разумеется, знаком с системой его функционирования.
Я снова прошлась туда-сюда, несколько шагов, опять остановилась и начала, тщательно подбирая слова:
– Мне кажется… – пробормотала я. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. По-моему, оно помогло ей умереть. Она была милая, мне она нравилась. Пусть даже она меня и не помнила. Я испытывала к ней… какую-то… привязанность, что ли. По-моему, я, возможно, склонна придавать подобным вещам куда большее значение, чем они имеют на самом деле, но все же, это мое мнение, так сказать, побочный эффект… всего? Какой антоним у слова «совершенный»?
Я взглянула на Гогена и не увидела на его лице ни малейшего признака того, что он чем-то проникся или что-то понял, так что закрыла рот и продолжила мерить комнату шагами.
Через некоторое время, чуть поерзав на стуле и слегка вздохнув, Гоген предпринял следующую попытку:
– А этот Байрон…
– Хотел узнать, есть ли у меня «Совершенство». Почему вы так заинтересовались, мистер Гоген?
– Что еще хотел этот Байрон?
– Предупредить меня насчет вас.
– А еще?
– Это все. У меня такое чувство, что вы, ребята, обожаете друг друга подставлять и накалывать, и меня это очень забавляет.
– Мне нужно, чтобы вы связались с Байроном.
– Зачем?
– Чтобы попросить о встрече.
– Вот вы и попросите о встрече.
– Думаю, Байрон не станет со мной разговаривать.
– Выходит, вы хотите сделать меня своей «шестеркой»? По-моему, среди воров этот статус не пользуется почетом и уважением, мистер Гоген, но даже по моим стандартам это ниже плинтуса.
– Да, – задумчиво протянул он, хороший человек в грязном мире. – Думаю, наверное, так оно и есть.
Я снова принялась расхаживать по комнате, раздумывая на ходу. Ходьба помогала размышлять, теперь остались лишь мысли без слов, но слова зарождались, а мысли множились.
Я взглянула на Гогена, наблюдавшего за мной с пластикового стула с изогнутой спинкой.
Поглядела на мужчину, сидевшего в углу на «бобовом пуфе», и сказала:
– Мне нужен ноутбук и чашка кофе, если можно.
Гоген улыбнулся.
Глава 27 Не обязательно доставать оружие, чтобы кого-то напугать.
Страх нарастает, когда множатся вопросы, на которые нет ответов. Как далеко сможет зайти Гоген, какие средства есть в его распоряжении, убьет ли он меня, когда все это закончится?
Мне принесли ноутбук и чашку дрянного кофе.
Они уже подключили «луковую маршрутизацию», так что оказалось легко вернуться в чат-комнату, где любил тусоваться Byron14.
Однако его там не оказалось.
– Подождем, – сказал Гоген, присаживаясь на диван рядом со мной. – Подождем этого Байрона.
Мы стали ждать.
Час, потом еще час.
Гоген смотрел на дисплей.
– А здесь пасьянс установлен? – спросила я.
– Мы ждем, – ответил он.
Мы продолжили ожидание.
Я считала кирпичи в стене.
Шаги до двери.
Линии у себя на ладони.
Мы ждали.
Муэдзины продолжали взывать с минаретов: Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Крем для загара на бриллиантах уже высох, и Лина нашла бы совершенно неприемлемым, что столь драгоценная вещь небрежно валяется между пепельницей и журналом о сноубординге почти годичной давности.
Я считала вещи в комнате, которые смогли бы служить орудиями, тяжелые, твердые, которые могли проткнуть кожу.
Считала укрытия и нашла лишь одно более-менее подходящее.
Через какое-то время я спросила просто так, чтобы не сидеть в тишине:
– А у вас с этим Байроном личные счеты?
Гоген хлестнул меня взглядом, быстрым и жестким, прежде чем отвести глаза.
Я пожала плечами, улыбнулась неизвестно чему и продолжила:
– Мне так показалось. А ваш босс знает, что вы тут ведете вендетту?
– Мой босс хочет увидеть этого Байрона закатанным в бетон, – беззлобно ответил он. – Мои взгляды несколько отличаются.
– Вы возьметесь за меня, если этот Байрон не выйдет на связь?
– Да. Вы похитили бриллианты, унизили моего работодателя, намеренно, как казалось. Таким образом превратились для меня в проблему. Для Байрона имело смысл связаться с вами именно по этой причине.
– Байрон ввязался в это дело из-за «Совершенства»?
– А вы как думаете?
Я пожала плечами и снова переключила внимание на ожидавший дисплей.
Клонившееся к закату солнце отбрасывало на потолок медленно ползущие оранжево-розовые линии.
Мужчина, сидевший на «бобовом пуфе», поднялся и вышел из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.
Я осталась один на один с Гогеном.
Я поглядела на него, и он, казалось, не замечал моего внимательного взгляда, сосредоточившись на дисплее ноутбука.
– Вот, – сказала я, потянувшись рукой к ноутбуку.
Он резко схватил меня за запястье и сильно сжал его. Я напустила на себя выражение уязвленного изумления.
– Я не собираюсь ничего ломать.
– А что вы собираетесь делать?
– Проверить, возможно, Байрон в другом чате.
– А почему вы об этом раньше даже не обмолвились?
– Потому что вы урод с ножом? – предположила я. – Что плохого я могу сделать?
Гоген медленно отпустил мою руку. Я взяла ноутбук и положила его на колени. Он наклонился, стоя сзади, чтобы наблюдать за моими действиями. Я открыла еще несколько окон, проверила еще несколько чатов, ничего предосудительного. Как долго охранник находится вне комнаты? Достаточно долго, чтобы забыть вернуться. Меня он может забыть, но вот свои обязанности, да еще так быстро – вряд ли.
Я потянулась за чашкой с кофе, уже третьей за день, и слишком сильно ее толкнула. Кофе разлился по столу, намочив журнал о сноубординге, коричневая жидкость смешалась с кремом для загара. Взгляд Гогена метнулся туда, он чуть раздраженно вздохнул, и в этот момент я, собрав все силы, ударила его ноутбуком по черепу. Он повалился назад, все еще в сознании, и я ударила его снова, прямо по лбу, и опять, по переносице между глаз. Пластиковый корпус треснул, дисплей почернел, и я треснула Гогена еще раз, чтобы уж наверняка, задушив в себе рвавшийся крик, подавившись собственным дыханием, сглотнув звериное рычание в глотке. Он рухнул на диван, кровь заливала ему глаза, а я схватила ноутбук и рванулась в другой конец комнаты, хрипло и торопливо дыша. Я открыла ящики под раковиной: два с полочками были намертво привинчены, но оставался еще один побольше, где когда-то стояло кухонное ведро или емкости с отбеливателем. Я свернулась калачиком, голова к коленям, руки к голеням, сжав тело так, что стало трудно дышать – меньше кошки, меньше паука, – прикрыла дверцу кончиками пальцев и стала ждать в темноте.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:48
– Во многих отношениях вы довольно беспечны и некомпетентны как воровка, – задумчиво произнес Гоген, когда женщина поместила образцы в капсулы и унесла их. – Как вам удавалось все это время оставаться в живых?
– У меня очень незапоминающееся лицо.
– Вы к себе несправедливы.
– Нет, – ответила я, скрестив ноги и руки. – Это не так.
Его пальцы прошлись по баночке с кремом для загара, и я осознала, насколько оборонительными и защитными сделались все мои движения, как сильно пальцы рук впились в локти, как сразу отяжелели ноги. Мне захотелось принять более расслабленную позу, но я не сделала этого, пока он находился так близко к бриллиантам.
Он отвернул крышку, заглянул внутрь, впился взглядом в мое лицо, чуть наклонив голову набок, о чем-то гадая.
Я выдержала его взгляд, позволив ему гадать дальше.
Выражение его лица не изменилось, глаза так и смотрели на меня, но он запустил пальцы в баночку, пошарил ими там и беззвучно вытащил ожерелье принцессы Шаммы, положив его, по-прежнему покрытое ванильного цвета кремом, на стоявший между нами стол.
Баночку он отложил в сторону.
Встал. Подошел к раковине из нержавеющей стали у стены с ящичками внизу и трубами, отходящими вбок по бетонной стене с выбоинами и редкими зелеными пятнами.
Вымыл руки.
Вернулся к своему стулу.
Сел.
Молчание.
– Я думаю, мне хотелось бы, чтобы меня сейчас же арестовали.
Молчание.
