Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь еще, что-то банальное, но вместо этого обнаружила, что протягиваю ей руку, которую она пожала.
– Меня зовут Хоуп.
– Филипа, – представилась она. – А вы гораздо интереснее, чем пытаетесь выглядеть.
– А вы – совсем другая, чем думают о вас люди?
Она втянула нижнюю губу, подняла взгляд к потолку, словно выискивая яркую шелковую нить среди переплетений паутины.
– По-моему, именно так. В точности так.
…Шесть, пять, четыре…
До тетушки Лины – семь шагов, застежка у нее на шее несложная. Я тут недавно ночью три часа тренировалась на таком же замочке с закрытыми глазами. Между мной и целью – три человека, теперь – четыре, движение людей по залу играет против меня.
Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь значительное, однако в переплетении служебных коридоров и не очень надежно запертых дверей в подвалах отеля наконец-то взрывается мой небольшой кусочек пластита.
Взрыв не потряс здание, его энергии хватило как раз на то, чтобы разорвать кабели, к которым была присоединена взрывчатка. Мгновенно наступила темнота, как хватающие за горло руки. Пройдет всего несколько секунд, прежде чем кто-то заподозрит неладное, несколько минут – прежде чем инженеры обнаружат неисправность. Генераторы, когда я осматривала их во время ночных прогулок в одежде уборщицы, оказались сконструированными так, чтобы выдержать землетрясения и ураганы. Отремонтировать их будет нетрудно.
Вялая реакция в зале – вздохи и аханья, но никакого визга или паники. Отключения электричества случаются, всякое в жизни бывает.
Я поворачиваюсь, выставив перед собой руки, пока глаза привыкают к темноте, и иду на ощупь между шелком и бархатом, мимо кружев и жемчугов, и считаю шаги: пять, шесть, семь. Я не спешу, пока не провожу рукой по чьей-то талии и не слышу легкий вдох находящегося прямо передо мной незнакомого человека.
– Принцесса Шамма? – спрашиваю я по-арабски с унаследованным от матери выговором.
– Да? – отзывается дама.
Одну руку я кладу ей на запястье, крепко его сжимаю, а другой рукой легонько сдергиваю ожерелье у нее с шеи. Непринужденным, тщательно отработанным движением. Она удивлена, но лишь неожиданным прикосновением к своей руке. Глаз всегда следует движению большего по размеру объекта, тело всегда реагирует на более сильное ощущение – это известно любому фокуснику.
Я стянула бриллианты, отпустила ее запястье и ушла прочь.
Прошло целых сорок семь секунд, прежде чем тетушка Лины принялась истошно визжать.
Глава 10 Я не всегда была такой, как теперь.
Когда-то меня помнили.
У меня были друзья, семья, учителя и домашние задания.
В школе я училась не очень хорошо, и это было нормально.
С таким отношением ты никогда ничего не достигнешь, заметил учитель географии.
Это ведь не твой предмет, так? – вторил ему математик.
Просто выпиши эти слова!
Как-то раз, на уроке английского нам сказали, что мы должны минуту говорить на случайную тему. Вышедшая передо мной девочка, Эмма Аккрингтон, вытащила из шляпы на учительском столе бумажку с фразой «офисы с открытой планировкой».
– Я не знаю, что это такое, – принялась объяснять она, мучительно ломая пальчики перед жадно уставившимся на нее классом. – По-моему, это что-то типа офиса, ну, знаете, на открытом воздухе и все такое. Типа того, что все могут выйти на улицу, и там как бы есть животные, да? Ну, типа цыплят, коров и всего такого?
Все засмеялись, и она тоже, понимая абсурдность сказанного, а когда учительница вызвала меня выступать следующей, я все еще смеялась, а после не смогла и слова сказать на свою тему – выгул собак – из-за катившихся по лицу слез.
Повеселилась? – спросила учительница, велев мне остаться после уроков. А ты надеешься когда-нибудь совершить что-то достойное?
Достойность: нечто, передающее качественное состояние желательности или ценности.
Достойный: обладающий свойствами, заслуживающими действия или внимания.
Характеризуемый добрыми намерениями, но не располагающий к веселью.
Человек, знаменитый в определенных кругах или сфере деятельности.
Мне было пятнадцать лет, и когда я шла домой серыми зимними сумерками, то поняла, что недостойна ничего на свете.
Когда родителям пришел мой школьный табель, отец молчал. Я ждала, что он начнет орать, но он не стал. Мама же кричала на меня до слез. Кожа у нее была темная, цвета жженого красного дерева, уже поседевшие на висках волосы коротко острижены «под мальчика». Она надевала фартук с узором из морковок и цветной капусты, когда готовила, занимаясь этим пять вечеров в неделю, если только отцу не выпадала ночная смена, и тогда он стоял у плиты, прежде чем отправиться на службу. Когда мне было десять лет, мама сказала:
– Вот теперь-то ты научишься готовить!
И я поняла, что на эту тему лучше вообще не спорить. Моя мама, Ньяринг Эйн-Арден, координировала обслуживание посетителей в управлении по найму государственного жилья и прекрасно готовила, хотя больше всего на свете обожала сардины.
– Это же чудесно! – восклицала она. – Это же рыба в банке всего за шестнадцать пенсов!
Отец говорил, что познакомился с мамой на общественном мероприятии в нашем районе.
Мама смеялась и отвечала:
– Можно и так сказать!
Я не обращала на это внимания, как на глупую шутку взрослых, пока как-то раз моя тетя Кэрол не прошептала мне на ухо:
– Твоя мама прошла пешком весь Судан и Египет, потом дошла до Стамбула, откуда добралась сюда в кузове грузовика, а потом получила работу сортировщицы в гостиничной прачечной, но кончилось все тем, что ей пришлось просить милостыню, после того как ей сказали, что не могут платить иммигрантам минимальную зарплату. Твой отец подобрал ее, отправил на ночь в камеру, дал ей чашку чая и какую-то разогретую в микроволновке еду. Три года спустя она заведовала приемной в управлении по найму государственного жилья в центре города, а отец тогда только что получил сержанта. Он забыл о ней, но она о нем не забыла, это не в ее характере, и поэтому ему крупно повезло.
В тот год, когда я родилась, мамина сестра, оставшаяся в Судане, тоже родила ребенка и назвала его Сорроу [3]. Моя мама, ничего не зная об этом, даже не ведая, что ее сестра жива, назвала меня Хоуп. Их семья принадлежала к племени Неур, но чтобы они сумели пробиться в жизни, мой дед настоял, чтобы все члены семьи выучили арабский в надежде на то, что когда-нибудь им удастся поступить на государственную службу. В поступлении туда им отказали, но мама пела мне колыбельные по-арабски, и ругалась по-арабски, и расхаживала по комнате, выговаривая мне слова сперва по-арабски, а затем по-английски:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:49:53
– Ты станешь говорить на разных языках и получишь возможности, которые мне и не снились!
Ребенком я воспринимала подобные слова как порицание. Ей возможностей не выпало, и теперь она заставляла меня, свою дочь, жить той жизнью, прожить которую не смогла. Лишь после того, как я сама лишилась семьи, я наконец-то поняла, что она пыталась сказать.
– Для полицейского жениться на иммигрантке, особенно в то время, – задумчиво протянула тетя, – это о многом говорит касательно их любви. Однако твой отец всегда в первую очередь был хорошим человеком, а уже во вторую – полицейским. Вот почему он так медленно продвигался по службе. А твоя мама… она всегда верила в людей. Вот почему и назвала тебя Хоуп.
Глава 11 Я ухожу босиком после ограбления в Дубае.
Я не сразу покидаю гостиницу, а выжидаю. Исчезни я тотчас, кто-нибудь, набравшись терпения, мог бы просмотреть записи с камер наблюдения и сравнить, кто находился в зале, когда выключилось электричество, и кого там не оказалось, когда оно снова включилось. Сравнение выявило бы мое лицо.
У большинства полицейских служб не хватает времени, а время – деньги. Но полицией Дубая командует принц такой-то, являющийся родственником принцу сякому-то, и в то время как мелкая кража, потасовка, небольшое домашнее или сексуальное насилие могут пройти незамеченными из-за недостатка времени или желания ими заниматься, никто не смеет и пальцем тронуть члена королевской семьи.
Так что я стала ждать.
Бриллианты я положила в пластиковый пакетик и засунула его в бачок третьей кабины женского туалета на первом этаже. В голливудских криминальных картинах нескладный недотепа и его милый ребеночек случайно натолкнулись бы на украденные мной вещи. Следуют дежурные шуточки, обретается прежняя любовь, а я оказываюсь негодяйкой, возможно, роковой женщиной, поскольку для меня сюжетно невозможно быть никем иным, кроме как сексуальной хищницей или же вдохновительницей преступления.
К тому же, когда прибывает полиция, она сразу приступает к допросам гостиничного персонала, бесцеремонно хватая взрослых мужчин за шиворот, крича во все горло в лицо горничным-филиппинкам, а тем временем экспаты и высокопоставленные гости смешиваются друг с другом, шокированные и возбужденные, поскольку это самое захватывающее событие за долгое время, и еще многие годы они станут мусолить его за ужином.
Мужчина в вестибюле что-то ревет в телефон. Позади него стоит женщина, одетая во все черное, и наблюдает за происходящим с каменным выражением лица.
– На моем банкете, чтоб тебя! – визжит он в аппарат. – На моем банкете сперли ее бриллианты! Ты знаешь, что это для нас значит, ты знаешь, сколько мы потеряли?..
Двери лифта закрываются, скрывая его от моих глаз и обрывая истошные крики.
У себя в спальне я ложусь, спина прямая, руки на груди.
Дыши.
Раз.
Два.
Гляди на пляшущее на потолке отражение воды.
Дисциплина.
Каждый день: какая-то тренировка.
Каждый день: какое-то социальное общение.
Дисциплина.
Я закрываю глаза и дышу.
Глава 12 Меня забыли, когда мне было шестнадцать лет.
Почему именно тогда?
Родители меня любили, в этом не было ни малейшего сомнения. Но когда у меня родилась сестренка, она нуждалась в почти постоянном внимании. Крошка Грейси, которая в четыре года заразилась в детском садике корью от ребенка, чья мамаша считала, что прививки – это яд.
