На следующий день город стали бомбить, первым минометному обстрелу подвергся район завода «Точмаш» и прилегающий к нему частный сектор. На предприятии, уже заброшенном к этому времени, снаряд угодил в какой-то цех. Начался пожар, дым от которого был виден из любой части Донецка. В частном секторе по счастливой случайности были лишь побиты заборы, оборваны линии электропередач, перебита газовая труба. Когда наша съемочная группа приехала на место, мы застали людей в состоянии паники и непонимания. Жители, оставшись без света, высыпали на улицу, проклиная войну, «хунту» и Порошенко. Стали собирать вещи… Где-то вдали слышны были неумолкающие залпы артиллерии. Не было ясно, по каким именно целям стреляет украинская артиллерия9. Но, глядя на разбитые пристрои частных домов, мне стало очевидно: война пришла и в этот город и огонь по мирным жителям украинская артиллерия ведет вне зависимости от наличия в том или ином районе военных объектов1. Ведь ни на «Точмаше», ни в самом поселке никаких военных целей у ополчения не было... (В этот же день в район железнодорожного вокзала, уничтожив блокпост ДНР, вошла группа из двух украинских танков и четырех БМП. Дав непродолжительный бой, колонна так же спокойно удалилась в расположение своих войск. На вокзале погибли четверо ополченцев и один мирный житель). В штабе мне объяснили, что подобные обстрелы украинская армия производит для нагнетания паники в городе1 – и, как следствие, для снижения лояльности жителей Донецка к ДНР. Чтобы противостоять этому, необходимо создавать позитивный информационный фон. В частности, больше писать о победах, чем мне и предложили заняться в составе группы корреспондентов. Затея мне понравилась. Ничего не подозревая, я обратился к своему куратору, спросив его, где брать информацию и получать сводки. Ответная реакция меня удивила. Куратор недоуменно посмотрел на меня и объяснил, что доступ к данным о реальных результатах операций нам никто не даст и писать о победах придется «от балды»3. Следом пришел один из руководителей отдела и с радостью доложил: «Сегодня ночью была уничтожена колонна с укропскими ранеными, 150 человек. Бейте это в ленту. Но только пишите не о раненых, а просто о колонне из бронетехники. Укры опровержения все равно не дадут. У них вообще, как они пишут, потерь нет1…». Не найдя в себе силы писать такое, я ушел из корреспондентского отдела в отдел аналитики, где и помогал и до этого. Обратная связь с населением по сравнению с первыми днями стала разительно отличаться. На общем фоне поддержки в разговорах людей начали выплывать все менее и менее радужные темы. Стали сказываться перебои в поставках медикаментов. Из аптек исчезли инсулин, кардиологические препараты, пропали успокоительные и обезболивающие. В некоторых аптеках, видя перед собой человека в форме, имеющего отношение к Новороссии, продавцы едва сдерживали злобу. А на вопрос, как обстоят дела с препаратами, сквозь зубы отвечали: «Об этом нужно спросить у вас. Вы же фуры в город не пускаете, а мы не знаем, чего людям говорить». С продуктами, несмотря на слухи об их нехватке, тогда все было в порядке, не считая повысившихся цен и закрытия продуктовых магазинов премиум-класса. В общественном транспорте стали шептаться о том, что, людям не нужна ДНР, лишь бы только не было войны. «Здесь не ДНР с Украиной воюет, а Россия с Америкой, нам же просто не повезло тут жить», - говорили люди. «Мы, пенсионеры, получали две тысячи гривен, на тысячу живем сами, тысячу отдаем соседям. Людей сократили, завод закрыли, и теперь у соседей вообще денег нет Порошенко запретил нам, тем, кто здесь остался, выплачивать деньги.15 ДНР никому ничего не платит. Мы что, старики, теперь с голоду умирать должны?» - говорили люди. Пожалуй, самой распространенной темой в разговорах жителей стало беззаконие, творимое вооруженными людьми с нашивками ДНР. В частности, так называемый «отжим», кода2 люди в форме под предлогом (а чаще всего без) просто выбрасывали владельцев из автомобилей или же при попытке сопротивления «На благо революции» увозили несчастных в неизвестном направлении. С каждым днем недовольство людей нарастало, поводом тому стали социальные проблемы с задержкой или невыплатой пособий и пенсий, беззаконие отдельных представителей ДНР, неадекватность4 некоторых законов, принимаемых республиканским правительством. Тем временем закрытых магазинов в городе становилось больше, чем открытых. Ночью все ближе к городу гремели раскаты взрывов, слышалась стрельба крупнокалиберных орудий и залпы «градов».