Гоген чуть поерзал на стуле, наклонился вперед, уперев локти в колени и сцепив пальцы над слегка расставленными ногами. Я заметила, как при наклоне во внутреннем кармане пиджака у него блеснула авторучка. Мне показалось глупым и показным шиком такому практичному человеку носить с собой подобную вещь.
Я сменила позу, поочередно двигая конечностями. Ступни на полу, руки на коленях.
– Мне кажется, вы должны вызвать полицию, – сказала я.
Молчание.
Я вслушивалась в молчание, во все слова внутри него.
Молчание.
Ощущение звуков вокруг тебя при полном молчании. Дорожный шум где-то вдали, капанье воды из крана, скрип ступеней снаружи, жужжание мухи, угодившей на синюю липучку в луче света. Мы ждали, пока не раздалось пение муэдзина, фальшивившего сквозь динамик, а через несколько минут вступил его конкурент, бравший ноты чуть правильнее, но находившийся чуть дальше и призывавший правоверных на молитву.
Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.
Свидетельствую, что Мухаммед есть посланец Аллаха.
Спешите молиться.
Спешите успешествовать.
Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Нет Бога, кроме Аллаха.
Тут Гоген произнес:
– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.
Я слышала эти слова, как будто они доносились из-под воды, замедленно и углубленно. Повернула голову, чтобы внимательнее посмотреть на него, ожидая, заговорит ли он снова, заключался ли какой-либо иной смысл, которого я не уловила в этих звуках.
– Вы принимали какие-либо предложения работать на Байрон-Четырнадцать?
Громче, четче, его голова поднимается.
Теперь моя очередь молчать. Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями, проложить тропу сквозь безвестность.
Он прервал мои мысли.
– Мисс Уай, обдумывание того, что вы должны или не должны говорить, не имеет при сложившихся обстоятельствах особого значения. Правда так или иначе откроется.
– Нам обоим есть что предложить, – ответила я. – Вам нужна информация, мне нужно выйти отсюда целой и невредимой.
– Вы ошибаетесь: о переговорах или торге речь не идет.
Я оглядела комнату. В ней остался лишь один из людей Гогена, жевавший резинку и, казалось, равнодушный ко всему происходящему. Снаружи людей будет больше, они охраняют подходы и подъезды, однако они уже забывают меня, незнакомцы, нежащиеся на солнышке.
Я встала, но Гоген не шевельнулся. Я зашла за спинку дивана, повернулась, двинулась в другую сторону. Я оглядывала комнату в поисках орудия: шариковой ручки, сигаретницы, пепельницы, мобильного телефона – чего угодно. У него где-то по-прежнему лежал нож. Туфли на мне были без каблуков, но вовсе не идеальные для быстрого побега.
– Я врунья, – наконец произнесла я. – Вру, когда напугана.
– Вы боитесь?
– Я спокойна, – ответила я. – Вы же сами видите. Можно внести предложение?
– Если хотите.
– По-моему, вы тоже врун, мистер Гоген, Мугурски или как вас там еще. Мне кажется, мы обхаживаем друг друга, вместо того чтобы поговорить начистоту. Бриллианты вас не интересуют.
Как же жалко теперь выглядели драгоценности, покрытые косметической слизью, стекающей на разделявший нас стол. Достойная драка из-за нескольких кусочков углерода.
– Разумеется, вам нужно вернуть их обратно в Дубай, чтобы ваш босс не выглядел полным идиотом. Честь семьи, деловая хватка и все такое. Но вам-то на самом деле все равно, так ведь? Не ваше это дело.
Губы его сжались, а затем снова расплылись в скупой улыбке.
– Нет, – тихо признался он. – Не совсем мое.
– Но вот Байрон-Четырнадцать не все равно?
– Как я уже сказал, Байрон-Четырнадцать – убийца, террорист. Файлообменная сеть не так уж непробиваема, как вам известно. Я знаю, что вы с ним контактировали, а теперь мне нужно знать, о чем вы говорили. Это Байрон нанял вас, чтобы вы похитили «Куколку»?
– Зачем бы ему это?
– Вот вы мне и расскажите.
Я медленно, но легко повернулась, пошла в другую сторону, остановилась у своего стула, но не села, подошла к стене, вернулась к стулу и остановилась.
– Рейна бин Бадр эль-Мустафи – вам знакомо это имя?
– Это молодая женщина, которая умерла. Я слышал о ней.
– Она приходилась двоюродной сестрой принцессе Шамме бин Бандар.
– Вот откуда я его слышал: о ее смерти упоминалось на брифинге.
– У нее было «Совершенство». – Легкое пожатие плечами, Гоген ждал продолжения. – Я выкрала «Куколку», потому что это было трудной задачей. А когда Рейна умерла, я украла алмаз еще и потому, что хотела кому-нибудь крепко насолить, и создатели «Совершенства» подошли для этого как нельзя лучше.
– Почему?
– У нее же было «Совершенство».
– Это вы уже говорили, но не «Совершенство» заставило ее покончить с собой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:28
Я взяла себя в руки.
Дыхание, пульс, сознание, кровь.
К тому времени, когда мы начали снижаться, я полностью контролировала каждую частичку своего тела, установив обратную связь с каждым его сантиметром: мышцы расслаблены, колени не сжаты, руки наготове, пальцы непринужденно подогнуты.
В самолете Гоген не пытался со мной разговаривать, а сидел, выпрямившись в кресле, чуть прикрыв глаза, – бизнесмен в командировке, возможно, возвращающийся домой с отдыха турист. Размышлять на эту тему бесполезно, а делать выводы – лишь создавать себе проблемы.
Он оставался рядом со мной, когда самолет совершил посадку. Пассажиры вышли из салона, но мы остались. Стюардессы, стоящие у входа, взглянули на нас, потом тоже ушли. Кондиционеры выключены, двигатели умолкли, остались только мы.
– Сохраняйте спокойствие, – произнес он.
– Я спокойна.
Тут он на меня посмотрел, первый прямой взгляд более чем за час, внимательно и – несколько удивленно.
– Уай, – пробормотал он, – я действительно верю, что вы спокойны.
Звуки шагов по подогнанному к двери трапу. Двое мужчин – белые рубашки, черные брюки, солнцезащитные очки, темные волосы, разводы от пота на спинах. Они знали Гогена, он знал их. На первый взгляд они показались невооруженными, но когда трое мужчин хотят запугать женщину в пустом салоне самолета, оружие особо и не нужно.
Гоген поднялся с кресла, потянулся, размял шею и прогнулся назад.
– Идемте? – пригласил он.
Я последовала за ним.
На бетонке у трапа уже ждала машина с турецкими номерами, сидящим за рулем водителем и тихонько тикающим на жаре двигателем. Запах авиационного керосина, двое мужчин в желтой униформе, выгружающие багаж, подъезжающий к отсекам топливных баков заправщик. Казалось, никто не заметил небольшого зрелища, происходившего прямо у них на глазах. Я было подумала ринуться бежать, звать на помощь, но Гоген оставался рядом со мной, и это не сулило ничего хорошего. Рано или поздно ему захочется отлить, поесть, попить, поспать, позвонить жене, побыть минутку наедине с собой. Рано или поздно им придется все забыть.
Или не придется, а вот так умереть – просто глупо.
Я залезла в машину. Кто-то швырнул туда мой багаж, обозначенный бумажной лентой вокруг ручки, и начал в нем копаться. Он без особого внимания коснулся баночки с кремом для загара, но это ничего не значило. Всему свое время. Я начала терять интерес к бриллиантам. Какой смысл быть богатой, если не можешь тратить деньги?
Мы выехали через ворота в металлической ограде, окаймлявшей взлетно-посадочную полосу, не предъявляя никому никаких паспортов, и покатили по прямой дорожке, обсаженной низкорослыми деревцами, пока не достигли автострады. Над нами простиралось серо-желтое небо, подернутое жарким маревом. Таксисты вели себя просто убийственно, автобусы были переполнены, отовсюду слышался рев клаксонов, и стлался дымок от выхлопов. Мы направились в сторону города, затем свернули и начали петлять по промзоне, мимо зданий из некрашеного шлакобетона и складов, обнесенных изгородями из гофрированного металла. Я за всем внимательно следила, засекая положение солнца, считая километры и примечая дорожные знаки и прочие ориентиры.
Рекламные щиты: новейшее кухонное устройство для идеальной домохозяйки, идеальная одежда, идеальный автомобиль для идеальной семьи, фотография папы (за рулем), мамы (с ребенком на руках) и трех улыбающихся детишек (коим предназначено стать врачами и юристами) рядом с зализанными серебристыми контурами их только что купленной машины (Дорога – это Жизнь).