– Вот видите?! – орала она, когда мою сестренку с температурой сорок один увезла неотложка. – Ей сделали прививку, и что, помогла она ей?
Мне казалось, мама вот-вот ее ударит. Потом отец повез меня домой, а мама осталась дежурить в палате интенсивной терапии. Он едва не сбил велосипедиста, и нам пришлось минут десять подождать на полосе для общественного транспорта, пока отец отдышится и придет в себя.
Для диагностики кори врачей учат трем «К»: кашель, конъюнктивит и катар носа (для нас с вами – заложенный нос). Можно добавить еще одно «К» – коревую сыпь слизистых. Белесые очаги поражения на слизистой оболочке щек. Они появляются в виде маленьких белых точек, похожих на крупинки соли, на внутренних сторонах щек рядом с коренными зубами. Раннее их обнаружение может привести к быстрому диагностированию до того, как начнется общая интоксикация. Мы не смогли их быстро распознать, мы не знали, где искать.
При сорока двух градусах организм начинает разрушаться. Мне разрешили не ходить в школу, и я впервые не радовалась этому, потому что все тело у Грейси покрылось сыпью.
Прошло пятнадцать дней, прежде чем мою сестренку выписали домой. Через девять месяцев стало очевидно, что она получила поражение мозга. Мамаша непривитого ребенка пришла к нам через три дня после того, как мы забрали Грейси из детского садика. Она стояла на пороге, небольшого роста женщина в цветастом шарфе, и о чем-то тихо говорила с мамой. В конце разговора она заплакала, и мама тоже, хотя никто из них ни разу не повысил голоса. Больше я эту женщину никогда не видела.
По-моему, это началось именно тогда, в месяцы и годы, последовавшие за корью у Грейси.
Медленно, частичка за частичкой, я начала умаляться и исчезать, а мир стал забывать меня.
Глава 13 Спустя тринадцать часов после того, как я спрятала бриллианты в женском туалете, я вытащила их из бачка и выехала из гостиницы.
Автобус «Дубай – Маскат» представлял собой изящный пассажирский лайнер на колесах с кондиционером, двигавшийся с неизменно высокой скоростью посередине огромного пустынного шоссе в течение шести с половиной часов, два из которых ушли на перипетии пересечения границ. Эмиратские чиновники мельком взглянули на мой американский паспорт и не проявили ко мне ни малейшего интереса. А направлявшиеся в Оман индийцы и пакистанцы подвергались многочасовым досмотрам и опросам.
– Так каждый раз случается, – сказала женщина рядом со мной, деловито щелкавшая подсолнечные семечки, пока мы сидели на чемоданах у небольшого здания таможни. Она сплевывала шелуху в сторону и улыбалась мне редкозубой улыбкой. – Вам повезло, вы из богатой страны. Никому нет дела до того, чем заняты богатые. Анекдот хотите?
Конечно, почему бы и нет.
Она снова широко улыбнулась мне улыбкой «кошмар дантиста» и с жутким акцентом произнесла, растягивая слова:
– А дельфины что-нибудь когда-нибудь делают случайно? Нет! Они все делают с умыслом!
После чего смеялась, пока у нее по щекам не потекли слезы.
Автобус петлял по горному серпантину, по ничьей земле с пустыми дорогами перед границей с Оманом, где мы выставили свой багаж для досмотра. Никто не удосужился открыть пузырек с лосьоном от загара, где были аккуратно спрятаны бриллианты, натасканные на наркотики собаки не обнаружили ничего интересного, обнюхивая выстроившихся в шеренгу пассажиров. Офис оманской иммиграционной службы располагался в псевдоарабском здании, своей архитектурой обязанном больше Диснею, нежели Синан-паше.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:50:10
– Вы одна? – спросил меня инспектор.
– Да.
– Вы замужем?
– Нет.
– У вас есть, у кого остановиться?
– Да.
– Но вы не замужем?
– Нет.
Он неприязненно скривил губы. Хотя я и была одинокой женщиной, но путешествовала общественным транспортом, и поэтому, не найдя достойных дипломатических причин для отказа, он выдал мне визу.
На дороге все было желтым.
Какое-то время я считала машины, затем считала кусты, а когда считать оказалось нечего, смотрела на песок и гадала, сколько же песчинок уносило в море каждый год, и можно ли из них выстроить пирамиду. Побережье Омана было перекопано и засажено жаростойкими темно-зелеными деревьями и полями чахлой, выгоревшей на солнце травы, но песок наползал на пороги домов в стоявших вдоль дороги городишках.
Слова, ассоциирующиеся у меня с Маскатом:
• Гостеприимный: заваленные мясом полки, улыбки на каждом шагу, слова «вы должны познакомиться с моей мамой», сказанные с искренней радостью.
• Жаркий: ветерок с моря, кажется, отскакивает от суши, а пустынный суховей обжигает спину.
• Разделенный: не столько город, сколько несколько городков, соединенных между собой забитыми транспортом дорогами, ведущими через горные перевалы.
• Единообразный: каждая улица должна соответствовать определенному стилю, каждое офисное здание выстроено по строгим архитектурным канонам.
Старый и новый: древние гобелены внизу, кондиционеры наверху. Голые ноги, покрытые головы. Окна с мавританским лиственным орнаментом, украшенные куполами крыши, город одновременно полный очарования и абсурда.
В Маскате названий улиц почти не существовало. Гостиница, в которой я остановилась, обозначала свой адрес как «четвертое здание после корабельного монумента на левой стороне лицом к морю», прежде чем определить более широкие границы района и округа.
Я сидела на балконе, глядя на океан, и пила кофе по-турецки, то и дело чувствуя на зубах крупные частички кофейной гущи. Эту гостиницу я выбрала не сразу, но здесь не Дубай: не везде поселят незамужнюю женщину, к тому же путешествующую одну.
В этом небольшом уделе тишины, отгородившемся от остального мира, я включила телевизор и посмотрела новости. На нескольких каналах об ограблении в Дубае упоминалось лишь мельком: полиция была уверена в скором успехе своего расследования. Подробности почти не подавались, даже Интернет, казалось, как-то глухо откликнулся на это дело. Лишь один фрагмент представлял хоть какой-то интерес – интервью с человеком по имени Рэйф Перейра-Конрой (генеральным директором «Прометея»), который повернулся лицом в камеру и заявил: «Мы как личное оскорбление воспринимаем данное нападение на наших друзей и великодушных хозяев и сделаем все, что в наших силах, способствуя тому, чтобы злоумышленник оказался в руках правосудия».
Я внимательно изучила его лицо и не нашла в нем ничего примечательного. Потом выключила телевизор.
Пройдя в ванную, я отмыла алмазы от лосьона от загара, затем разложила их на белой простыне, положила рядом бумажку с написанными на ней датой и временем, затем все это сфотографировала и отправилась продавать украденный «товар».
В интернет-кафе в Маскате я подключила свой ноутбук к висевшей на стене розетке локальной сети, загрузила фотографию бриллиантов на свой компьютер и прикрепила картинку к объявлению, поданному с помощью «луковой маршрутизации»:
Продаются: алмаз «Куколка» и прочие, оценочная стоимость 2,2 миллиона долларов. Рассматриваются все предложения свыше 450 000 долларов.
Я зарегистрировалась под ником «_why» и, закончив работу, снова закрыла ноутбук, сунула его в сумку и отправилась на поиски общества.
Глава 14 Сбыть краденое гораздо важнее, чем совершить саму кражу.
DVD-плееры, часы, телефоны, фамильные ценности, разномастные изделия из золота и серебра – владелец ломбарда примет их, но за ничтожную цену. Во Флориде судья постановил, что ломбардам необязательно возвращать украденные предметы, если есть вероятность фигурировать как сторона в гражданском деле. Преступность возросла так же, как и количество ломбардов.
– Существует ли связь между бедностью, преступностью и ломбардами? – спросила журналистка из Майами, откомандированная написать об этом статью из серии публикаций о деградирующей Америке.
– Мэм, – ответил местный шериф, – вы гадите там, где едите?
В Британии подобное замечание могли бы расценить как оскорбление, чреватое увольнением с должности. Публичное выражение личного мнения, не говоря уже об отсылке к физиологическим отправлениям, не относится к поступкам правящих классов. В Штатах подобная яркая образность скорее обнадеживает, причем обнадеживает почти так же, как вид шерифа, патрулирующего ваш район с автоматом Калашникова. При условии, разумеется, что район ваш населен относящимися к среднему классу белыми.
– Вы гадите там, где едите? – усмехнулся профессор Нью-Йоркского университета, которого я умаслила восхитительным рагу из курицы по-китайски и концертом из произведений Эдуарда Элгара в обмен на его знания по криминологии. – Состоят ли экскременты из сложных биоуглеродистых соединений? Является ли природа чудом? До конца ли понято человеческое тело? А общество? А люди? Является ли чрезмерное упрощение укоренившихся социально-экономических проблем причиной всех бед нашей поляризованной страны? Черт подери, да! – Он ликующе захихикал над этим своим откровением, после чего отправил в рот очередную порцию лапши. – Вы знаете, почему у специалистов нет простых ответов? Потому что специалист и есть тот субъект, которому известно, насколько сложны сами вопросы.
Позже – когда он протрезвел – я расспросила его о том, что мне действительно хотелось разузнать. Об организованной преступности. Об Интерполе. О законах, цифровых отпечатках и зонах покрытия. Обо всем, о чем хотел бы расспросить подающий надежды студент-криминолог. И почему бы обо всем этом мне не рассказать? Он же знал меня в лицо, а ни один преступник не решился бы действовать столь безрассудно.
Как продают украденные бриллианты?
– Их передают курьеру, – объяснял мне бывший медвежатник из Хорватии, перековавшийся в правоохранителя и за определенное вознаграждение делившийся «опытом» с полицией, некоторыми университетами и, как он прошептал мне на ухо, когда мы сидели на берегу Адриатического моря, «кое-какими спецслужбами, но только не с российскими и не с израильскими, никогда в жизни. Мамой клянусь».