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 18:04:31
Арест
В итоге та информация, что я получал от людей и доносил до начальства, те вопросы, которые я задавал в штабе, и фотографии, что я делал, обернулись для меня бедой. Придя в отдел в двадцатых числах июля, обратно я вышел в сопровождении четырех автоматчиков, с пластиковыми наручниками на пальцах (весьма оригинальный способ фиксации, но вместе с тем довольно надежный) и импровизированным мешком на голове, сделанным из полотенца и скотча. Меня задержали по подозрению в пропаганде против ДНР и шпионаже в пользу украинской стороны. Сказать, что били сильно, я не могу, разве что только на словах угрожали отрезать палец. Но это я в расчет не беру. Мой непосредственный начальник по аналитике, позывной «Кишинев» (изменено), распорядился, чтобы мои ноги и лицо остались целы. «Если даже он и работает на ту сторону, за деньги мы сможем его использовать», - сказал он. Гадко в этот момент было не то, что меня бьют, а то, что человек, которому я совершенно искренне старался помочь, посчитал меня предателем… Хотя время военное, реакция понятная, но все же…
Меня отвезли в соседнее здание Службы Безопасности Украины, где на тот момент находилось управление военной контрразведки ДНР. Я уже смирился с тем, что живым наружу не выйду. Но дознание, к моему удивлению, было не таким уж грубым, хоть и проводилось в условиях определенного дискомфорта, вызванного наручниками и мешком на голове. В целом же оно носило характер сугубо мирной и даже вполне интересной беседы. В первую очередь ко мне прицепились за мои записи, которые я делал каждый день по итогам мониторинга. Первым вопросом было, почему в них по большей части только негатив. Я все объяснил. Вскрыв содержимое моего планшета, к тому времени разбитого, и не найдя в нем ничего компрометирующего ДНР или представляющего стратегическую важность для украинской разведки, было принято решение меня развязать и снять мешок. Первым делом, увидев свет, я извинился за свой растрепанный внешний вид, что вызвало улыбку начальника. Меня похвалили за чувство юмора и тут же признали «русским человеком». Мужчина, что меня допрашивал, хоть и представился, но попросил, чтобы его имя нигде не фигурировало. Скажу лишь, что он имеет самое прямое отношение к украинскому «Беркуту»1.
Он рассказал мне много того, что оставалось за кадром февральских событий. Понимая то место, куда меня привели, я признался в том, что сам Майдан лично поддерживал. На что получил удививший меня ответ о том, что многие люди и в «Беркуте» поддерживали слова, которые звучали со сцены Майдана… «Если бы к нам нашли слова4, если бы мы их услышали, мы бы сами своими щитами прикрыли собравшихся2. Потому что то, что говорили о Януковиче, мы понимали лучше их, - сказал он. - Но мы ничего не услышали2, вместо этого нас начали жечь, по нам начали стрелять2. И, кроме злобы, мы уже ничего не чувствовали. Мы ели тухлое мясо, что нам привозили, и ждали лишь приказа. Но Янукович (тут мой собеседник сдобрил крепким словом фамилию бывшего украинского лидера) этого приказа так и не дал».
«Как вы относитесь к тому, что Путин приютил его в России?» - спросил я. «Мое личное мнение, что Янука нужно было судить за все, что он сделал. Ведь я, будучи командиром, получал 2500 гривен в месяц. Сколько это на ваши рубли? Владимир Владимирович - умный мужик. И мы его здесь все очень сильно поддерживаем, но с Януковичем, на мой взгляд, он поступил неправильно…»
Мы прообщались так до вечера, и встал вопрос о дальнейшей моей судьбе. Состава преступления против ДНР в моих действиях найдено не было, было принято решено меня отпустить. Дав расписку о неразглашении на имя Игоря Ивановича Стрелкова, я остался ждать подтверждения.