Идеальный: совершенный и правильный во всех отношениях. Без малейших недостатков.
Недостаток: ошибка, недочет, промах.
Совершить промах: заслужить порицание. Быть на перепутье.
Гоген следил за тем, как я внимательно за всем наблюдала, потом спросил:
– Вы раньше бывали в Турции?
– Конечно, – ответила я, не отводя взгляда от дороги. – И ела бараньи мозги.
– Я видел, как их подавали, но никогда не пробовал.
– Не надо шарахаться, когда их вам подносят. В этом городе заказанное блюдо вам по традиции показывают, прежде чем начать его готовить. Сырое мясо, сырая рыба, сырые мозги. Подобная практика отвратительна нашим вкусам к еде в пластиковой упаковке.
– А вы гурман?
Гурманство: культурный идеал кулинарного искусства; высокая кухня, тщательное приготовление и подача блюд, как правило дорогих, с редкими винами, даже если это экономически неуместно.
Гурман: человек с утонченным вкусом и страстью к высокой кухне.
– Я обожаю слизывать сахарную пудру с края десертной тарелки, – ответила я. – А еще вылизываю тарелку, если там остается вкусная подливка.
Он промолчал.
* * *
Промышленный цех в безлюднм месте.
Длинная бетонная стена, окружающая внутренний двор с утрамбованным желтым песком. Груда старых покрышек в углу двора. Из-под них выглядывает парочка тощих зевающих котят, не желающих покидать свое убежище.
Квадратное одноэтажное здание. Рулонные ворота, после поднятия которых внутрь может заехать грузовик. Металлические двери, высокие зарешеченные окна. Битое стекло, трава, пробивающаяся сквозь потрескавшиеся кирпичи, вытяжные вентиляторы, которые ничего не вытягивают.
Грязный и продавленный диван, некогда с обивкой с изображениями кувшинок, из-под которой лезет наружу желтая поролоновая набивка. Новенький лиловый чайник на небольшой подставке, несколько кружек со сбитыми краями, тоже расписанных цветами – вьющиеся лозы с перемежающимися ярко-зелеными вкраплениями и лиловыми бутонами.
Двери, которые можно запирать.
Ворота, которые можно охранять.
Очень непрезентабельная секретная база для людей из секретной службы.
Один из них сидел на «бобовом пуфе» у двери, второй – снаружи на бетонных ступенях, куря тонкую коричневую сигарку, дым и запах от которой проникали сквозь разбитые окна. Гоген взмахом руки указал мне на диван. Он открыл мой чемодан и лениво пробежался по его содержимому. Я ждала, сложив руки на груди. Продавленный посередине тюбик зубной пасты вызвал у него едва заметную гримаску отвращения в уголках губ. Он тщательнейшим образом изучил мой американский паспорт, а обнаружив на самом дне чемодана австралийский паспорт, засунутый в путеводитель по Оману, зашел так далеко, что позволил себе улыбнуться.
Он передал оба паспорта и мой бумажник одному из своих людей, который куда-то их унес. Я сложила суммы на счетах, которые вот-вот засветятся, и прибавила к ним имена, которые вот-вот раскроются. Получалось очень даже много. Какую часть моей цифровой жизни придется уничтожить, когда все это свершится?
Затем пришла женщина в платке с птицами, летящими по затянутому тучами небу, сняла у меня отпечатки пальцев, взяла образец волос и мазок эпителия изо рта, тем самым еще больше усугубив мое положение.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:07
На шестой день кто-то выплеснул на меня пиво, пока я спала. Я проснулась, но лиц разглядеть уже не успела, слышала лишь мальчишечий смех, когда они убегали. А на седьмой день я стояла у железнодорожных путей и твердила себе, что настало время умереть, однако в тот день поезда отменили из-за аварии на линии, и у меня пропал весь интерес и всякая решимость.
Когда я снова увидела своих друзей, смеявшихся и дурачившихся в нашем укромном месте в Уэстфилдсе, там, где мы все обычно тусовались, я уже потеряла счет времени. Я стояла на балконе и глядела на своих друзей внизу. Они тоже меня забыли. Я прислонилась к перилам и представила, как брошусь вниз, головой вперед, переворачиваясь в воздухе, как гимнаст, вот только не будет ни остановки, ни подскока внизу, а лишь белая плитка и кровь, кровь повсюду, и мои приятели, с визгом разбегающиеся в разные стороны от моего искореженного тела. Тут я поняла, что хотя и могла вообразить свою смерть во всех подробностях, почувствовать бьющий в лицо ветер и уходящую из-под ног опору, но решиться на это у меня не было сил.
Ради чего я жила?
Я увидела мертвую крысу, расплющенную на автостраде А-38 рядом с Маркитоном. Ее сбило что-то тяжелое и скоростное. Потому что крыса была маленькой, не было разбрызганных внутренностей и крови. Ее просто переехали: мех на месте, из-под него торчат лапки, нос повернут к обочине, сзади хвостик – словно ждущий выбивки ковер. Я считала желтые машины. Считала грузовики из Германии. Считала рефрижераторы. Я размышляла о том, как буду выглядеть расплющенной вот так, с головой плоской, как блин, а грузовики и фуры станут мчаться мимо. Я думала:
Вот.
Сейчас.
Самое время.
Теперь.
Сейчас я шагну вперед.
Вот.
Эта машина.
Эта фура.
Сейчас.
И я не шевельнулась.
На двадцать третий день одиночества я в центре города встретила маму.
Она гуляла с Грейс в огромной коляске, которую однажды мама с папой должны будут признать как кресло-каталку для растущего ребенка. Они покупали новые лампочки. Я держалась позади них, пока мама выбирала, медленно раздражая рассудительными расспросами прыщавого парнишку за прилавком.
– А какая у этой мощность? – спросила она, потому что всегда ревностно относилась к счетам за электричество. – У этой, кажется, слишком холодный свет, – приговаривала она. – У вас есть что-нибудь посимпатичнее?
Грейс терпеливо сидела посреди магазина, глядя на разноцветную лавовую лампу. Я встала рядом с ней, и при моем приближении она повернулась, издала негромкий звук и отвела взгляд, а несколько мгновений спустя я почувствовала прикосновение и обнаружила, что она держит меня за руку.
– Грейси, прекрати сейчас же! – выпалила мама, отводя ее ручку. – Извините, пожалуйста! – воскликнула она. – С моей дочкой иногда такое случается.
– Ничего страшного, – ответила я. – Все нормально.
Я стала ждать того, что, знала, должно было случиться. Что мама посмотрит на меня, улыбнется неуверенной улыбкой и спросит: «Я вас знаю?» или «Мы знакомы?». Что она почувствует странную, непривычную связь, велящую ей повернуться ко мне, стоящей у двери, и сказать: «Что-то в вас мне напоминает…» и пригласить меня на чай или спросить, как меня зовут, или произнести: «У меня была дочь, похожая на вас…», или… еще что-нибудь нафантазированное.
Но ничего этого она не сделала, хотя Грейс пристально глядела на меня, когда мама увозила ее.
Мгновение.
Стою у железнодорожных путей.
Поезд приближается, приближается, приближается.
Здесь.
Сейчас.
Шаг вперед.
Шагай же.
Прямо на рельсы.
Я закрываю глаза и вижу
проходящего мимо отца
цепляющуюся за мою ногу сестренку
идущую по пустыне маму.
Странно, как этот образ разросся во мне.
Я нарисовала портрет мамы до того, как волосы у нее поседели, как она коротко остригла их, чтобы выглядеть более профессионально, чтобы мужчины на работе относились к ней более серьезно.
Я одела ее в запыленное платье, возможно, вызванное в моем воображении «Звездными войнами» или, вероятно, каким-нибудь документальным фильмом на Би-би-си. Я дала ей посох, чтобы на него опираться, и бурдюк с водой – больше ничего. Ноги ее я оставила босыми, заскорузлыми, как камень, пока она шла, а потом я сидела, такая же одинокая, как она, на гребне бархана в нескольких километрах от нее, и смотрела на нее – просто смотрела – как она идет по пустыне моих мыслей, все приближаясь, пока не стало видно ее лицо, и тут я поняла, что это лицо – мое.
Я читала книжку о пустыне и о тех, кто по ней странствовал. Для кого-то, говорилось там, пустыня – это наказание, пытка, изгнание. Иудеи воздвигали истуканов ложным кумирам и не чтили Бога своего, и сорок лет скитались по пустыне, зажатые между Нилом и Галилейским морем. Когда османы уничтожали армян, они загоняли тысячи мужей, жен и детей в сирийские пески, где те и остались до сих пор белыми костями, выжженными солнцем и травленными песком, перекатываясь по ветру. Целые народы исчезали в пустынях, пустыни пожирали их целиком.