Его «консультация» обошлась мне в пять тысяч евро плюс бутылка шампанского, и теперь он залпом допил бокал, когда за спинами у нас садилось солнце, расцвечивая насыщенное морской влагой небо розовыми облачками.
– Я никогда бы не подался в курьеры. Тот никогда не знает, во что может влипнуть. Полиция – не проблема, главное – ребята со второй стороны сделки, в том смысле, что они могут оказаться вообще кем угодно. Но рискует всегда именно курьер, слава богу, историй об этом достаточно. Покажи мне милого парня, а потом положи перед ним бриллиант в десять карат – и увидишь чудовище. Как-то так. – Легкий щелчок пальцами, глоток шампанского, солнечные лучи, дробящиеся в гранях бокала. – Знаешь, в чем разница между профессиональным вором и дилетантом?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:50:26
Нет. Я не знала.
– Профессионал знает, когда вовремя выйти из дела. Слишком заманчивая сделка, слишком прочный сейф, слишком активная полиция. Ну и ладно. Сокращай убытки и руби концы. Это всего лишь поганые деньги, ты понимаешь, о чем я?
А если сделка все-таки удается?
– Тебе платят. Может, от пяти до десяти процентов, если повезет. Самое большее, что я когда-либо получал – двадцать процентов от стоимости бриллианта, но то был случай уникальный, такое раз в жизни случается, больше никогда. Но тот, к кому попадает алмаз, должен «отмыть» продукт. Поэтому он отправляет его в Индию или в Африку. Может, в Мозамбик, а может, в Зимбабве? Там у них задействована такая штука под названием «Кимберлийский процесс». Он призван защищать тех, кто добывает алмазы, и все такое, но главный его результат – это куча бумажек. Так что нужно тесать или гранить алмазы один раз, два, может, десять или двадцать раз – в зависимости от поставленной цели. И пока ты там, ты получаешь прекрасный новенький сертификат, удостоверяющий, что этот камушек – чистенький, такой-то воды и все прочее. Потом ты переправляешь его в Америку, Китай или Бразилию и продаешь за цену меньше прежней. Но ты знаешь, что это издержки, и бизнес того стоит.
Выходит, этот бизнес строится на доверии?
– Конечно, разумеется. Нужно доверять курьеру, который должен доверять покупателю, который должен доверять тем, кому он продает. Все упирается в доверие, а как же без этого? Если доверие нарушаешь или утрачиваешь, то оказываешься в тюрьме, в могиле или на тюремном кладбище, так что нужно доверять, чтобы выжить, и все будет в порядке.
Я улыбнулась и налила ему еще один бокал шампанского.
Доверие: вера в то, что некто является надежным, честным, правдивым и порядочным субъектом.
Подобная вера формируется с течением времени, однако никто в мире не помнит меня достаточно долго, чтобы мне доверять. Так что я все делала сама и в одиночку.
Глава 15 Маскат, глядящий на море.
Я хотела продать алмазы, знала, что где-то есть покупатели, целый рынок желающих купить их у меня.
Я зашла в файлообменную сеть.
Оказавшись на форуме, я обнаружила восемьдесят семь различных откликов на свое объявление.
Из них пятьдесят один представлял собой чепуху, не стоящую даже времени на ответ, начиная от банальных оскорблений и заканчивая явными фейками. Оставалось тридцать шесть контактов, более-менее годившихся для рассмотрения.
Я сразу же отбросила первые десять и последние десять. От одного предложения в два миллиона долларов просто разило страховой компанией или спецслужбой, а второе по привлекательности (миллион восемьдесят тысяч) сопровождалось словами: Можете довериться нам в защите вашей анонимности.
Я никому не доверяла, и никто, на кого стоило бы потратить время, больше ничего из меня не вытянет.
Я обратила внимание на более убедительные предложения, находившиеся в диапазоне от шестисот пятидесяти до девятисот тысяч долларов в различных валютах. Два предлагали оплату в биткоинах, что представлялось довольно привлекательным, но одно включало требование отправить бриллианты в Южную Африку, а на подобный риск мне идти не хотелось.
Из оставшихся предложений я выбрала четыре, казавшихся наиболее реальными: одно с оплатой в биткоинах, одно с обменом в любом городе по моему желанию, одно с требованием доставки в Индию и последнее с вопросом, заинтересована ли я в платеже через казино в Макао.
Макао отпало сразу после того, как покупатель попросил о предварительной встрече на борту частной яхты у берегов Туниса. Покупатель с биткоинами отпал после того, когда я стала настойчиво выяснять логистические подробности. Между Индией и городом по моему желанию я выбрала более свободный вариант.
Этот товар представляет собой историческую ценность, писал предлагавший город по моему желанию, оперировавший под ником mugurski71. Я представляю коллекционера. Где бы вы хотели встретиться?
Два дня разведки в Маскате.
Идеальное место: где-нибудь на людях, чтобы минимизировать вероятность быть ограбленной. Где-нибудь в скромном заведении, чтобы мы могли рассмотреть «товары» друг друга в относительном уединении. Где-нибудь подальше от камер видеонаблюдения, но с быстрым доступом к транспорту для обеспечения отхода. Я выбрала базар Муттра. В свое время это было скопище провонявших мочой переулков, полных воров, темных подворотен и тупиков, где толкали контрабанду и травку. Место фантастических мечтаний, манившее западных художников и поэтов, наполнявшее их чувства фимиамом неповторимого восточного колорита. Теперь оно превратилось в ловушку для вышедших на шопинг туристов, которые по-прежнему принимали «блестящее» за «антиквариат», с чисто вымытыми полами и бетоном повсюду. Куда делись экзотические ванны с обнаженными красавицами, воспетые в работах Энгра и Матисса, джинны из «Тысячи и одной ночи», потусторонний мир «Аль-Аараафа» Эдгара По? Их просто вытеснил растущий рынок недвижимости, и хотя прилавки ломились от товаров, при долгом торге можно добиться едва ли десятипроцентной скидки, даже если ты американка, а начальная цена была просто заоблачной.
Я шла между ларьками и прилавками, увешанными шелком и кашемиром, иногда подлинными, а иногда подделкой. Я изучала ожерелья из золота или «почти что золота» и толстые браслеты «вообще не из золота», наваленные сверкающими грудами на подносах, лежавших так плотно друг к другу, что продавцу приходилось стоять навытяжку посреди своего товара. Я лениво прохаживалась между огромными коричневыми мешками с шафраном и куркумой, гвоздикой и корицей, подносами с финиками, лоханями с оливками, под низкими потолками, с которых свисали лампы со стеклянными абажурами, усеянными звездами и лунами. Я пробиралась между звенящими медными сковородками и протискивалась между манекенами, увешанными черными и синими абайями. Один продавец протянул перед собой ятаган в ножнах, украшенных драгоценными камнями, и заорал по-английски:
– Ты, ты, красивая американка, да, лучшее, лучшее, я продаю самое лучшее!
Другой заметил, как я разглядывала небольшой оранжевый заварочный чайник на столе, уставленном всякой всячиной, и воскликнул:
– Для вашего мужа!
А вот сидевший по ту сторону узкого прохода старик с седой бородой не произнес ни слова, пока я изучала набор шахматных фигур, вырезанных из испещренного прожилками мыльного камня, и наконец-то поднял голову, словно почувствовав мой сомневающийся взгляд, после чего негромко заявил:
– Нужно покупать, если только станете в них играть.
– Вы правы, – ответила я. – Конечно.
Я выбрала место: масса людей, масса «мертвых зон», никаких камер видеонаблюдения. Кафе, где подают кальян и чай, где можно найти укромный уголок за покрывалом из камчатой ткани и за решеточкой из палисандрового дерева для заключения сомнительных сделок.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:50:49
Я вернулась в гостиницу. На компьютере меня ожидало подтверждение наличия средств от mugurski71.
А также пришло новое сообщение:
Byron14: Зачем вы напали на «Прометея»?
В обычных обстоятельствах я не обращаю внимания на сообщения от незнакомых пользователей. Одиночество привело в моей жизни к слишком многим ошибкам. Я закрыла компьютер, проигнорировав послание.
Два часа спустя, проверяя, предложил ли mugurski71 что-нибудь еще, я увидела:
Byron14: Я знаю, что вы договариваетесь с mugurski71.
Какое-то время я размышляла над этим сообщением, прохаживаясь по номеру, затем открыла окно, послушала шум моря и вернулась к клавиатуре.
_why: Я не обсуждаю деловые вопросы.
Byron14: Зачем вы напали на «Прометея»?
_why: Я не понимаю, что вы имеете в виду.
Byron14: Вы украли «Куколку» у Шаммы бин Бандар на церемонии запуска нового проекта «Прометея» в Дубае. Вы унизили Перейру-Конроя, вы уронили репутацию его компании.
_why: Что это за «Прометей» такой?
Byron14: Они инициируют «Совершенство». Mugurski71 работает на «Прометея».
Я снова отошла от компьютера, побродила по номеру, выпила холодной воды, ухватилась руками за пальцы ног и вытянулась, пока не зазвенело в ушах, затем снова села.
Byron14 терпеливо ждал на другом конце диалогового окна.
_why: В чем ваш интерес?
Byron14: Украв «Куколку» на их банкете, вы унизили «Прометея». Эта компания помогает ОАЭ в их расследовании.
_why: Это не ответ на мой вопрос.
Byron14: Вы договорились о встрече с mugurski71?
_why: Что вам нужно?
Byron14: Пошлите болвана, подставу. Свяжитесь со мной, когда все закончится.
Вот и весь диалог.
Глава 16 Лежу в жаркой темноте маскатского лета.
Сна ни в одном глазу.
Все воры склонны к паранойе. Проезжающая в ночи машина, шаги во мгле; доверие. Кому ты доверяешь? У мелких преступников «ненависть» – такое же почетное слово, как «честь». Ненависть к полиции, ненависть к закону, ненависть ко всему миру. По этой причине заурядный уличный громила, упрятанный на три года в тюрьму, не станет стучать на своих сокамерников, поскольку, пусть они и отпетые сволочи, но они не полицейские, не легавые, не фараоны, и даже если они не друзья, то все-таки свои.