Лучше бы они выпустили меня раньше. Где-то в районе девяти вечера в подвал контрразведки привели трех парней. Как я услышал, им было по 16 лет. Все в гражданской одежде, избиты и напуганы. Следом спустился конвоир, держа в руках желтый прозрачный пакет, внутри которого виднелись нарукавные повязки «Правого сектора». - Кто это? - Спросил кто-то из контрразведчиков. – Правосеков привели, - ответил конвоир, протянув пакет с повязками. – Правосеки? – Да. – Ну, все тогда, отводи ко мне «мясо». Парней увели вверх по лестнице, и через пять минут через перекрытия трех этажей я услышал жуткие крики, длившиеся без остановки около получаса. – Что это? - спросил я. – Это им «коронки» ставят, - смеясь, ответил конвоир. – Зубы рвут, - совершенно спокойно добавил второй. Меня отправили посидеть в соседний кабинет, но и там крики не становились тише. Я не знаю, как и для чего нужно прийти на территорию, контролируемую ополченцами, имея в своем багаже эти повязки. Иного объяснения, кроме как «в поисках долгой и мучительной смерти», я найти не смог. Но парни не похожи были на самоубийц или мазохистов. Когда крики утихли, кто-то спустился в коридор, и из разговоров я понял, что парень, которого они пытают, «бессмертный» и не признается, что он «правосек». Позже я услышал, как кого-то волоком потащили в подвал, где снова я слышал удары и сдавленные крики. В воздухе повис запах кала. Это не мешало сидящим в коридоре смеяться. Вскоре приехал начальник. Он спустился вниз в подвал, после чего крики утихли. Следом подошел ко мне и сообщил, что я свободен и могу возвращаться к себе. Ополченец с позывным «Музыкант» проводил меня до проходной. Пожал руку и извинился, «если что-то не так». У меня не было никакой злобы или страха, но на выходе рука сама потянулась к крестику, который мне вручили накануне во время крестного хода. И я, человек, всегда со скепсисом относившийся к любой религии, его поцеловал. Не за себя, а за тех несчастных, что остались там.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 18:05:54
Путь домой
Путь в штаб мне уже был заказан, и остро встал вопрос о ночлеге. Прошатавшись по городу до комендантского часа, я понял, что все стройки, внешне безжизненные, на поверку были забиты вооруженными людьми, и вряд ли они будут рады странному типу без соответствующего удостоверения. К тому же живы были в памяти слова штабистов о нелюбви рядовых ополченцев к прессе и ее представителям. Возвращаться в подвальчик уж больно не хотелось. Еще пришьют разведку позиций и отправят в компании алкоголиков, наркоманов и прочих невольных, отловленных по всему городу, на «трудотерапию» - рыть окопы… Подумав об этом, я направился в облгорадминистрацию. Там мне повезло: хотя местная ОГА являлась объектом режимным, после моего рассказа о том, что со мной приключилось, командир охраны с говорящим позывным «Батя» (в миру Сергей Николаевич) все же распорядился меня пропустить. Он попросил для меня открыть столовую, где меня от души накормили, а после отправили на четвертый этаж, в расположение «Петровны», феерической женщины, достойной, как и сам «Батя», отдельного материала. Это были удивительные, честные, уникальные люди. Поднявшись на место, я обнаружил кабинет, переоборудованный почти что в гостиничный номер - с кондиционером, шкафами и импровизированными, из офисных столов, кроватями. Учитывая трехразовое питание, условия были роскошные. К тому же я жил в этом «номере» один.