Томас Эдвард Лоуренс утратил и обрел себя во время перехода через Синайскую пустыню. Моисей и Иов, Конфуций на белом быке, направляющийся на запад. Мухаммед в пещере, где паук плел паутину. Иисус скитался, а сатана искушал его, и из песка появлялись пророки и видения, сорок дней и сорок ночей одиночества. В пустыне скитался пророк Илия, оттуда явился Иоанн Креститель, пищей которому служили акриды и дикий мед. И одиночество становилось не проклятием, но откровением.
Убийца, заключенный в одиночную камеру. Изгнанник, оторванный от тех, кого любит. Лорд Байрон на острове посреди моря. Робинзон Крузо, разговаривающий с животными, но в страхе бегущий от отпечатка ноги на песке. Марко Поло, объехавший весь свет. Галилео Галилей, глядящий, как сжигают его книги.
Мама, идущая по пустыне.
Своего рода паломница.
В одиночестве можно утратить или обрести себя, но в большинстве случаев происходит и то, и другое.
Я стояла у железнодорожных путей, пока мимо меня с ревом проносился поезд, чувствовала порывы ветра, хлещущие по лицу, видела размытые лица сонных пассажиров, направлявшихся домой, к друзьям, семьям, на работу, в здания, к любимым и знакомым, которые скажут: «Эй, да я же тебя помню!..» Я подумала о маме, идущей по пустыне, ощутила мир у себя за спиной и небо над головой и решила, что стану жить.
Я стану жить.
Глава 26 Полет до Стамбула занял немногим более полутора часов. Нож, угрожающий мне нож, мысли о ноже. Что делать бедной девушке?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:54:48
Мир забыл обо мне, и я потеряла интерес к миру.
По мере приближения экзаменов я было подумала еще немного пошататься по школе, чтобы высидеть аттестат о среднем образовании, но с какой целью? Бумага, чернила, мое имя – все это, казалось, останется, словно дневник мертвеца или кусок кинопленки со стоп-кадрами – но они для меня ничего не станут значить. Мне больше не представлялось ни будущего, ни работы, никакой жизни вообще, так что я принялась слоняться по Дерби, глядя на вещи, которые были мне не по карману, и играя сама с собой в игры, чтобы убить время.
Секунды в минуте: я закрываю глаза и считаю до шестидесяти, потом снова и снова – пока мой счет не совпадает с течением секунд.
Счет: минуты в часе.
Возможно, теперь час истек.
Или теперь.
Я таращилась на незнакомых людей, которые в ответ таращились на меня, но не успевали они отвернуться, как память начинала угасать, и вот они смотрят
теперь
снова
и снова
и всякий раз, глядя на меня, видят меня впервые.
И отворачиваются.
Я, конечно же, существую в физическом мире, но в мире людей, в мире, представляющем собой коллективную память, в мире грез, где люди находят значимость, чувства и важность – я призрак. Я реальна лишь в настоящем времени.
Теперь.
И сейчас.
И в этот момент.
Затем вы закрываете глаза.
И я исчезаю.
* * *
Одна в Дерби, забытая всеми, я пошла в кино, смотрела блокбастеры, потом комедии, пока не заснула на заднем ряду, и уборщице пришлось меня выгнать. Я отправилась в театр. Раньше я там никогда не бывала, но на дневных спектаклях оказалось достаточно свободных мест в дальней части зала. Некоторые пьесы были скучными. Иногда я смеялась так, что лицо болело. Иногда плакала.
Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах… [6]
В тот раз я прямо рыдала.
Люди, влачащие одинокое существование, всегда полны мыслей о том, о чем им не терпится поговорить.
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что говорить мне не с кем. Родители отдалялись от меня, поглядывая за столом неуверенными взглядами, сомневаясь, кто эта девочка, как она здесь оказалась? Оставалась лишь Грейси, моя младшая сестренка, уделом которой были тарелки из фольги, пластиковые ложки и вилки, а все красивые вещицы, которые могли разбиться в ее неловких хватающих ручках, приходилось убирать повыше, куда ей не дотянуться. Я долгое время обижалась на нее, но теперь я сидела у нее в комнате и рассказывала ей о том, что видела во время своих прогулок по Дерби, а она лежала, положив мне голову на колени, пока не засыпала. А я не знала, понимала ли она мои слова, но это не имело значения, поскольку от нее веяло теплом, и она слушала – а именно этого мне и хотелось.
За день до того, как я полностью исчезла из памяти своих родителей, которые оказались самыми последними из забывших меня, я тысячу раз написала свое имя.
Написала губной помадой на стене в ванной.
Написала палочками и камнями на земле в парке.
Написала мелом на улице, чернилами на бумаге, кровью из пореза на большом пальце на окне гостиной и на задней двери. Написала гладкой арабской вязью, на изучении которой в свое время настояла мама, так ее и не освоившая. Я узнала, как мое имя пишется в китайской, коптской, кириллической и японской транскрипции. Я писала его на стенах и полах, на столах и книгах, Хоуп Арден, Хоуп Арден, а чуть позже я писала только Хоуп.
Хоуп.
Хоуп.
Хоуп.
Я писала его на оборотах квитанций и чеков. Я обняла Грейс и заплакала, а она позволила себя обнять, потому что иногда люди делали именно это, а с людьми надо быть терпеливыми. Мне казалось, что монахи повторяли свои молитвы по тысяче раз, и в этом числе было нечто мистическое, что привлекло бы внимание Творца, и когда я закончила, то зашла в гостиную и увидела там сидевших в молчании родителей.
– Эй, мам, эй, пап, – произнесла я, и они оба оглянулись, а потом отвернулись, продолжая обнимать друг друга, словно не уверенные в том, есть ли в этом мире кто-то еще, кроме них. По лицу у отца бежали слезы, но я не знала, отчего, – никогда не видела, чтобы он плакал.
– Я пошла спать, – сказала я в полумрак и телевизору с выключенным звуком.
– Хорошо, дорогая, – наконец-то ответила мама, медленно и растягивая слова. Затем добавила: – Ты еще долго у нас пробудешь?
В ту ночь я собрала рюкзачок, а утром Грейс ухватила меня за ногу ручками, цепкими, как якоря, и мне пришлось высвобождаться силой. Мама была на кухне, папа уже ушел на работу.
– Пока, – сказала я.
Мама посмотрела на меня и, моргнув, прошептала удивленным и испуганным голосом:
– А ты кто?
– Я подруга Хоуп, – ответила я. – Оставалась у нее ночевать.
Молчание.
Мама, застывшая в дверях кухни со стекающими между пальцев струйками белка из разбитой яичной скорлупы.
– А кто такая Хоуп?
– Прощайте, – сказала я и вышла навстречу утру.
Глава 25 КАК СТАНОВЯТСЯ ВОРОМ.
Я начала бездомной на улицах Дерби.
Сначала я воровала еду – фрукты у зеленщика, сандвичи и булочки, затянутые в вакуумную пленку, – всякие штуки из местной булочной и с рыночных лотков, где, как мне казалось, нет электронного наблюдения, но есть толпы, в которых можно затеряться. Я крала, потому что мне хотелось есть, а ночевала под лестницей местной библиотеки по соседству с муниципальным конференц-залом, где проходили занятия по тхэквондо, располагались кружок вязания, клуб книголюбов, и каждую пятницу проводились практические занятия по кормлению грудью.
На четвертый день я попыталась украсть из супермаркета и была поражена тем, что не сработали системы тревоги. На пятый день я предприняла новую попытку, но на этот раз украденный мной сок оказался дорогим и со специальной меткой. Зазвенели сигналы тревоги, и сердце у меня чуть не выскочило из груди, как у персонажей из мультфильмов Грейси, но я к этому подготовилась и продолжала шагать, быстро смешавшись с толпой, а охранник даже не сдвинулся со своего поста.
– Мы не должны гоняться за воришками, – объяснил он, когда я на следующий день расспрашивала его о работе. – Во время погони мы можем получить телесные повреждения, за которые магазину придется нам платить.
– Тогда зачем вы вообще тут стоите?
– Знаешь, – ответил он, – я и сам не до конца понимаю. Может, для того, чтобы люди чувствовали себя спокойно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:54:10
Самолет начинает выруливать на полосу. Стюардессы производят проверку безопасности: ремни, защелки. С идеально приклеенными улыбками они указывают на аварийные выходы тут и там, кислородные маски, спасательные жилеты, сохраняйте спокойствие, спасайте сначала себя, затем детей.