Чем серьезнее преступление, тем выше ставки, тем больше причин для предательства.
Ночная пробежка по Маскату, где трое мужчин в белом выкрикивают: «Эй, красотка, ты хочешь, милашка, ты хочешь?»
Эти трое, наверное, женаты, они могут насмерть забить другого мужчину лишь за мимолетный взгляд на их жен, сестер или детей, но когда одинокая иностранка идет по улицам Омана, тут все нормально, потому что иностранки все такие, верно ведь? Они точно такие, потому что у них такая походка и такая речь.
Милашка, ты хочешь?
На какой-то момент мне становится страшно быть женщиной в чужой стране.
Я отлично владею самозащитой и пятью-шестью видами боевых искусств, палила из пистолета на стрельбище в Небраске и из винтовки – в Кентукки. В сумочке я ношу фонарик, который в случае крайней необходимости можно почти без усилий превратить в тупое ударное орудие, и я готова разделаться, причем по-настоящему, с любым, если моя безопасность окажется под угрозой.
Я бегу не останавливаясь и попутно считаю шаги: двадцать семь, прежде чем те трое полностью не скрываются из виду.
За всю свою «карьеру» я трижды попадала в лапы полиции.
В первый раз, когда мне было семнадцать лет, меня взяли с поличным за воровство в универмаге в Бирмингеме. Сцапавший меня охранник не отпускал мою руку до самого приезда полиции. Они записали мое имя (вымышленное) и адрес (вымышленный), а когда обнаружилось, что я вру, сержант посмотрел мне прямо в глаза и заявил:
– Нехорошо, дорогая, потому как нам придется занести тебя в систему.
Они посадили меня на заднее сиденье патрульной машины и медленно поехали в участок. Я согнулась в три погибели и молчала, слушая, как сидевшие впереди легавые болтали о футболе, о том, что кому жена высказала, как один пожалел, что мало времени уделяет детишкам, а другой все беспокоился об отце. Когда доехали до участка, один предложил:
– Ну что, по чашечке?
– Да неплохо бы, – с удовольствием ответил другой, и с этими словами они вышли из машины, не проверив заднее сиденье, захлопнули двери и отправились на поиски заведения, где можно попить чай, оставив меня сидеть сзади, совершенно забытую и гадающую, что же теперь делать.
В итоге меня обнаружил констебль, вызвал экипаж машины и спросил, что, черт подери, происходит. Те двое понятия не имели. Они припомнили, что их вызывали на кражу в универмаге, но арестовывать там оказалось некого.
– Тогда какого черта она здесь делает? – строго спросил их начальник. – Кто она вообще такая?
Я ответила:
– Эти ребята схватили меня прямо на улице, сцапали и сказали, что станут творить со мной всякие штучки, а я не знаю, за что, они что-то такое болтали, и я подумала, что они, наверное, пьяные.
Затем я разревелась, что с учетом ситуации оказалось совсем нетрудно, и легавые отпустили меня с просьбами не подавать на них в суд.
Во второй раз я попалась, когда меня вычислили по файлообменной сети.
Мне было двадцать четыре года, и я приехала в Милан на неделю высокой моды и кухни. Первое впечатление – вся моя жизнь зависит от того, чтобы произвести хорошее первое впечатление. Когда попытка заканчивается неудачей, я ухожу в сторону, обновляю имидж и делаю второй заход. Хотя первые впечатления, возможно, единственное, что у меня есть, по крайней мере я тренируюсь, пока не добиваюсь нужного.
Милан во время недели высокой моды заполоняют толпы странных людей, встречающихся в совершенно неожиданных местах. Стоит завернуть за угол – и вот они, молодые и не очень, в невероятных туфлях и смешных шляпах, жаждущие увидеть, пока «кто-то, знающий кого-то, кто друг-подруга кого-то» пройдет по красной дорожке. Повсюду модели, но их на удивление трудно узнать на улицах без макияжа, надутых губ и исчезнувшего гламура, когда они просто идут, а не вышагивают походкой от бедра. Это тренировка преображения, которое я твердо решила изучить.
Проникнуть на вечеринку «Дольче и Габбана» после их презентации оказалось легко. Проходишь туда как официантка, а оказавшись внутри, переодеваешься в платье. В тот год носили высокие воротники, короткие юбки, и общим трендом был шотландский узор пополам с футуризмом «Стар трека». Я изучала каждую влиятельную женщину, каждую модель, карабкающуюся вверх по скользкому шесту, и копировала их улыбки и походки, ступня ровно перед ступней, идеально прямая, носок к пятке.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:51:13
Именно по злому и злорадному капризу я ограбила Сальваторе Риццо, шестидесятидевятилетнего короля мира красоты.
– Жаль, очень жаль, – говорил он, глядя на меня. – Вы могли бы стать кем-то, но не стали, у вас нет примечательного лица, глаз и губ. Если бы вы хотели кем-то стать, то сейчас бы уже стали ею.
Я намеревалась высказать ему все, что думаю, но не стала. Мне было двадцать четыре года, и я училась профессионализму.
– Вот этот набор украшений, – продолжал он, проводя пальцами сначала по золотому с сапфирами кулону на шее у модели, потом по ее ключице, а затем по изгибу руки, – называется «Слезы царицы». Он был на Александре Федоровне, супруге последнего российского императора, в тот день, когда пал Зимний дворец. Вы знаете, сколько он стоит?
Приблизительно шесть миллионов долларов, подумала я, а вслух ответила:
– О, нет! И сколько же?
– Для обычных людей – всего лишь деньги. Для меня – человеческая душа. Девушка, носящая его, не просто красива, она исключительна, она – словно икона, икона того, какой должна быть женщина. Женщины должны быть красивы, они должны быть бриллиантами, мы должны обожествлять их, должны желать их, должны быть желанными ими, мы должны хранить их, холить и лелеять, и в это я верю и за это борюсь. В некотором смысле я феминист, потому что в жизни главное – это женщины. Их красота. И их душа.
Я улыбнулась и прикинула, есть ли у кого-нибудь из внедренных в зал охранников оружие.
В баре модель из Риги, семнадцатилетняя девчонка, прошептала мне на ухо:
– Мне сказали, что надо с ним переспать, но моя подруга месяц назад позволила ему вытворять с ней все, что заблагорассудится, а потом ее отправили домой без гонорара, так что я просто собираюсь работать, все контролировать и забираться на вершину трудным путем.
– А зачем ты всем этим занимаешься? – спросила я.
– Из-за денег, – ответила она. – Если я тут удержусь, то смогу заплатить за обучение в университете, но это нелегко. Это вообще тяжелая жизнь: приходится менять все, что делаешь, все привычки – как ты ешь, как говоришь, как тренируешься, как спишь, как ходишь – все. Но иногда, когда я иду по подиуму, а все на меня таращатся, я чувствую…
– Что чувствуешь?
– Чувствую себя, как… ого-го. Пошли вы все. Я поразительная. Я сильная. Вот что значит одежда, понимаешь? Когда она классная, я больше чувствую себя собой, и ничем меня не возьмешь.
Вот что значит и улыбка тоже, подумала я, сомкнув губы. Я улыбаюсь и не откровенничаю, потому что когда я четко контролирую свои действия, я – даже больше, чем я. Меня ничем не остановишь.
– И что ты хочешь изучать? – спросила я.
– Реконструкцию городских пространств.
– А не моду?
– Моду я уже знаю, – пожала она плечами. – Но я мало знаю о пересадочных узлах общественного транспорта.
На какое-то мгновение моя улыбка становится искренней.
– Тебе надо учиться, – сказала я. – По-моему, это просто великолепная мысль.
Три часа спустя я увидела ее за стойкой в полной отключке. Кто-то что-то подмешал ей в бокал, и трусики на ней оказались порванными. В больнице сказали, что следов проникновения не обнаружено, но администрация на всякий случай позволила ей убраться. Еще через два часа из номера Сальваторе Риццо исчезли «Слезы царицы», взятые женщиной, лица которой никто не мог вспомнить.
* * *
Стандартная модель поведения.
Я выставила украденные драгоценности на продажу, согласилась на обмен в одном из венских кафе, приехала, заказала кусочек торта «Захер», а через пять минут уже таращилась на ордер на арест и небольшого роста человека с ранними залысинами, который спросил:
– У вас было пальто?
Я была столь потрясена всей ситуацией, снующими вокруг меня полицейскими и небольшой толпой туристов, с любопытством разглядывавших меня через окна кафе, когда на моих запястьях защелкивали наручники, что сначала совсем не поняла вопроса.
– Что-что?
– Пальто, – терпеливо повторил он. – На улице очень холодно.
– На вешалке у двери, синее.
– Вот это?
– Да.
Он быстро ощупал его, не нашел ничего интересного и накинул мне на плечи.
– Ну, вот и славно.
По дороге в полицейский участок он сидел рядом со мной, а когда проводил меня внутрь, венские полицейские аплодировали ему стоя. У меня взяли отпечатки пальцев – большая проблема. Компьютеры меня запомнили. Впредь придется работать осторожнее.
В допросной я спросила:
– Почему вам хлопали, когда вы вошли?
Он говорил по-немецки с каким-то выговором, который я не могла определить: ни четкий, чеканный берлинский, ни слегка растянутый венский.
– Я три года искал похитителя драгоценностей. Поимка вас – большая удача. Хотите чаю или кофе?
– Так вы не из местной полиции?
– Я из Интерпола.
– А мне казалось, что Интерпол – это нечто такое, о чем люди говорят в кино.
– В кино меньше бумажной волокиты, – со вздохом ответил он. – Электронная переписка и обработка таблиц не способствует продажам билетов в кино, хотя у меня есть совершенно захватывающие базы данных.
К своему удивлению, я улыбнулась, заново изучая этого полицейского. Он был на пару сантиметров ниже меня, с длинными руками и короткой шеей, а рядом с левым ухом у него примостилось созвездие из трех маленьких, плоских родинок. Чрезвычайно коротко подстриженные ногти. Кусал ли он их в детстве?
Онихофагия: навязчивая привычка к обкусыванию ногтей. Чтобы избавиться от нее, нужно покрыть ногти специальным лаком. С солью бензойной кислоты: самый горький вкус, известный человечеству.