Жаль, что оставаться здесь с каждым днем становилось все опаснее, и если с обстрелами я давно уже смирился, то подозрительное отношение контрразведки мне по-настоящему не давало покоя. Масла в огонь подлила случайная встреча, случившаяся на следующий день. Поднимаясь по лестнице, я лицом к лицу столкнулся с человеком, допрашивавшим в подвале СБУ. Встретившись, мы поздоровались, улыбнулись и даже обменялись парой фраз, однако меня не покидало чувство, что он здесь по мою душу.
В тот же день я созвонился с человеком из Москвы, с которым мы ехали из города Шахты, рассказал ему о случившемся. Его совет был короток: уезжай, и чем скорее, тем лучше. Имея выход на правительство ДНР, он организовал мне встречу с одним из важных чиновников, который в свою очередь тут же отвел меня в отдел, занимающийся эвакуацией беженцев. Там меня поставили в очередь, выделив фамилию маркером, и я оказался в числе первых на выезд. Однако «коридоров» для выезда не существовало, в эти дни украинская армия вовсю рвалась окружить Донецк. Дороги и населенные пункты, по которым еще не так давно мы все ехали в Макеевку, уже находились в руках украинской армии или же превратились в места ожесточенных боев. Сколько все это продлится, было неясно. Зато появилась возможность пообщаться с рядовыми бойцами, контактов с которыми я был лишен, занимаясь штабной работой.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 18:06:28
Гражданская война
К тому времени мне окончательно стало ясно, что война, происходящая в Украине, перестала быть геополитическим столкновением и по факту уже является гражданской, для каждого своей. На смену идеи независимости, желанию создать свою, избавленную от украинских пороков Новороссию, или желанию присоединиться к РФ пришла банальная жажда крови, потребность в отмщении. Я глядел в глаза этим людям, и мне становилось не по себе от масштабов той трагедии, что принесли пропагандисты на эту вчера еще мирную землю, в дом и семьи каждого из них.
Вот несколько примеров. Дмитрий, ополченец: «Сам я из-под Мариуполя, у нас в семье четыре человека было: я, отец, мать и старший брат. Когда все началось, я сразу пошел за ДНР, мать тоже за Россию, а вот отец и старший брат нас не поддержали. Отец с мамой просто спорил, да со мной ругался, брат же и разговаривать не стал. Когда бои начались, я записался в ополчение, был в Краматорске. Когда укры нашу деревню бомбить начали, снаряд попал в дом. Маму и отца сразу убило9… Я им этого не прощу, я теперь один остался… Брат жив, но не брат я для него теперь, он мне на следующий день позвонил и сказал, что братом меня больше не считает. И что мать и отца из-за меня убили, что если бы не ДНР, все бы живы остались. Один я теперь. А брат после этого добровольцем пошел, сейчас где-то против меня воюет».
Другой пример: «…У меня друг был, учились вместе, в армию вдвоем с ним пошли. Оба служили в десантной бригаде. Бригада эта сейчас против нас воюет. Друг мой, когда все началось18, за Украину пошел. Но мы с ним даже по разные стороны находились, а все равно созванивались постоянно. Он ночами не спал, у штабной палатки дежурил, только для того, чтоб услышать, куда и во сколько укры с «градов» бить будут. Слышал и тут же мне звонил, просил, чтобы я из района ушел, несколько раз мне так жизнь спасал. В жизни себе не прощу, что переубедить его не смог, когда их бригада в окружение попала1. Сто процентов - живой бы сейчас был. Но мы их из котла тогда выпустили, а через неделю, когда уже наши из Краматорска вырывались, он на блокпосте оказался... Из танка прямое попадание».4
Серега позывной «Байкал»: «Я два раза из окружения выходил, второй раз из-под Краматорска. Наших четверо осталось, двоих где-то убило, третьего у меня на глазах. Меня контузило, добрался до деревни, деревня под укропами, там за укрывательство ополченцев все жестко – расстрел9. А меня семья приютила, я у них 10 дней отлеживался, они меня не только прятали: сами с моей сестрой связались, она из Николаева за мной приехала. А у них в деревне все друг на друга стучат, все боятся, но меня спасли».