Я делаю вид, что читаю журнал, он – тоже.
Как он меня нашел?
– По деньгам.
Он произнес эти два слова так спокойно, не отрывая взгляда от страницы у себя на коленях – «Отдых класса «люкс» с совершенной детокс-программой», – что я засомневалась, говорил ли он вообще.
Затем он продолжил:
– Я проследил денежные переводы. Как только мы заключили, что вы «зайцем» уплыли на круизном лайнере, я выслал вперед людей для наблюдения за портами, кто где сходил, кто в какую гостиницу вселялся. В тот день, когда лайнер прибыл в Шарм-эль-Шейх, таможню прошел некий австралийский паспорт, отсутствовавший в корабельном реестре. Мы засекли вас, когда вы съезжали из гостиницы, но вы воспользовались одним и тем же счетом для оплаты номера и билета до Стамбула. Мне пришлось буквально бежать, чтобы успеть на этот рейс, что мне вовсе не подобает. Меня зовут Гоген.
Он протянул руку, бледную, с толстыми мясистыми пальцами, не поднимая глаз от своего журнала. Я отказалась пожать ее.
– Вы ко мне обращаетесь? – спросила я.
– Да. К вам.
– Я вас не знаю.
– Я работаю на «Прометея».
– Боюсь, мне это ничего не говорит.
– До Стамбула лету примерно час сорок минут. Журналы наскучивают самое большее минут через десять.
Я прекращаю делать вид, что читаю, и откидываюсь на спинку кресла.
Считаю от десяти до нуля.
– Гоген, так ведь?
– Именно так.
– Представитель французского постимпрессионизма, скончался в тысяча девятьсот третьем году за несколько дней до того, как должен был отправиться отбывать наказание за диффамацию касательно губернатора Маркизских островов. Вы видели его картину «Таитянские женщины на побережье»? У моря сидят две женщины, на песке узоры, словно они задумчиво что-то рисовали, трубка, немного табака, но нетронутого. В волосах у них вплетены цветы.
– Вы знаете о нем больше, чем я.
– Тогда зачем называться Гогеном?
Он пожал плечами:
– Это просто имя. Я могу назваться кем-нибудь еще, если вам угодно.
– Гоген вполне меня устраивает.
– А вы?..
– Можете называть меня Уай [4].
Резкий толчок, нарастающий вой двигателей, колеса отрываются от земли, головы прижаты к подголовникам. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как пустыня ухает вниз, уступая место морю, на берегу которого стоит город размером чуть больше обслуживающего его аэропорта, пять улиц роскоши, одинокий островок жизни посреди пустыни. Гоген выждал, пока рев двигателей чуть поутихнет, самолет выровняется, прежде чем аккуратнейшим образом свернуть журнал и положить его в мешочек напротив него.
– Есть несколько вопросов, которые нам нужно вам задать.
– Каких вопросов?
– Об ограблении. Как вас допустили в Клуб ста шести в Дубае, как вы проникли на торжество. Как ускользнули. Почему нацелились на «Прометея».
– Я нацеливалась на бриллианты.
Он улыбнулся куда-то в пространство и произнес:
– Мое руководство так не считает. Только идиот крадет на вечеринке таким способом, как вы. Любой здравомыслящий человек нацелился бы на сейф или действовал бы, когда украшения были в пути.
– У меня лучше получается воровать, чем вскрывать сейфы, – отвечаю я с большой долей правды.
Над нами наклонилась стюардесса, прервав Гогена, прежде чем тот смог рот раскрыть, приняла у нас стаканчики и пообещала, что скоро всех станут обносить легкими закусками. Гоген учтиво поблагодарил ее, у меня на это не хватило духу.
Когда она отвернулась, я спросила:
– Если вы знали, что я лечу этим рейсом, почему бы просто не дождаться, пока я не приземлилась бы в Стамбуле?
– Время поджимает.
– Вы действительно что-то наверстываете.
Пожатие плечами: он же здесь, не так ли?
– Вы явились с оружием на нашу встречу в Маскате.
– А вы подослали проститутку.
– С оружием, – повторила я. – Иногда это вовсе не паранойя.
Он снова пожал плечами – занятой человек в суматошном мире.
– Вам нужны бриллианты, верно? Я слышала, что вы договорились, – ваши ребята помогают вернуть бриллианты владелице, а ОАЭ инвестирует в вашу компанию?
По его лицу пробегает легкая тень, улыбающиеся губы чуть заметно дергаются, и я понимаю, что совершила ошибку, накосячила по полной, и вскоре придется сматываться, позволяя ему все забыть. Но он сидит между мной и проходом, так что я добавила:
– Сейчас бриллиантов у меня с собой нет. Если они вам нужны, нам придется договариваться.
Он улыбнулся неизвестно чему, повернул голову, изучил навески на пластиковом потолке у нас над головами, вентиляторы, гоняющие холодный воздух, горящее табло «Пристегните ремни».
– Нет, – пробормотал он – Нет, думаю, что нет.
Молчание.
Я ждала, он ждал, и тут до меня начало доходить, что этот человек способен переждать ледниковый период. Во мне проснулось ребячество: я досчитала до сотни, потом в обратном порядке. Он по-прежнему ждал. Я откинулась на спинку кресла, мысленно пробежалась по всему телу, чувствуя каждую большую и маленькую боль, чуть подвинулась, чтобы спина сделалась прямой, ноги на полу, колени сомкнуты, плечи расслаблены. Он по-прежнему ждал.
Я позволила себе проиграть в голове несколько сценариев, и все они плохо кончались.
Я сосредоточилась на еле заметном сером узоре на обшивочной ткани кресла впереди меня, пока не заболела голова, а потом услышала, как произношу слова, не совсем уверенная в том, откуда эти слова раздались:
– «Совершенство» убило женщину, которую я знала.
Он реагирует?
Ни еле слышного вздоха, ни кивка, ни нахмуренного лба. Чем же он занят?
Он смотрит в пространство и поправляет манжеты. Я наблюдаю за этими его действиями и гадаю, сознательно ли он их совершает. Указательным пальцем правой руки он обследует внутренний край рукава, ощущая плотную ткань, ища неровности. Закончив с этим, он тянет манжету раз, потом другой, совмещая ее с выпуклой косточкой на внешней стороне лучезапястного сустава.
Лучевая кость, локтевая кость, плечевая кость, лопатка, ключица. Тазовая кость соединяется с бедренной костью, бедренная кость соединяется с коленным суставом, так услышьте же слово Господне…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:47
Мне интересно знать, сколько ты – то есть я, та я, что станет тобой, когда забуду, – запомнишь из всего этого. Вскоре я сделаюсь тобой, изучающей это письмо, и что тогда? Запомню ли я Эмпайр-стейт, запомню ли ватрушки с шоколадом и ванилью. Музей Гуггенхайма и как он сползал с пластикового сиденья экспресса, когда мы мчались по Манхэттену? Что ты видишь?
Я вижу Эмпайр-стейт и распростертый подо мной Нью-Йорк. Я помню, как чизкейк прилип к моей вилке, а плотный белый и черный шоколад перемешались между собой. Я помню, как мчалась в вагоне экспресса, но никто не сползал с пластиковых сидений, и никого рядом со мной не было.
Ты помнишь чувство? Помнишь смех? Помнишь радость, надежду, страх?
Я помню… Помню, как смеялась в музее Гуггенхайма, вот только не могу припомнить, над чем именно.
Теперь мне страшно. Я боюсь того, что когда он исчезнет из моей памяти, умрет и частичка меня. Чувства, то, что я узнала, мысли, пришедшие мне сегодня, так много мыслей, так много чувств – они умрут вместе с моей памятью. Я боюсь этой потери. Но больше всего меня страшит ужас, который я должна разделить с будущей собой. Я боюсь того, что это для меня значит. Если ты забудешь радость этого дня, тогда вся радость, что ты дашь другим, тоже будет забыта, и жизнь твоя не имеет ни результата, ни смысла, ни значения. Я – тень, отбрасываемая солнцем, бессмысленное препятствие на пути света, исчезающее вместе с остатками дня.
Запоминай. Господи, прошу тебя, пожалуйста, запоминай. Запомни его. Запомни меня.
Теперь я отложу ручку в сторону.
Он уйдет прочь.
Он уходит.
Уходит.
Запоминай.
На этом письмо оборвалось, и он пропал.