– Как вас зовут? – спросила я, с удивлением слыша собственный голос.
– Я инспектор Эвард.
– Разве в Интерполе есть инспекторы?
– Мы наполовину полицейские, наполовину бюрократы.
Он говорил негромко, чуть ссутулив плечи, остроносый и узкоглазый, настороженный под ореолом напускной вежливой рассеянности. Мой страх от ареста начал исчезать перед лицом более рациональных размышлений. Шансы ускользнуть казались довольно высокими. Это, конечно же, крохотная неудача, мелкий сбой, так ведь? Но опять же, у него есть мои пальчики, а теперь еще и фотография.
Он глядел, как я наблюдала за ним, и, наконец, произнес:
– По-немецки вы говорите с акцентом.
– Вы тоже.
– Может, перейдем на какой-нибудь другой язык?
– Предпочитаю испанский.
– Мой испанский оставляет желать лучшего.
– Тогда сгодится и немецкий.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:51:35
Лиры занятие -------- Ах вон как ты думаешь. Т.е. все те, кто например в книжном топе общаются или просто берут из него что почитать, все они свиньи по твоему. Занятно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:51:40
– Вы хотели бы чего-нибудь попить?
– Кофе, если можно.
Он снял с меня наручники и вышел из комнаты. Я осталась одна.
Стены окрашены в бежевый цвет. Двустороннее зеркало отсутствовало, но за моим столом следила камера видеонаблюдения. Тяжелая синяя металлическая дверь была заперта. Я встала, прошлась, пока не оказалась прямо под камерой наблюдения, и начала отсчет.
Шестьдесят секунд: мое лицо начнет расплываться.
Сто секунд: инспектор Эвард примется гадать, с чего бы это у него в руках две чашки кофе.
Двести секунд: и полицейские, аплодировавшие инспектору Эварду за удачно совершенный арест, уже забудут причину своих оваций. Возможно, они хлопали ему за то, что он разыскал «Слезы царицы», которые ждут, чтобы их вернули их неправедному владельцу. Возможно, в головах у них уже вертелась история о том, что бриллианты вернулись, но курьер улизнул, – это пока что только половина победы.
Я ждала, прижавшись спиной к стене. Камера у меня над головой.
Я ждала час, затем два, потом четыре, не шевелясь, не издавая ни звука, в «мертвой зоне» камеры.
Я ждала до одиннадцати вечера, а потом, наконец, забарабанила в дверь допросной и принялась рявкать на своем лучшем немецком:
– Выпустите меня отсюда! Идиоты, где мой клиент?
После нескольких минут долбежки кто-то прибежал и открыл дверь допросной. На меня удивленно таращился остолбеневший полицейский, и не успел он рта раскрыть, как я воскликнула:
– Где мой клиент?! Я уже целый час его здесь дожидаюсь!
Смятение и сомнения: что эта женщина, дорого и со вкусом одетая, делает в запертой допросной?
– Где ваше начальство? – добавила я, прокладывая себе путь к посту дежурного. – Скажите ему, что я намерена подать жалобу… А, вот и туалет!
Я рванулась к двери туалета, не успел полицейский и рта раскрыть, и он, дурачок, не стал меня преследовать. Оказавшись в туалете, я выждала пять минут, потом умылась, разгладила блузку, убрала волосы на затылок и триумфальным маршем вышла из полицейского участка мимо поста дежурного, спина прямая, голова высоко поднята.
Никто не пошел вслед за мной.
На следующий день газетные заголовки вещали об обнаружении «Слез царицы» и о том, что, к сожалению, вору удалось избежать поимки. Спустя два дня я проследила за инспектором Эвардом от полицейского участка до гостиницы, где он остановился, – квадратного серого здания в районе Донауштадт, а когда он вышел оттуда поужинать, я натянула пальто, зимние сапоги и пошла следом за ним сквозь поздний вечер.
Падал снег, выпало его сантиметров десять, он облеплял сапоги, насквозь мочил брюки, и от него синели колени. Он приглушал звон трамваев, гнал пешеходов с тротуаров и заставлял желтые огни в окнах казаться горячими и далекими. Я сунула затянутые в перчатки руки под мышки и шла за ним, и иногда Эвард видел меня, а иногда поворачивался, чтобы вновь увидеть меня в самый первый раз.
Вот сейчас.
И еще раз.
Но никогда больше.
Он вошел в захудалую гостиницу, в зал с низким потолком, втиснутый под бетонные блоки крохотных номеров, где подавали чешскую крепкую выпивку с запахом аниса и вкусом микстуры от кашля и немецкое пиво, каждое в своем фирменном бокале, вареные сосиски, вареные овощи, жаренных в панировке кур и различные вариации на тему капусты. Он устроился в углу и к великому отвращению официанта заказал лишь полпинты ничем не примечательного пива и шницель с жареной картошкой. Когда он допил пиво, я села напротив него и спросила:
– Прошу прощения, вы инспектор Эвард?
– Да, но я…
– Меня зовут Джой, – сказала я, протягивая руку. Когда протягивают руку для приветствия, большинство людей машинально пожимают ее. Отказ же требует осознанно принятого решения. – Мы встречались в Милане, помните? Я фотограф-фрилансер, вот увидела вас и подумала…
Он не помнил, но его мозг сам заполнит пустоты. Он был в Милане, конечно же, разыскивая похитителя «Слез царицы». Иногда он встречался с журналистами. Он наморщил лоб и сдвинул брови: как же он меня забыл? Впрочем, кто запомнит какого-то там фотографа?
Я выдержала паузу, позволив этим мыслям проявиться у него во взгляде, а потом продолжила:
– Поздравляю вас с находкой «Слез царицы». Я об этом в газетах прочитала.
– Спасибо. Было бы лучше, если бы нам удалось ее арестовать, но… все равно спасибо.
– Ее? Разве похититель – женщина?
– У нас есть ее лицо на записях камер наблюдения с десятка других различных ограблений. Она оказалась беспечной – пальчики, образцы ДНК.
– Можно вас чем-нибудь угостить?
– Я собирался обратно в гостиницу, завтра рано утром самолет…
– Конечно же. Без обид.
– Мисс… Джой, так, кажется?
– Да, Джой.
– К своему удивлению, я вас не припоминаю.
– Мы встречались всего один раз, да и то мельком. В Милане, а в тот день вокруг было много народу.
– Ну да, – пробормотал он. – Ну да. Надеюсь вновь с вами встретиться.
С этими словами он поднялся, и я следовала за ним, держа дистанцию в двадцать метров, снова сквозь поздний вечер и снегопад. Я стояла у гостиницы до тех пор, пока не увидела, как в его номере погас свет, и почувствовала себя счастливой, у меня даже голова закружилась, как у новенькой в классе, которая наконец-то с кем-то подружилась.
Глава 17 Несколько лет спустя я сидела у мелкого ручейка в тени Большой мечети султана Кабуса с покрытой головой и голыми ногами и размышляла обо всем понемногу. Даже в тени камни продолжали хранить жар полуденного солнца, но он приятно грел мою кожу.
Богини Солнца:
Аматэрасу, отколовшаяся от своего брата, бога Луны Цукуёми, после того, как тот убил Укэмоти.
Баст, богиня-львица заката.
Шапаш, судия богов, отказавшаяся светить, пока вновь не будет воскрешен Ваал.
Бригита, кельтская богиня сердца, которая после смерти своего дитя плакала и пела одновременно, позднее канонизированная католической церковью как святая Бригитта Ирландская, считающаяся покровительницей домашнего очага и святых источников.
Я не испытывала необходимости молиться и гадала, станет ли, несмотря на это, какая-нибудь из богинь Солнца охранять меня.
Я думала о Byron14 и mugurski71.
Я думала о «Куколке» и других бриллиантах, спрятанных в моем гостиничном номере. Зачем я их похитила? Сначала это являлось частью плана, сложной задачей, неким занятием. Но Рейна умерла, и я было приготовилась все это оставить, пока кто-то не произнес…
«Совершенство».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:52:01
И принцесса Шамма бин Бандар была совершенной, и Лина тоже, а вот Рейна не была и умерла, и, возможно…
…анализируя прошлое…
…Я позволила добавить к своему профессионализму немного злобы. Злоба: злонамеренное недоброжелательство. Стремление причинить боль или унизить.
У Byron14 имелся какой-то план. Это необязательно относило Byron14 к моим недругам.
Я сидела в раздумьях часа полтора, пока выглянувшее солнце не прогнало тень с моего лица и кожа не начала гореть. Тогда я вошла в зал с белокаменными стенами и хрустальными люстрами, гадая, о таком ли скромном богатстве и элегантной экстравагантности действительно думал пророк Мухаммед, когда проповедовал, после чего я послушала лекцию на английском о трактовке хадиса, закрыла глаза, пока мулла говорил, и еще немного подумала.
Глава 18 О файлообменных сетях, или о «темной сети», болтают много всякой ерунды.
Зашифрованные данные, которые трудно (но, заметьте, отнюдь не невозможно) отследить. Эти сети таятся под Интернетом, этим общедоступным плавильным котлом отслеживаемых данных и сообщений, словно подводная лодка под круизным лайнером. Вон там политические диссиденты размещают видео, где власть имущие зверски убивают их родных. Вот тут – последние мгновения жизни рабочих на заводе в Юнане, доведенных до отчаяния и выбрасывающихся из окон. Их гибель снимается на смартфон и тайком передается в обход китайского «Золотого щита». Погибший в тот день собрал твой компьютер, такой дешевый – станешь ли ты, увидев его страдания, покупать где-нибудь в другом месте? (Но он же дешевый! Просто потрясающе дешевый!) Правительства пользуются этими сетями для переговоров и обсуждений подальше от любопытных глаз. Эти сети изобрели ВМС США, и по ним заключаются договоры и раскрывается вся правда.
Анонимы надевают маски Гая Фокса и обрушивают серверы правительств и гигантских корпораций, борясь за презренный металл и благородные цели. Сегодня – DDOS-атака на российское правительство в знак отмщения за смерть журналиста, который хорошо отзывался об Украине. Завтра – взломанный полицейский сервер в Скотленд-Ярде с уничтожением дел на хакеров и, по чистой случайности, оставлением на свободе двух насильников-садистов, трех взломщиков и одного маньяка-насильника.