Много чего я услышал. К примеру, открылась мне и нашумевшая история с применением фосфора, ее рассказал один из ополченцев (к сожалению, имени не помню) Применение фосфора - отнюдь не утка кремлевской пропаганды5, вот только использован он был не совсем так, как говорят по российскому ТВ: «Да, фосфор применяли, - рассказал мой собеседник, - только мирных живых к тому времени не осталось. Поселок артиллерией сначала «разровняли»3, так как у наших там был блокпост. Всех перемололи: детей, женщин, стариков, наших много… А когда дома сгорели, от них только подвалы да погреба остались1, мы между ними тоннели прокопали, и когда укры вошли, мы им всю колонну пожгли. Вторые зашли - та же история. Артиллерия, минометы наших пацанов не брали.7 Вот укропы и решили все фосфором выжечь2, но живых гражданских там уже не было…»
Из бесед с ополченцами вскрылись вещи и вовсе неприглядные, однако, по всей видимости, неотъемлемые в любом конфликте. Так, мне рассказали, как производятся поставки оружия из России: «Командиры эти… пока мы там воюем, они бабки на нас делают. Считай, приходит с границы КамАЗ, забитый «железом», - типа, на нужды ополченцев. Командир со своими дружками один-два ящика снимают, остальное - в бус, и к вам обратно… У пацанов железо старое, с «калашей» стрелять страшно, да ржавые СКС-ы. Патронов два рожка. Если бы у своих не воровали, давно бы уже в Киеве1 были».
Я рассказывал про свой допрос в подвале СБУ и «правосеков», пойманных и допрошенных. «То, что ты оттуда вышел, – значит, мама за тебя помолилась, - сказал мне один из собеседников. - А то, что у тех парней повязки были, так ты не удивляйся. Могли и подкинуть, случаи есть, а там либо вытащить успевают, либо…» Чуть позже другой собеседник поведал командиру: чье подразделение привело «правосека», причитается премия, и случаи, когда просто подозрительных личностей доставляют с подобным багажом в пакете, не так уж и мало. А под пытками все признаются.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 18:07:01
Домой
Вечером 26 июля мой телефон зазвонил, голос в трубке сообщил мне, что коридор открылся и если я готов выезжать, то утром следующего дня мне нужно быть у «Макдональдса» в районе рынка. Туда я и направился. Там уже было более ста человек беженцев. В основной массе это были женщины и дети - семьи ополченцев. Бегущих мужчин, как это было, когда мы ехали в Донецк, я не заметил. Возможно, из-за того, что главнокомандующий издал указ о запрете на выезд мужчинам призывного возраста. Вывозили и несколько парней из ополчения, один из которых, судя по гипсу, был ранен, а остальные три человека, как оказалось позже, были гражданами России. Через полтора часа к условленному месту прибыли четыре микроавтобуса, был среди них и тот самый, на котором вместе с «Шухером» и казаками я отправлялся из России.
Погрузив вещи, коляски и усадив всех по местам, в сопровождении трех автомобилей ополченцев мы двинулись, в обратный путь. На первой же остановке я познакомился с ребятами из ополчения.1 Договорившись держаться вместе, всю долгую дорогу мы беседовали о проведенном на юго-востоке времени. Один из моих спутников, Иван, поинтересовался, как я добрался до Донецка. Услышав имя «Шухер», удивился. – Шухер? Он же крыса! – Да ладно, он единственный нормальный человек из всех, кто были в Шахтах. Разместил, накормил, доставил. Чего ты так на него? – Он на две стороны работал1. А тебе просто повезло. Он ополченцев сдавал, две группы проводил нормально, одну группу отдавал укропам. А впрочем, нет его больше. За такие дела сразу расстрел, он знал, на что идет и под что подписывается...
Я, вероятно, никогда не узнаю, так это было или нет.
Наш разговор прервал гул реактивного самолета. Кто-то сказал, что это был Су-25. Нас попросили отойти от автобусов. Самолет ушел в сторону Луганска, спустя несколько мгновений где-то вдали прозвучали два приглушенных хлопка. Звук двигателей ненадолго стал слышим и снова исчез.