Глава 23 Много лет спустя я подошла к посту таможенного контроля в аэропорту Шарм-эль-Шейха, выстояла очередь из девяти человек, сосчитала свои шаги, сосредоточилась на пальцах ног, пока не почувствовала каждый их кончик и не определила очертания каждого сантиметра ступней. Меня не похлопали по плечу, когда я проходила досмотр, и не удосужились проверить мой багаж. Оказавшись в международной зоне, я зашла в дьюти-фри, купила там дрянной кофе и дрянной международный журнал, принявшись ждать, пока объявят мой вылет.
Красочные картинки, слова на странице.
Маски сброшены! Знаменитости без макияжа!
Как прошла первая ночь Дэринг Данкан на стрип-подиуме? История без купюр!
Соперничество Ройзин и Эбби: теперь это уже личное.
Я машинально перелистывала страницы, по-прежнему внимательно осматривая зал.
Горячие хиты сезона: список самых влиятельных персон.
«Она говорит, что любит меня, но почему она так фригидна в постели?»
«Совершенство» ста шести. Откровения инсайдера.
Я останавливаюсь. Пролистываю на несколько страниц назад. Смотрю внимательнее.
Целая серия фотографий: красивые люди в красивой одежде. Ни грамма жира, никакой седины, никаких морщин, только идеальные, косметически-чистые улыбки. Шампанское в бокалах с витыми ножками, золото на шеях у женщин, золото на запонках рубашек под смокинг.
Весь мир просто без ума от «Совершенства», новейшего улучшающего жизнь и лично вас приложения от компании «Прометей». Но лишь очень немногим удается набрать достаточно баллов, чтобы получить приглашение в Клуб ста шести. Мы встретились с некоторыми счастливчиками, сделавшими свою жизнь по-настоящему совершенной…
Далее – множество имен и лиц. Когда-то она была секретаршей, но теперь возглавляет собственную медиакомпанию. Он работал в бухгалтерии писчебумажного магазина, а сейчас консультант по менеджменту, причем довольно известный. Он весил почти сто сорок килограммов и боялся встреч с новыми людьми, но набрав на «Совершенстве» баллы для вступления в Клуб ста шести, полностью изменил свою жизнь и только что обручился с моделью, занявшей второе место на конкурсе «Мисс Колумбия 2009».
Она обожает свою яхту.
Он обожает свой дом.
Он познакомился со своей женой на «Совершенстве», с идеальной женщиной, он не знал, что такое совершенство, пока не увидел ее.
«Мне казалось, что моя жизнь катится под откос, – объясняет она. – Но теперь понимаю, что тоже могу быть совершенной».
Я закрываю журнал, когда объявляют мой рейс, иду к выходу на посадку, на время забыв о бриллиантах. Самая трудная часть работы позади. Дальше все пойдет полегче.
Место в премиум-классе у двери: не первый класс, но и не эконом. Масса дежурных любезностей и вода со льдом в пластиковом стаканчике. У стюардессы, проводящей меня к моему креслу, на губах помада убийственно-красного цвета.
Стандартные требования к внешнему виду женской части экипажа:
• Рост от ста пятидесяти пяти до ста восьмидесяти двух сантиметров, вес пропорционально росту.
• Обязательная юбка, но не брюки.
• Прическа в одном из четырнадцати определенных положением стилей. Если волосы стянуты назад в хвост, длина хвоста не должна превышать трех сантиметров.
• Пудра и губная помада – по минимальным требованиям к макияжу.
• Сумку необходимо носить только на правом плече.
• Шляпка обязательна к постоянному ношению, будучи чуть сдвинутой вправо.
Кресло рядом со мной пустует. Я вытягиваю ремень безопасности, обвивая им себя чуть туже обычного, и откидываюсь на спинку.
Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира.
Я прикрываю глаза.
Рядом со мной садится мужчина.
На нем парусиновый костюм, белая хлопчатобумажная рубашка, поднятые на лоб очки. Часы у него на толстом кожаном ремешке, однако циферблат устроен так, что сквозь него видна вся работа механизма, так называемые часы-скелет, навскидку – за четыреста пятьдесят фунтов, куда более уместные, чем его туфли (за шестьдесят фунтов) или стрижка (за пятнадцать фунтов). Возможно, часы эти имеют для него некое особое значение. Я гадаю, умыкнуть их мне или нет, но решаю, что ремешок слишком широкий, мне не подойдет, к тому же и настроение не то.
Я бросаю взгляд на его лицо, и он мне известен, он же mugurski71. И сейчас он достает журнал из мешочка на кресле напротив него. Листает, брови сведены, лоб нахмурен, размышляет над отпуском на Черном море и над выбором курортов на Эгейском море.
Я отвожу взгляд и отворачиваюсь.
Вспомнит ли он мое лицо?
Это невозможно: мы никогда не встречались, в руке у него нет фотографии для сравнения.
И столь же невозможное совпадение: _why и mugurski71 не встречаются вот так случайно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:30
Что еще должно сохраниться у тебя в голове – это воспоминания о том, как на прошлой неделе справляли девяносто пятый день рождения Роуз Дэниэлс. Сделали групповую фотографию всех, кто присутствовал в столовой, молодых и старых. Фотография прилагается. Посмотри, сможешь ли ты заметить какие-то отклонения.
Секундочку – давайте взглянем на фотографию. В самом центре, сидя в кресле-каталке, широко улыбается Роуз Дэниэлс, которую в 1970-х годах избили в полицейском департаменте Нью-Йорка, а потом посадили в тюрьму за то, что афроамериканка осмелилась поцеловать белого мужчину в Центральном парке, и которой в 1990-х годах, когда она уже достигла преклонного возраста, врач сказал, что не стоит поднимать шум из-за уплотнения в груди, потому что темнокожие женщины всегда пугаются из-за малейшей чепухи. Когда рак развился до той стадии, что ей пришлось делать двустороннюю мастэктомию, она попыталась подать иск против недобросовестного врача, после чего ее выставили из суда с отступными в пять тысяч долларов и лаконичным письмом больше туда не соваться.
– Мой муж сказал, что в следующей жизни Бог ожидает этих людей с огнем, судом и праведным воздаянием, – говаривала она. – Но мне кажется очень достойным дать им испробовать то, что они творят в этой жизни.
Вокруг нее собрались другие обитатели дома престарелых. Кто-то улыбается, кто-то стесняется, у кого-то на губах остатки пищи, кто-то разодет так, словно на свадьбу собрался. За ними – обслуживающий персонал с нищенскими зарплатами: руки скрещены на груди, улыбки приставлены к лицам, как хвост к ослу. И, наконец, волонтеры. Бобби с Десятой авеню, живший рядом с железной дорогой и под бильярдной, который зарабатывал на жизнь тем, что посещал конференции фокус-групп.
– Моя работа – быть реальным, – объяснял он. – Я – профессиональный реалист.
Максин из Бронкса, чья мать умерла в этом доме меньше пяти месяцев назад, которой «не хотелось оставлять женщин в одиночестве, пусть даже мама оставила нас». Большой Би из Моррис-Хайтс, который почти ничего не говорил и которого я считала холодным недоумком до тех пор, пока как-то раз не увидела, как он обнимал миссис Ватробу, когда та начала плакать, просто так, безо всякой причины.
А на заднем плане, посреди всей этой компании, стою я, улыбаясь в объектив и уперев руки в бока, а он рядом со мной, «бледнолицый» улыбающийся незнакомец, положивший мне руку на плечо.
Кто он был?
Кто он теперь?
Я пристально всматриваюсь в фотографию и ничего не могу вспомнить.
Его рука у меня на плече: конечно же, я это припомню?
Я закрываю глаза, чтобы вспомнить момент, когда блеснула вспышка фотоаппарата, и не могу припомнить, чтобы чья-то кожа касалась моей.
Ответы – в письме, так что я читаю дальше.
Ты видишь? – спрашиваю я. – Ты видишь его?
Фотографию повесили на доску объявлений через три дня после съемки, чтобы напоминать людям о торжестве. Я, наверное, стояла и таращилась на фото минут десять-пятнадцать, пытаясь понять, что к чему. И не смогла. В итоге я умыкнула ее с доски и начала обход, старясь обнаружить мужчину с фотки. Конечно же, его там не оказалось – Вселенная не так тесна, как мир, – но после обеда, когда я уже уходила, он объявился входящим в здание. Я, разумеется, его не узнала, но то, что фото все еще было у меня, и сам факт того, что я его не запомнила, заставило меня задуматься и удивиться. Я сравнила его лицо с лицом на фотографии, увидела, что они совпадают, подошла к нему, назвала свое имя и сказала, что мы еще не знакомы, а он ответил:
– Нет, я здесь совсем недавно.