Иногда мотивации слепы, говорят нам. Иногда в борьбе за свободу страдают ни в чем не повинные люди.
Детская порнография в свободном доступе.
**На моем веб-сайте более 40 000 положительных отзывов и более 3000 фотографий!**
Или, возможно:
Героин, необработанный, двухкилограммовый пласт прямо из Афганистана. Высшего качества, тщательная упаковка и доставка. Пожалуйста, оставляйте свои предложения под грифом «Аукцион».
В файлообменных сетях можно найти любое самое унизительное действие или самое разнузданное насилие. Платите в долларах, евро, биткоинах или йенах кому-нибудь, где-нибудь, и все ваши мечтания сбудутся.
В тот день, когда планировалось, что я обменяюсь бриллиантами на два миллиона двести тысяч долларов с анонимным пользователем под ником mugurski71 в одном из оманских кафе, я рискнула поверить Byron14 и послала вместо себя подсадную утку.
Звали ее Тола; четыре года назад ее нелегально вывезли из Таиланда на работу в домашнем хозяйстве. Паспорт у нее отобрали в агентстве, обеспечивавшем перевозку, зарплату забирали из «соображений безопасности», и через три недели работы в одном из домов пятидесятичетырехлетний отец девятерых детей попытался ее изнасиловать. Она прокусила ему ухо, да так, что понадобилось его зашивать, после чего ее арестовали. Как только «папаша» вышел из больницы, он не стал выдвигать никаких обвинений, однако агентство, переправившее Толу, выдало ему компенсацию за страдания и отправило Толу в бордель где-то в пустыне, прежде чем «пострадавший» успел обналичить чек.
– Я хорошая, – ответила она, когда я ей позвонила. – Я хорошо знаю французский.
Я назначила ей встречу на базаре и оставила мобильный телефон на столике в кафе, где планировалась передача.
Через камеру мобильного телефона я наблюдала, как ее лицо то расплывалось, то снова четко обозначалось в объективе. В руки она аппарат не брала, не рассматривала его, вообще не проявляла любопытства ни к чему. Просто сидела и ждала, лицо ее слегка двигалось, словно кусок плохой кинопленки в закольцовке.
Находясь за несколько заведений от нее, я со своего телефона отправила ее местонахождение mugurski71 и стала ждать.
Они прибыли туда через семнадцать минут, и сразу же стало ясно, что это четкая ловушка. Вошедший в кафе мужчина выглядел достаточно респектабельно: кремовый парусиновый костюм, солнечные очки, высокий лоб с еле заметными залысинами и шелковый платок в кармашке пиджака. Семеро вооруженных мужчин, занявших позиции вокруг небольшого заведения и ближайших дорожек, даже не удосужились скрыть наличие оружия. Один из этих идиотов, заслуживавший того, чтобы ему отстрелило яйца при неизбежном небрежном обращении с оружием, засунул пистолет за ремень брюк.
Все это я видела, проходя между ними, глазея на базарное великолепие, как добропорядочная туристка. В наушнике я слышала происходивший в кафе разговор, в котором, к счастью, не участвовала:
Где товар?
Товар. Хороший товар.
Где он?
Ты знаешь место поблизости? Я знаю место близко-близко.
Ты понимаешь, о чем я говорю?
Хороший товар. Да, конечно, очень хороший.
Тола наклонилась через стол и вытянула руку, чтобы ласково погладить покупателя по бедру. Резкий удар, он отшвырнул ее руку, она дернулась назад с выражением животной боли на лице.
Я набрала номер мобильного в кафе.
Ответил mugurski71.
– Да?
– Слишком там стволов много, – сказала я. – А бриллианты говорят тебе «пока-пока»!
Он попытался что-то сказать, но я сбросила вызов, вытащила аккумулятор, сим-карту и швырнула в мусорный бак при выходе с базара.
Тем же вечером я покинула Оман, стащив билет у пассажирки круизного лайнера, направлявшегося в сторону Красного моря. В ее каюту я зайти не могла: она уже подняла на борту дикий шум, и сразу же стали искать безбилетного пассажира. Но я могла сидеть в баре, одно за другим заказывая разнообразное безалкогольное пойло и выжидая, пока служба безопасности оставит свои усилия, заявив: «Возможно, мэм, вы просто потеряли свой билет», прежде чем мы выйдем из порта. Я не могла пронести багаж, который привлек бы внимание, так что разгуливала по лайнеру со своими крадеными бриллиантами и не спала до трех часов ночи, пока мне, наконец, не удалось вздремнуть во время жуткой романтической комедии, которую крутили в круглосуточно работавшем кинозале.
Днем я дремала на верхней палубе с видом на море, а где-то внизу ревели и рычали двигатели. Я купила бикини в тамошнем магазине с запредельными ценами, переоделась в туалете, поплавала в открытом бассейне на палубе лайнера, помылась в одном из фонтанов, бивших по обе стороны бассейна, обсохла на солнце, познакомилась со священником и его женой, с отставным подполковником королевских ВВС, с бывшей танцовщицей и преподавательницей чечетки и ее четырьмя омерзительными чадами, с мужчиной, отрекомендовавшимся как «торговец сырьем», но в котором я заподозрила торговца оружием, и с группой студентов-актеров. Те каждый день играли «дивный утренник для детей!» («Добродушного великана») и вечером, на той же сцене, давали «высококультурный спектакль для взрослых» («Ричарда Третьего»).
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:52:19
– Я играю короля Ричарда, – заговорщическим тоном прошептал мне на ухо один из них. – Это большая роль, в том смысле, важное для меня событие, роль потрясающая, просто потрясающая! Однако, между нами, я куда лучше себя чувствую, когда играю на утреннике говорящую брокколи.
– Вот уж не знала, что в «Добродушном великане» присутствует говорящая брокколи.
– Я тоже! Но таково режиссерское видение.
В обеденном салоне первого класса я увидела пару, красивее которой в жизни не встречала. Его лучившийся блеск не затмевал ее, а скорее оттенял и подчеркивал, и весь зал повернулся в их сторону, когда они вошли. Официанты наперебой поспешили исполнить их желания, которые выразились в безликом вегетарианском меню и странном протеиновом напитке. Она все время сидела, опершись подбородком о ладонь, и смеялась над его шутками смехом, похожим на звон столового серебра о хрустальный бокал, и не смотрела ему в лицо, но все время оглядывала зал, словно животное, высматривающее хищников в высокой траве.
Я подошла к ним из чистого любопытства, сказала, что работаю продюсером на Би-би-си, и извините за вторжение, но не видела ли я их по телевизору?
– Еще нет, – ответил мужчина, ослепительно улыбнувшись.
– О, продюсер, какая прелесть! – воскликнула женщина, и после нескольких коротких предложений и пары ссылок на моего друга, генерального директора, и на то, как замечательно встретить новые таланты, я уже сидела за их столиком.
– Как бы мне хотелось попасть на телевидение! – воскликнула она. – Не ради славы, сами понимаете, но для того, что, по-моему, есть масса важных вещей, о которых я могла бы рассказать.
Ее партнер присоединился к разговору, когда я упомянула автомобильное шоу «Топ Гир», и поинтересовался, встречалась ли я с гонщиками и садилась ли за руль.
– Они все милые, такие милые – и эта неповторимая химия, которую видишь на экране, она настоящая, вся настоящая, – врала я. – А вы интересуетесь автомобилями?..
Ну да, конечно, интересуется, он только что купил свой первый «Ягуар».
– Ему хотелось «Феррари»! – воскликнула мадам. – Но я не позволила ему совершить такую глупость.
Я немного их послушала, время от времени вставляя неприкрытое вранье и грубую лесть, пока, наконец, женщина не наклонилась ко мне и не спросила:
– А у вас есть «Совершенство»?
– Ну да, конечно же. Вот только я им в данный момент не пользуюсь.
– Изменило. Нашу. Жизнь, – нараспев протянула она.
– Изменило нашу жизнь, – поддакнул он.
– Этот круиз – элитный доступ, ВИП-обновление до первого класса. Там было сказано «вам нужен отдых», и знаете, все верно, верно в том смысле, что приложение следило за мной по GPS и выяснило, что я слишком много времени провожу на работе…
– Слишком много… – подпел ей мужчина.
– «Совершенный отпуск для совершенной вас», – сказало оно, и ведь не правда ли? В смысле – действительно?
– А вы не допускаете, что вам продали пакет? – поинтересовалась я.
– Конечно, нам продали пакет, – ответил он с легким недовольством оттого, что кому-то в мире мысль пришла в голову прежде, чем ему. – Все эти круизные и туристические компании связаны с «Совершенством», конечно же. Но это и впрямь идеальный отдых…
– …Идеальный отдых!
– …Так ведь?
Я улыбнулась и снова посмотрела на эту пару, представив, сколько часов они провели в креслах у дантистов, волны общего наркоза перед пластическими операциями, дни, потраченные на шопинг-туры, друзей, оставленных из-за отсутствия должного социального статуса.
– Идеальный отдых для идеальной пары, – пробормотала я и незаметно стянула ключ от их каюты. Пока они заканчивали ужин, я помылась у них в душе, украла его часы, все их наличные деньги и ее косметичку.
Глава 19 Вот выбор для одиночек: искать общества людей во всех его формах или же довольствоваться фактом, что у тебя нет вообще никакого общества.
Я переключаюсь между этими двумя вариантами.
Я выдержала пятнадцать дней наедине с собой в лачуге среди канадских лесов, прежде чем сломалась. В конце концов, едва двигаясь и всхлипывая, я дозвонилась в полицию с просьбой прибыть и спасти меня.
Меня забрала женщина в форменной коричневой шляпе, и когда она появилась, я вцепилась ей в руку, без конца бормоча сбивчивые извинения. А потом сказала, что сама не знаю, что на меня нашло, но я не могла двигаться, ноги не шевелились, я попробовала идти, но ноги меня не слушались, я на животе доползла до телефона, а в окнах мелькали какие-то тени, в темноте раздавались какие-то звуки, мне казалось, что все будет в порядке, но все оказалось совсем-совсем не в порядке.