Мы опять сели в автобус и, петляя, пошли в сторону КПП Изварино. Всю дорогу нас сопровождали следы танковых траков, шедшие по второй полосе. Следы вели со стороны России.5
Мы доехали до КПП, который неделей ранее был отбит у украинцев. Все было испещрено следами недавнего боя. Первое, что бросилось в глаза, - это большой советский флаг14, установленный ополченцами на месте украинского. Он, развеваясь вместе со знаменем ДНР, ЛНР и Новороссии, на мой взгляд, был совершенно неуместным. Хоть и олицетворяя надежды и чаяния людей, этот флаг не имел ничего общего с оставленной за нашими спинами территорией. И понимание всей недолговечности нахождения этого флага в этом месте лично у меня вызывало тяжелейшее чувство утраты некогда единой, великой страны3, где никто не делил1 граждан на «укропов», «колорадов», «москалей» или «новоросцев». И как никогда прежде, с какой-то совершенно иной болью зазвучали в моей голове строки Анастасии Дмитрук: «Никогда мы не будем братьями». Ибо братства уже никогда не может быть там, где пролилась кровь братьев.
(с) Николай Мокроусов
Беларусь
иволга 26.08.2014 18:34:03
«Анонимно» 26.08.2014 17:56:54 т.е. вы полагаете, что всё дело в вашем позволении? ;) нет. на это есть и объективные причины. доварится украинский борщ, освободится плита для варенья. тогда стану варить. скоро уже. к компу периодически подходить буду. буду ли писать, не знаю. как будет получаться.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:21:46
«Анонимно» 26.08.2014 18:07:01 это и ниже.
Ты само читало-то?)))
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:24:55
Хоть убей, следа не видно,
Сбились мы, что делать нам?
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Сколько их, куда их гонят,
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
А. Пушкин
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:25:21
Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся.
Евангелие от Луки. Глава VIII, 32–36.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:26:24
далее прошу не перебивать и читать молча....
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:27:05
БЕСЫ
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:27:28
Часть первая Глава первая
Вместо введения: несколько подробностей из биографии многочтимого Степана Трофимовича Верховенского
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:28:00
I
Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском. Пусть эти подробности послужат лишь введением к предлагаемой хронике, а самая история, которую я намерен описывать, еще впереди.
Скажу прямо: Степан Трофимович постоянно играл между нами некоторую особую и, так сказать, гражданскую роль и любил эту роль до страсти, – так даже, что, мне кажется, без нее и прожить не мог. Не то чтоб уж я его приравнивал к актеру на театре: сохрани боже, тем более что сам его уважаю. Тут всё могло быть делом привычки, или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности, с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое положение «гонимого» и, так сказать, «ссыльного». В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел его наконец до некоторого весьма высокого и приятного для самолюбия пьедестала. В одном сатирическом английском романе прошлого столетия некто Гулливер, возвратясь из страны лилипутов, где люди были всего в какие-нибудь два вершка росту, до того приучился считать себя между ними великаном, что, и ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-нибудь их не раздавил, воображая, что он всё еще великан, а они маленькие. За это смеялись над ним и бранили его, а грубые кучера даже стегали великана кнутьями; но справедливо ли? Чего не может сделать привычка? Привычка привела почти к тому же и Степана Трофимовича, но еще в более невинном и безобидном виде, если можно так выразиться, потому что прекраснейший был человек.
Я даже так думаю, что под конец его все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать, что и прежде совсем не знали. Бесспорно, что и он некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения, и одно время, – впрочем, всего только одну самую маленькую минуточку, – его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и только что начинавшего тогда за границей Герцена. Но деятельность Степана Трофимовича окончилась почти в ту же минуту, как и началась, – так сказать, от «вихря сошедшихся обстоятельств». И что же? Не только «вихря», но даже и «обстоятельств» совсем потом не оказалось, по крайней мере в этом случае. Я только теперь, на днях, узнал, к величайшему моему удивлению, но зато уже в совершенной достоверности, что Степан Трофимович проживал между нами, в нашей губернии, не только не в ссылке, как принято было у нас думать, но даже и под присмотром никогда не находился. Какова же после этого сила собственного воображения! Он искренно сам верил всю свою жизнь, что в некоторых сферах его постоянно опасаются, что шаги его беспрерывно известны и сочтены и что каждый из трех сменившихся у нас в последние двадцать лет губернаторов, въезжая править губернией, уже привозил с собою некоторую особую и хлопотливую о нем мысль, внушенную ему свыше и прежде всего, при сдаче губернии. Уверь кто-нибудь тогда честнейшего Степана Трофимовича неопровержимыми доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы непременно обиделся. А между тем это был ведь человек умнейший и даровитейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке… ну, одним словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего. Но ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь да рядом случается.