Тогда я показала ему фотографию.
Сначала, по-моему, он решил, что я из какой-то спецслужбы. Он быстро схватил куртку, словно собрался уходить, но я успела вцепиться ему в руку и сказать:
– Нет, послушайте. Вы не понимаете. Я вас не помню – а вы можете вспомнить меня?
Вот он посмотрел на меня.
Вот поглядел на фотографию.
Вот снова посмотрел на меня.
Вот начал понимать.
В тот момент мы вышли вместе, слова нам были не нужны. Мы зашли в закусочную за углом, не смея упускать друг друга из виду, пока, наконец, он не произнес:
– Мне надо это проверить.
Акцент у него был американский, характерный для Восточного побережья – он говорит, что он из штата Мэн.
Итак, он оставил себе записку: «Ты знаешь эту женщину, она похожа на тебя», – и положил ее поверх куртки. Я тоже написала себе записку: «Сидящий рядом с тобой мужчина похож на тебя, он – некто, кого ты забудешь, говори с ним, гляди на фото, запоминай, ЗАПОМИНАЙ». Затем он отправился в туалет, а я таращилась на фотку, пока глазам не стало больно. Когда он вернулся, то уже все забыл, но, собравшись взять куртку, заметил оставленную самому себе записку и увидел меня.
Еще один предмет: записка, нацарапанная моим почерком на обороте салфетки из закусочной.
Запоминай, ЗАПОМИНАЙ.
– Привет, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Паркер – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка. За исключением Человека-паука, который урод.
– Хоуп, – ответила я. – Похоже, мы раньше уже встречались.
– Вы англичанка? Господи, кажется, я, наверное, вас уже об этом спрашивал.
– Я не помню, как вы спрашивали, хотя, вполне возможно, мы десятки раз говорили подобным образом.
– Я вас забыл.
– А я забыла вас.
Кажется, он тогда рассмеялся; я-то уж точно. Вся абсурдность этого – полное помешательство. Но когда я засмеялась, мне одновременно хотелось заплакать, хотя грусти я не чувствовала. Каким он будет, зеркальный образ меня самой? Как он жил? Сможем ли мы вдвоем создать что-нибудь значащее?
Он схватил меня за руку и крепко ее сжал, а я не вырывалась, поскольку мне тоже нужно было быть рядом с ним.
– Мы не покидаем друг друга, – произнес он. – Еще не время, не сегодня.
Мы вместе отправились гулять по городу. Весь день мы переходили из кафе в кафе, от одной достопримечательности к другой, как туристы. Движение – это хорошо. Как незнакомые люди, мы находим новые виды, новые места, ощущаем наши голоса, когда идем вместе, бок о бок. Мы направились в Центральный парк, пили горячий шоколад и виски. Поднялись на вершину Эмпайр-стейт-билдинга, поужинали на Бродвее. Мы не упускаем друг друга из виду, не смеем отвести друг от друга глаз. Он предлагает научные опыты, говорит, что мы можем засечь, сколько времени нам понадобится быть врозь, прежде чем мы забудем друг друга, посмотреть, сможем ли мы запомнить друг друга на ощупь с закрытыми глазами. Он говорит, что это шанс, потрясающая возможность, но даже когда он это говорит, я чувствую сомнение в его словах. Я стою возле кабинки в туалете и пою, пока ему нужно отлить, а он трясется от страха, когда запирает дверь – вдруг он меня забудет, и мне тоже страшно. Запоминай, повторяю я, запоминай.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:14
И тут Byron14 пропал.
Глава 21 Обратно в гостиницу. Торопливые сборы, непредвиденный отъезд. Пришло ли время рискнуть полететь самолетом? Я склоняюсь в сторону аэропорта Шарм-эль-Шейха: не так уж невозможно тайком вывезти бриллианты, но что если mugurski71 следит за мной?
Что если, что если, что если – бесконечная мантра вора в бегах.
Я считаю вдохи и выдохи, нащупывая грань между разумной осторожностью и безумным ужасом. Совершенно не исключено, что человек станет держать в руках мою фотографию, высматривать меня в толпе и убедится, что мы совпадаем. В будущем он вспомнит лишь то, что держал фотографию, а не мое лицо, но в данный момент нужно беспокоиться о настоящем.
Стоя в вестибюле гостиницы, я прошу портье вызвать мне такси.
– Куда?
В аэропорт, больше некуда.
– Хочу успеть на круизный лайнер, – соврала я. – Поплыву по Суэцкому каналу.
Неважно, верит она мне или нет – она забудет ложь с той же легкостью, что и правду. Главное – исказить цифровые записи. Пусть любые записанные звонки в таксомоторную компанию содержат лишь упоминания о море.
– Через десять минут, – ответила она.
Я улыбнулась и вышла на улицу под палящее солнце, чтобы поймать такси самой.
Запах освежителя воздуха, звуки арабской поп-музыки, волнообразное постукивание барабанов, циновки с деревянными шариками на задних спинках сидений, звонкий визг скрипки и гнусавое буханье электронных клавишных.
– Куда? – спросил водитель.
– В аэропорт, – ответила я.
Одинокое здание посреди пустыни. Горы позади него, желтый песок вокруг. Подумывали пристроить еще один терминал и удлинить полосу, когда люди потянулись к морю. И плакаты «Добро пожаловать!». По-арабски. По-французски. По-китайски. И по-русски.
Я купила билет до Стамбула и принялась ждать в зале вылетов, разглядывая людей, разглядывая охрану, выжидая.
В тихом ужасе прохожу таможню.
Меня так и подмывало надеть ожерелье, но я подавила этот искус: вокруг слишком много фотографий украденных драгоценностей. У меня в голове рождались планы один смешнее другого: бриллиант в туфле, проглоченные бриллианты в желудке, засунутые в карманы, спрятанные в пальто, под задней крышкой мобильного телефоны, где должен быть аккумулятор… но нет. Стоит таможенному инспектору найти один бриллиант, как все примутся истово искать остальные. Лучше всего – взять храбрым и нахальным видом и уповать на провалы в памяти, если придется бежать.
Почти все курьеры и перевозчики, взятые при переходе границы, попадаются потому, что выглядят испуганными.
Я стою в дамской комнате и рисую портрет той, которой хочу стать. Тени для век цвета пустыни на закате, чарующая улыбка – чуть усталая с дороги, чуть кривая от мысли, сколько еще предстоит провести в пути, но счастливая оттого, что еду домой, посвежевшая и отдохнувшая, погревшаяся под египетским солнцем.
Я не Хоуп Арден.
Я не боюсь.
(Мои родители сгорели бы от стыда, если бы видели меня сейчас.)
Я выпрямляю спину и направляюсь в сторону пограничного контроля.
Глава 22 Мне кажется, я встречала кого-то, похожего на меня.
Я говорю это с некоторой неуверенностью, поскольку не могу вспомнить само событие.
Целая коллекция документов: письма, фотографии, прозрачный шарик, внутри которого помещен крошечный Эмпайр-стейт-билдинг, корешок билета на бродвейский спектакль. Я помню сам спектакль, помню Эмпайр-стейт, помню холодный ноябрьский вечер, когда начинал падать снег. Но я не помню, был ли кто-нибудь тогда рядом со мной.
И все же в небольшой банковской ячейке в Ньюарке лежит аккуратно запечатанная пластиковая коробочка, где находится фотография, запечатлевшая меня с каким-то мужчиной, совершенно чужим для моей памяти, где мы вместе улыбаемся у входа в театр. Еще одно фото, лица на котором я не могу припомнить, сделанное на Пятой авеню. Он машет рукой, на голове у него шерстяная шапочка с ушами, на которых в районе шеи болтаются два зеленых и два белых помпона. Он выглядит смешным. Может, ему чуть за тридцать? В письме, написанном незнакомым почерком, говорится, что ему тридцать два. Если я взгляну на его фотографию, то смогу сказать, что росту в нем примерно метр семьдесят, серовато-русые волосы, серые глаза и родинка на подбородке. Он выглядит полноватым, но это из-за черт лица: слишком широко посаженные глаза, нежная кожа, шея коротковата по сравнению с остальными пропорциями тела. Вот поглядите – объектив отъезжает чуть назад, и на какой-то момент под зимней курткой и ботинками просматривается ребенок, худой паренек, который еще не достиг предназначенных ему судьбой черт дородного старика.
И вот я закрываю глаза.
И вот.