Она крепко меня обняла, совершенно чужой человек, и ответила:
– Все хорошо, хорошо, все будет хорошо. Иногда лес достает людей. Ты не первая, кто позвонил, и, кажется мне, далеко не последняя. Это нормально.
В любом другом месте она вчинила бы мне ложный вызов, но здесь, где ее участок насчитывал почти тысячу квадратных километров леса, где она знала по именам всех жителей, она не собиралась разводить церемонии. Шериф отвезла меня в город, который находился в пятидесяти километрах, пригласила домой, заварила кофе, включила телевизор и сказала:
– Скоро вернутся дети. Хочешь остаться и посмотреть кино?
Мы смотрели «Набалдашник и метлу», не очень известную диснеевскую комедию, где фигурируют мошенники, нацисты, футбольные фанаты-львы, кролики и разнообразное волшебство.
– Когда я вырасту, – сказала младшая дочь, и я ждала, что она объявит о своем намерении стать ведьмой, рыцарем или солдатом, – я хочу владеть музеем.
Когда потушили свет и дети уснули, я сдержанно поблагодарила шерифа, сказав, что сама не знаю, что на меня такое нашло.
– Похоже, есть люди, которые просто не приспособлены жить одни, – ответила она. – И нечего тут стыдиться, если уж ты такая уродилась.
Следующие несколько месяцев я путешествовала по Северной Америке. Я встречалась с психологами и посещала конференции, изучала журналы и газеты. Я беседовала с учеными и монахами, мужчинами и женщинами, которых долгие годы держали в одиночном заключении.
«Ты находишь счастье там, где можешь, – сказал один из них. – Иногда это тяжело, иногда приходится копать очень глубоко, но оно есть, то, что скрыто внутри и чем ты можешь довольствоваться».
Я спросила, что произошло после того, как его выпустили из тюрьмы, где он семь лет просидел в одиночке.
«Я пошел в гостиницу и встретился с женой. Она плакала, обнимала меня, но я ничего не говорил. Все мои чувства заледенели. Прошло семь лет с тех пор, когда я разговаривал в последний раз. Мне казалось, что я забыл, как это делается».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:52:38
Узник флоридской тюрьмы особо строгого режима сидел на краешке больничной койки.
– Сейчас я более-менее в себе, – говорил он. – Но я в больнице уже одиннадцать дней. Меня раньше уже помещали в изолятор. Там тебя изолируют от остального контингента, чтобы ты никого не покалечил.
– А вы кого-то покалечили? – спросила я.
– Я убил человека, – ответил он, пожав плечами. – А он собирался убить меня.
– Вы в этом уверены?
– Конечно же, уверен. Я же видел, как он на меня смотрел, как будто знал, что я должен умереть. А мне надо было успеть первым, вот и все.
– А почему вы теперь в больнице?
– Да пытался повеситься на простыне. Я уже в третий раз пытаюсь наложить на себя руки, а сейчас чувствую себя нормально после того, как меня посмотрел доктор, но, похоже на то, что когда меня отошлют назад, я снова попытаюсь, пока не добьюсь своего.
Вот так, совершенно спокойно, подперев руками подбородок, передо мной сидел совершивший к двадцати двум годам три убийства, приговоренный к пожизненному заключению.
– Когда я сидел в изоляторе, то видел сны, – объясняет он, глядя сквозь разомкнутые пальцы. – А сейчас снов я вижу меньше. Я просто жду.
– Чего ждете?
– Не знаю. Просто жду.
Меня не страшит одиночество – я его больше не боюсь.
Дисциплина.
Я – королева знакомств по Интернету, я – чудо в один клик. Люди меня забывают, но остается мой цифровой профиль, бережно хранимый в двоичном коде и запомненный Интернетом, что гораздо надежнее, нежели человеческая память. Паутина «заточена» под кратковременные отношения: увидел что-то, понравилось? Ставь закладку. Нравится то, что видишь прямо сейчас? Позвони мне, я здесь, рядом, я жду.
– Вы совсем не похожи на фотографию в своем профиле! – обычно восклицают, когда я представляюсь на первом заранее обговоренном свидании.
Я выгляжу точно так же, как на фото в профиле, но мое лицо забыть легче, чем дату и время, которые вы вбили в свой смартфон. Людям обычно приходится что-то бормотать, чтобы загладить неловкость от того, что они не запомнили меня или не узнали моего лица.
– В том смысле, что выглядите просто потрясающе, – добавит настоящий джентльмен. – Как бы… в реальности вы гораздо лучше.
Выходы в туалет – крах хорошего свидания. Мужчины, которым всего через двадцать минут приходится идти отливать, мне совершенно ни к чему. За три минуты, проведенные в «заведении», их память меркнет, и к тому моменту, когда они оттуда выходят, даже наиболее пылкие и любвеобильные уже успеют забыть мое лицо, а подавляющее большинство позабудет о том, что они вообще явились на свидание.
Столь же легко можно избавляться и от занудных кавалеров. Три минуты в дамской комнате, и когда я выхожу, джентльмен уже, вероятно, расплачивается по счету и шлет сообщения своим приятелям.
Привет, набирает он, я в городе и тихо выпиваю в одиночестве. Ребята, никто не поддержит?
Мозг заполняет пустоты, придумывает оправдания.
– Я порядочный человек, – сказал инспектор Лука Эвард в тот день, когда обо всем узнал. – Я не забываю тех, с кем переспал, я не их таких.
Просто потому, что вы меня забыли, – значит ли это, что я нереальна?
Вот.
Вы забываете.
Вот.
Я реальна.
Реальность: предположительное состояние вещей, когда они существуют на самом деле.
Я дышу, и за то время, пока воздух выходит у меня из легких, я исчезаю из памяти людей и перестаю существовать для всех, кроме себя самой.
Глава 20 Круизный лайнер пришвартовался в Шарм-эль-Шейхе перед самым рассветом, тихонько приближаясь к причалу, когда начало всходить солнце. Я сделала макияж, чтобы скрыть темные тени усталости вокруг глаз, и пересекла границу по австралийскому паспорту, затерявшись среди туристов. Египетский диалект арабского языка очень сильно разнится от стандартного арабского и его суданского диалекта, на которых я говорила, и хотя я все понимала, быстро отвечать оказалось довольно трудно. Даже если бы я могла свободно изъясняться на египетском диалекте, разговоры не очень-то интересовали местных жителей.
– Хотите посмотреть пирамиды? Я вас отвезу! Хотите купить икону? У меня есть любые иконы, которые вам могут понравиться, древние находки, хороший товар, приходите и убедитесь сами! Вам нужно такси? Хотите в ресторан? Хотите посмотреть на Нил? Вам нужен тур? Я знаю, где все лучшее, все самое лучшее!
Только одна местная женщина на курорте, казалось, хотела завязать со мной разговор, перейдя на сирийский диалект в ответ на мой выговор, и спросила:
– Вы не туристка?
– Я – социальный работник, – ответила я. – Работаю во «Врачах без границ».
– А, так вы работаете в Египте?
– Нет, в Судане.
– Жуткое место. Вы – храбрая женщина, что решили туда отправиться.
– Там не так уж плохо.
– Жуткое место! А люди! Просто ужас!
– Египет тоже не без проблем.
– Конечно, но тут все проблемы связаны только с правительством.
– Может, вас кофе угостить? – предложила я. – Я хотела бы побольше об этом узнать.
– Я бы с удовольствием, – ответила она. – Только вдруг кто-нибудь подумает, что вы журналистка.
Получив отказ, я попыталась поговорить с туристами, выискивая тех, кто путешествовал в одиночку. Шарм-эль-Шейх – это гостиницы, пальмы, плавательные бассейны и рестораны один дороже другого. В свое время кристально чистые синие воды и соляные лагуны привлекали сюда американцев и немцев. За последние несколько лет клиентура поменялась, и поверхность воды покрылась пленкой из лосьона для загара. Я наблюдала за тем, как русский папаша бросал в море своего рыдающего сына с криками: «Плыви, плыви, плыви!» – а мальчишка бултыхался и булькал, едва не утонув в отчаянном стремлении порадовать папашу. Я видела, как бразильские дочки воротили носы при виде блюд, поданных им на хрустальных тарелках, и восклицали: «Не пойдет, слишком много калорий!» – после чего еду уносили обратно на кухню.
– Только жидкая пища, – объясняла португальская «принцесса». – Мне нужно следить за своим весом.
Я спала во время самого пика жары, приходя в себя после плавания «зайцем» на лайнере, а на закате вышла на улицу в поисках общества. При британской погоде можно было бы пройти город из конца в конец меньше чем за час. В египетской же «душегубке» мне каждые десять минут приходилось останавливаться, чтобы, сжавшись в комочек, отдышаться на крохотном участке тени. На ощупь казалось, что у меня каждый волос горит.
Поздно вечером я захожу в файлообменную сеть и ищу там Byron14.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:52:58
Byron14 отсутствует.
Еще один день, проведенный в блуждании по городу, теперь уже надоевшем, под надоевшим солнцем, устав от праздности и от постоянного нахождения в бегах.
– При помощи «Совершенства» я сбросила тридцать с лишним килограммов! – говорила англичанка, вместе с которой я плавала в соляной лагуне. – Сейчас у меня семьсот пятьдесят тысяч баллов, и приложение автоматизировало мой онлайн-магазин, потому что я покупала слишком много жирных продуктов, оно посадило меня на сезонную диету из зелени и орехов. Разве это не чудо?
Я смотрела на нее, на ее совершенное тело, совершенную фигуру, совершенные формы, идеальные зубы, идеальные волосы, идеальную улыбку и поняла, что ненавижу в ней все, ненавижу все в себе и все на этом курорте. Я резко бросила:
– Когда вы в последний раз думали собственной головой?
После чего быстро, как могла, отплыла от нее подальше и нырнула поглубже, чтобы скрыть стыд от несовершенной себя, оставаясь на глубине столько, насколько хватило воздуха.