Он воротился из-за границы и блеснул в виде лектора на кафедре университета уже в самом конце сороковых годов. Успел же прочесть всего только несколько лекций, и, кажется, об аравитянах; успел тоже защитить блестящую диссертацию о возникавшем было гражданском и ганзеатическом значении немецкого городка Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех особенных и неясных причинах, почему значение это вовсе не состоялось. Диссертация эта ловко и больно уколола тогдашних славянофилов и разом доставила ему между ними многочисленных и разъяренных врагов. Потом – впрочем, уже после потери кафедры – он успел напечатать (так сказать, в виде отместки и чтоб указать, кого они потеряли) в ежемесячном и прогрессивном журнале, переводившем из Диккенса и проповедовавшем Жорж Занда, начало одного глубочайшего исследования – кажется, о причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей в какую-то эпоху или что-то в этом роде. По крайней мере проводилась какая-то высшая и необыкновенно благородная мысль. Говорили потом, что продолжение исследования было поспешно запрещено и что даже прогрессивный журнал пострадал за напечатанную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не было? Но в данном случае вероятнее, что ничего не было и что автор сам поленился докончить исследование. Прекратил же он свои лекции об аравитянах потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградных врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств», вследствие чего кто-то потребовал от него каких-то объяснений. Не знаю, верно ли, но утверждали еще, что в Петербурге было отыскано в то же самое время какое-то громадное, противоестественное и противогосударственное общество, человек в тринадцать, и чуть не потрясшее здание. Говорили, что будто бы они собирались переводить самого Фурье. Как нарочно, в то же самое время в Москве схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная им еще лет шесть до сего, в Берлине, в самой первой его молодости, и ходившая по рукам, в списках, между двумя любителями и у одного студента. Эта поэма лежит теперь и у меня в столе; я получил ее, не далее как прошлого года, в собственноручном, весьма недавнем списке, от самого Степана Трофимовича, с его надписью и в великолепном красном сафьянном переплете. Впрочем, она не без поэзии и даже не без некоторого таланта; странная, но тогда (то есть, вернее, в тридцатых годах) в этом роде часто пописывали. Рассказать же сюжет затрудняюсь, ибо, по правде, ничего в нем не понимаю. Это какая-то аллегория, в лирико-драматической форме и напоминающая вторую часть «Фауста». Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить. Все эти хоры поют о чем-то очень неопределенном, большею частию о чьем-то проклятии, но с оттенком высшего юмора. Но сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то «Праздник жизни», на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал, то есть предмет уже вовсе неодушевленный. Вообще же все поют беспрерывно, а если разговаривают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения. Наконец, сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? – ответствует, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его – поскорее потерять ум (желание, может быть, и излишнее). Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:29:49
..... прочитали? Курящие сходите перекурить. Только бычки на головы и пол не бросайте. Не курящие поставьте чайник.