И вот теперь я вообще не могу припомнить черт его лица, хотя смотрела на фото меньше минуты назад. Я помню, как описывала их, и по-прежнему могу их описать – волосы, глаза, рост – но это же просто слова, абстрактные концепции, а не какой-то конкретный человек. Наверное, то же самое произошло с Лукой Эвардом.
Я открываю коробочку, полную зафиксированных воспоминаний, и встречаю кого-то, кто был похож на меня.
Письмо от меня самой себе, написанное, когда мне было двадцать четыре года. Фотография, на которой я пишу, потом еще одно фото совершенно незнакомого человека на том же месте, на станции метро «Пятьдесят третья улица», ждущего поезд в сторону Куинса. Я помню, как писала, не помню, что именно написала, однако уверена, что со мной никого не было – никакого фотографа. Зачем я писала письмо? Возможно, от скуки, пока ждала поезда. Зачем я направлялась в Куинс? Из любопытства. Больше не из-за чего. Вот мои сохранившиеся воспоминания, и все же я держу в руке письмо, написанное моим почерком, в котором говорится:
Сегодня вечером я встретила кого-то, кто похож на меня. На нас. Я говорю «нас», хотя и пишу это самой себе, той себе, которая, прочтя это, не сможет припомнить события, которые я помню сейчас, и через забывание станет некоторым образом другим человеком, нежели я есть сейчас, в настоящий момент. Мы одинаковы, я есть ты, ты есть я, но мы пройдем через теперешние мгновения, когда я пишу, совершенно другими путями, когда «теперь» становится «тогда», а «тогда» становится «сейчас».
Сегодня вечером я встретила кого-то – нет, совсем не так. По-моему, мы раньше много раз встречались, но лишь сегодня вечером, только увидев фотографию, мы это поняли.
Мы встретились на импровизированной вечеринке в частном доме престарелых Святого Себастьяна в Гарлеме. Ты должна помнить, как сидела за обеденным столом с другими мужчинами и женщинами, и все всегда просто в восторге встретить кого-нибудь новенького, расспросить о жизни, о внешнем мире. Им все равно, что раньше они меня никогда в глаза не видели, они всегда счастливы в самый первый раз познакомиться с кем-нибудь новеньким. Ты вспомнишь и других волонтеров, от готовых помочь до невозмутимых, от пышущих жизнерадостностью и энергией до пассивных неумех. Стремление творить добро, мне кажется, не может заменить навыков общения с больными с деменцией, но сейчас речь не об этом.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:52:58
Byron14 отсутствует.
Еще один день, проведенный в блуждании по городу, теперь уже надоевшем, под надоевшим солнцем, устав от праздности и от постоянного нахождения в бегах.
– При помощи «Совершенства» я сбросила тридцать с лишним килограммов! – говорила англичанка, вместе с которой я плавала в соляной лагуне. – Сейчас у меня семьсот пятьдесят тысяч баллов, и приложение автоматизировало мой онлайн-магазин, потому что я покупала слишком много жирных продуктов, оно посадило меня на сезонную диету из зелени и орехов. Разве это не чудо?
Я смотрела на нее, на ее совершенное тело, совершенную фигуру, совершенные формы, идеальные зубы, идеальные волосы, идеальную улыбку и поняла, что ненавижу в ней все, ненавижу все в себе и все на этом курорте. Я резко бросила:
– Когда вы в последний раз думали собственной головой?
После чего быстро, как могла, отплыла от нее подальше и нырнула поглубже, чтобы скрыть стыд от несовершенной себя, оставаясь на глубине столько, насколько хватило воздуха.
* * *
Поздно вечером в кафе-мороженом я зашла в файлообменную сеть, выжидая, пока объявится Byron14. Когда он проявился, был уже час ночи, но в ночном клубе по соседству веселье бушевало в самом разгаре.
Byron14: Вы в безопасности?
_why: Как вы узнали о mugurski71?
Byron14: Я знаю о его работе.
Фотография мужчины из кафе в Маскате, сделанная в другое время и в другом месте. На ней он выглядел старше, чуть сгорбленные плечи, голова повернута вбок, как у человека, забывшего, куда он подевал свой бумажник, – совсем не похожий на незнакомца с пистолетом, пришедшего забрать мою добычу.
_why: Это он. Кто он такой?
Byron14: Начальник службы безопасности «Прометея».
_why: Почему он меня преследует?
Byron14: Его работодатель чувствует себя униженным: ведь вы украли ценности у его гостей. Ваши действия скомпрометировали сделку. Он немного второпях поклялся найти вас и вернуть бриллианты как доказательство могущества своей компании.
_why: Откуда вам это известно?
Byron14: Я отслеживаю «Прометея».
_why: Зачем?
Byron14: Это мой бизнес. Как вы получили доступ к ста шести?
_why: Что или кто такие сто шесть?
Byron14: Мои вопросы не ставят целью вам навредить.
_why: Я просто не понимаю их. Меня интересовали бриллианты, и все.
Byron14: Все ли?
Я слизала с ложечки тающее мороженое с фисташками и поглядела, как мимо меня идут красивые и богатые.
_why: Умерла женщина. Она была близким мне человеком. Ей хотелось стать совершенной, но это состояние вызывало у нее отвращение. Мне доставило удовольствие заставить идеальных людей испугаться. Мне понравилось взять то, чем они обладали.
Затем я добавляю:
Вы хотели бы купить какие-нибудь бриллианты? По низкой цене за оказанные услуги.
Byron14: Возможно. У вас есть «Совершенство»?
Вот оно.
Я откидываюсь на спинку стула и к своему удивлению обнаруживаю, что уже считаю, глядя в окно. Я считаю спортивные машины (три) и автомобили, у которых давление на колеса намекает на усиленное шасси и пуленепробиваемые стекла (два). Я считаю красивых молодых цыпочек на высоченных каблуках с сумочками, стоящими по двести фунтов стерлингов. Считаю листья на аккуратно высаженных пальмах и число фонарей в поле моего зрения. Мимо проезжает шикарный белый внедорожник, на мгновение привлекая мое внимание. Позади него, в трейлере, стоит большая белая яхта, корпус и кабина которой облеплены стикерами, гласящими «Свободу Палестине!». Я вдруг понимаю, что смеюсь и на меня уже смотрят, поэтому быстро закрываю рот и возвращаюсь к клавиатуре. Byron14 ждет.
_why: Нет. Я презираю все, что мне стало известно о «Совершенстве». Это существенно?
Byron14: Для потенциального трудоустройства.
_why: Вы хотите меня нанять?
Byron14: Нам следует вернуться к этому разговору в другое время.
_why: Почему?
Byron 14: Mugurski71 разыскивает вас, а эта сеть не защищена от нападений.
_why: Он меня не найдет.
Byron14: Вы в Египте, возможно, в районе побережья, скорее всего на Красном море, вероятно, на туристическом курорте.
Я считаю.
Свои вдохи и выдохи.
Свой мир.
Я медленно и осторожно набираю:
_why: Почему вы так думаете?
Byron14: Я вычислил mugurski71. Пять дней назад он находился в Омане. Вам логичнее всего исчезнуть после несостоявшегося обмена. Маловероятно, что вы рискнули бы вернуться в Дубай; граница с Саудовской Аравией закрыта, а в Йемен – опять же слишком рискованно. Единственные остающиеся варианты – самолетом или морем. Четыре дня назад пассажирка на круизном лайнере подала жалобу, что у нее украли билет на судно, следовавшее в Египет. Это судно прибыло сегодня утром и, по данным таможни, на берег сошло на одного пассажира больше, чем зарегистрировано при посадке. Подобные вещи не так уж трудно проверить. Как уже было сказано: мы, возможно, оба выиграем от того, что отложим этот разговор.
Несколько секунд, чтобы все это обдумать. Я не нашла ничего, к чему можно было бы придраться.
Я написала, и сама удивилась написанному мной:
_why: А если бы мы работали вместе? Что дальше?
Byron14: Вы могли бы получить доступ в Клуб ста шести?
_why: Я могу пролезть куда угодно.
Byron14: Меня не интересует хвастовство.
_why: У меня есть товар из Дубая.
Ничего.
Я провела пальцами между клавишами клавиатуры, легонько-легонько, ощущая их форму.
Когда учишься «щипачить», катай между кончиками пальцев крупинки соли, чтобы повысить чувствительность.
Я прикрыла глаза, чувствуя крохотные неровности клавиш, прилипшую к краям грязь и тисненые пупырышки букв.
Я ждала ответа от Byron14 и гадала, считает ли он вдохи и выдохи.
Byron14: Это вам удалось. Хотите возобновить наш разговор через три дня?
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»