продолжение следует.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:30:51
II
Я ведь не утверждаю, что он совсем нисколько не пострадал; я лишь убедился теперь вполне, что он мог бы продолжать о своих аравитянах сколько ему угодно, дав только нужные объяснения. Но он тогда самбициозничал и с особенною поспешностью распорядился уверить себя раз навсегда, что карьера его разбита на всю его жизнь «вихрем обстоятельств». А если говорить всю правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее и снова возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Варвары Петровны Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта и значительной богачки, принять на себя воспитание и всё умственное развитие ее единственного сына, в качестве высшего педагога и друга, не говоря уже о блистательном вознаграждении. Предложение это было сделано ему в первый раз еще в Берлине, и именно в то самое время, когда он в первый раз овдовел. Первою супругой его была одна легкомысленная девица из нашей губернии, на которой он женился в самой первой и еще безрассудной своей молодости, и, кажется, вынес с этою, привлекательною впрочем, особой много горя, за недостатком средств к ее содержанию и, сверх того, по другим, отчасти уже деликатным причинам. Она скончалась в Париже, быв с ним последние три года в разлуке и оставив ему пятилетнего сына, «плод первой, радостной и еще не омраченной любви», как вырвалось раз при мне у грустившего Степана Трофимовича. Птенца еще с самого начала переслали в Россию, где он и воспитывался всё время на руках каких-то отдаленных теток, где-то в глуши. Степан Трофимович отклонил тогдашнее предложение Варвары Петровны и быстро женился опять, даже раньше году, на одной неразговорчивой берлинской немочке и, главное, без всякой особенной надобности. Но, кроме этой, оказались и другие причины отказа от места воспитателя: его соблазняла гремевшая в то время слава одного незабвенного профессора, и он, в свою очередь, полетел на кафедру, к которой готовился, чтобы испробовать и свои орлиные крылья. И вот теперь, уже с опаленными крыльями, он, естественно, вспомнил о предложении, которое еще и прежде колебало его решение. Внезапная же смерть и второй супруги, не прожившей с ним и году, устроила всё окончательно. Скажу прямо: всё разрешилось пламенным участием и драгоценною, так сказать классическою, дружбой к нему Варвары Петровны, если только так можно о дружбе выразиться. Он бросился в объятия этой дружбы, и дело закрепилось с лишком на двадцать лет. Я употребил выражение «бросился в объятия», но сохрани бог кого-нибудь подумать о чем-нибудь лишнем и праздном; эти объятия надо разуметь в одном лишь самом высоконравственном смысле. Самая тонкая и самая деликатнейшая связь соединила эти два столь замечательные существа навеки.
Место воспитателя было принято еще и потому, что и именьице, оставшееся после первой супруги Степана Трофимовича, – очень маленькое, – приходилось совершенно рядом со Скворешниками, великолепным подгородным имением Ставрогиных в нашей губернии. К тому же всегда возможно было, в тиши кабинета и уже не отвлекаясь огромностью университетских занятий, посвятить себя делу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими исследованиями. Исследований не оказалось; но зато оказалось возможным простоять всю остальную жизнь, более двадцати лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной, по выражению народного поэта:
Воплощенной укоризною
………………………………………
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:34:28
покурили? Попили чайку? Продолжаем?:)
Мой любимый писатель Достоевский Федор Михайлович:)
Хотите что вас читали, читаем мой копипаст.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:42:13
«Анонимно» 26.08.2014 19:34:28, вообще-то Достоевского лучше перечитывать с листа печатного книг , а не с экрана компьютера, так что лучше вернуться к теме топика, болезный вы наш любитель Достоевского
Беларусь
иволга 26.08.2014 19:52:20
так что лучше вернуться к теме топика, ==== сегодня батька сказал: давайте жыть дружна (что ещё ему остаётся сказать. ничего. т.к.никто спрашивать не будет) путин сказал: мы будем вынуждены защищаться (кто не спрятался я не виноват) порошенко сказал: я - сама самастийнасть и незалэжнасть (ну, сугубо плевать на море крови) а что сказала эштон? дайте газу? или што? прослушала
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:55:11
а не с экрана компьютера, так что лучше вернуться к теме топика, болезный вы наш любитель Достоевского ------------- Спасибо за слово доброе:) Согласна. Достоевский не для экрана монитора.
Это мой протест против копипаста. Нафик тут копипастить то, что при желании может каждый найти и прочесть, так сказать,первоисточник.
Беларусь
"Анонимно"26.08.2014 19:55:41
А кто на Путина нападает-то, что он вынужден защищаться, от кого?
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»