* * *
Поздно вечером в кафе-мороженом я зашла в файлообменную сеть, выжидая, пока объявится Byron14. Когда он проявился, был уже час ночи, но в ночном клубе по соседству веселье бушевало в самом разгаре.
Byron14: Вы в безопасности?
_why: Как вы узнали о mugurski71?
Byron14: Я знаю о его работе.
Фотография мужчины из кафе в Маскате, сделанная в другое время и в другом месте. На ней он выглядел старше, чуть сгорбленные плечи, голова повернута вбок, как у человека, забывшего, куда он подевал свой бумажник, – совсем не похожий на незнакомца с пистолетом, пришедшего забрать мою добычу.
_why: Это он. Кто он такой?
Byron14: Начальник службы безопасности «Прометея».
_why: Почему он меня преследует?
Byron14: Его работодатель чувствует себя униженным: ведь вы украли ценности у его гостей. Ваши действия скомпрометировали сделку. Он немного второпях поклялся найти вас и вернуть бриллианты как доказательство могущества своей компании.
_why: Откуда вам это известно?
Byron14: Я отслеживаю «Прометея».
_why: Зачем?
Byron14: Это мой бизнес. Как вы получили доступ к ста шести?
_why: Что или кто такие сто шесть?
Byron14: Мои вопросы не ставят целью вам навредить.
_why: Я просто не понимаю их. Меня интересовали бриллианты, и все.
Byron14: Все ли?
Я слизала с ложечки тающее мороженое с фисташками и поглядела, как мимо меня идут красивые и богатые.
_why: Умерла женщина. Она была близким мне человеком. Ей хотелось стать совершенной, но это состояние вызывало у нее отвращение. Мне доставило удовольствие заставить идеальных людей испугаться. Мне понравилось взять то, чем они обладали.
Затем я добавляю:
Вы хотели бы купить какие-нибудь бриллианты? По низкой цене за оказанные услуги.
Byron14: Возможно. У вас есть «Совершенство»?
Вот оно.
Я откидываюсь на спинку стула и к своему удивлению обнаруживаю, что уже считаю, глядя в окно. Я считаю спортивные машины (три) и автомобили, у которых давление на колеса намекает на усиленное шасси и пуленепробиваемые стекла (два). Я считаю красивых молодых цыпочек на высоченных каблуках с сумочками, стоящими по двести фунтов стерлингов. Считаю листья на аккуратно высаженных пальмах и число фонарей в поле моего зрения. Мимо проезжает шикарный белый внедорожник, на мгновение привлекая мое внимание. Позади него, в трейлере, стоит большая белая яхта, корпус и кабина которой облеплены стикерами, гласящими «Свободу Палестине!». Я вдруг понимаю, что смеюсь и на меня уже смотрят, поэтому быстро закрываю рот и возвращаюсь к клавиатуре. Byron14 ждет.
_why: Нет. Я презираю все, что мне стало известно о «Совершенстве». Это существенно?
Byron14: Для потенциального трудоустройства.
_why: Вы хотите меня нанять?
Byron14: Нам следует вернуться к этому разговору в другое время.
_why: Почему?
Byron 14: Mugurski71 разыскивает вас, а эта сеть не защищена от нападений.
_why: Он меня не найдет.
Byron14: Вы в Египте, возможно, в районе побережья, скорее всего на Красном море, вероятно, на туристическом курорте.
Я считаю.
Свои вдохи и выдохи.
Свой мир.
Я медленно и осторожно набираю:
_why: Почему вы так думаете?
Byron14: Я вычислил mugurski71. Пять дней назад он находился в Омане. Вам логичнее всего исчезнуть после несостоявшегося обмена. Маловероятно, что вы рискнули бы вернуться в Дубай; граница с Саудовской Аравией закрыта, а в Йемен – опять же слишком рискованно. Единственные остающиеся варианты – самолетом или морем. Четыре дня назад пассажирка на круизном лайнере подала жалобу, что у нее украли билет на судно, следовавшее в Египет. Это судно прибыло сегодня утром и, по данным таможни, на берег сошло на одного пассажира больше, чем зарегистрировано при посадке. Подобные вещи не так уж трудно проверить. Как уже было сказано: мы, возможно, оба выиграем от того, что отложим этот разговор.
Несколько секунд, чтобы все это обдумать. Я не нашла ничего, к чему можно было бы придраться.
Я написала, и сама удивилась написанному мной:
_why: А если бы мы работали вместе? Что дальше?
Byron14: Вы могли бы получить доступ в Клуб ста шести?
_why: Я могу пролезть куда угодно.
Byron14: Меня не интересует хвастовство.
_why: У меня есть товар из Дубая.
Ничего.
Я провела пальцами между клавишами клавиатуры, легонько-легонько, ощущая их форму.
Когда учишься «щипачить», катай между кончиками пальцев крупинки соли, чтобы повысить чувствительность.
Я прикрыла глаза, чувствуя крохотные неровности клавиш, прилипшую к краям грязь и тисненые пупырышки букв.
Я ждала ответа от Byron14 и гадала, считает ли он вдохи и выдохи.
Byron14: Это вам удалось. Хотите возобновить наш разговор через три дня?
_why: С удовольствием. Спасибо за помощь.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:14
И тут Byron14 пропал.
Глава 21 Обратно в гостиницу. Торопливые сборы, непредвиденный отъезд. Пришло ли время рискнуть полететь самолетом? Я склоняюсь в сторону аэропорта Шарм-эль-Шейха: не так уж невозможно тайком вывезти бриллианты, но что если mugurski71 следит за мной?
Что если, что если, что если – бесконечная мантра вора в бегах.
Я считаю вдохи и выдохи, нащупывая грань между разумной осторожностью и безумным ужасом. Совершенно не исключено, что человек станет держать в руках мою фотографию, высматривать меня в толпе и убедится, что мы совпадаем. В будущем он вспомнит лишь то, что держал фотографию, а не мое лицо, но в данный момент нужно беспокоиться о настоящем.
Стоя в вестибюле гостиницы, я прошу портье вызвать мне такси.
– Куда?
В аэропорт, больше некуда.
– Хочу успеть на круизный лайнер, – соврала я. – Поплыву по Суэцкому каналу.
Неважно, верит она мне или нет – она забудет ложь с той же легкостью, что и правду. Главное – исказить цифровые записи. Пусть любые записанные звонки в таксомоторную компанию содержат лишь упоминания о море.
– Через десять минут, – ответила она.
Я улыбнулась и вышла на улицу под палящее солнце, чтобы поймать такси самой.
Запах освежителя воздуха, звуки арабской поп-музыки, волнообразное постукивание барабанов, циновки с деревянными шариками на задних спинках сидений, звонкий визг скрипки и гнусавое буханье электронных клавишных.
– Куда? – спросил водитель.
– В аэропорт, – ответила я.
Одинокое здание посреди пустыни. Горы позади него, желтый песок вокруг. Подумывали пристроить еще один терминал и удлинить полосу, когда люди потянулись к морю. И плакаты «Добро пожаловать!». По-арабски. По-французски. По-китайски. И по-русски.
Я купила билет до Стамбула и принялась ждать в зале вылетов, разглядывая людей, разглядывая охрану, выжидая.
В тихом ужасе прохожу таможню.
Меня так и подмывало надеть ожерелье, но я подавила этот искус: вокруг слишком много фотографий украденных драгоценностей. У меня в голове рождались планы один смешнее другого: бриллиант в туфле, проглоченные бриллианты в желудке, засунутые в карманы, спрятанные в пальто, под задней крышкой мобильного телефоны, где должен быть аккумулятор… но нет. Стоит таможенному инспектору найти один бриллиант, как все примутся истово искать остальные. Лучше всего – взять храбрым и нахальным видом и уповать на провалы в памяти, если придется бежать.
Почти все курьеры и перевозчики, взятые при переходе границы, попадаются потому, что выглядят испуганными.
Я стою в дамской комнате и рисую портрет той, которой хочу стать. Тени для век цвета пустыни на закате, чарующая улыбка – чуть усталая с дороги, чуть кривая от мысли, сколько еще предстоит провести в пути, но счастливая оттого, что еду домой, посвежевшая и отдохнувшая, погревшаяся под египетским солнцем.
Я не Хоуп Арден.
Я не боюсь.
(Мои родители сгорели бы от стыда, если бы видели меня сейчас.)
Я выпрямляю спину и направляюсь в сторону пограничного контроля.
Глава 22 Мне кажется, я встречала кого-то, похожего на меня.
Я говорю это с некоторой неуверенностью, поскольку не могу вспомнить само событие.
Целая коллекция документов: письма, фотографии, прозрачный шарик, внутри которого помещен крошечный Эмпайр-стейт-билдинг, корешок билета на бродвейский спектакль. Я помню сам спектакль, помню Эмпайр-стейт, помню холодный ноябрьский вечер, когда начинал падать снег. Но я не помню, был ли кто-нибудь тогда рядом со мной.
И все же в небольшой банковской ячейке в Ньюарке лежит аккуратно запечатанная пластиковая коробочка, где находится фотография, запечатлевшая меня с каким-то мужчиной, совершенно чужим для моей памяти, где мы вместе улыбаемся у входа в театр. Еще одно фото, лица на котором я не могу припомнить, сделанное на Пятой авеню. Он машет рукой, на голове у него шерстяная шапочка с ушами, на которых в районе шеи болтаются два зеленых и два белых помпона. Он выглядит смешным. Может, ему чуть за тридцать? В письме, написанном незнакомым почерком, говорится, что ему тридцать два. Если я взгляну на его фотографию, то смогу сказать, что росту в нем примерно метр семьдесят, серовато-русые волосы, серые глаза и родинка на подбородке. Он выглядит полноватым, но это из-за черт лица: слишком широко посаженные глаза, нежная кожа, шея коротковата по сравнению с остальными пропорциями тела. Вот поглядите – объектив отъезжает чуть назад, и на какой-то момент под зимней курткой и ботинками просматривается ребенок, худой паренек, который еще не достиг предназначенных ему судьбой черт дородного старика.
И вот я закрываю глаза.
И вот.
И вот теперь я вообще не могу припомнить черт его лица, хотя смотрела на фото меньше минуты назад. Я помню, как описывала их, и по-прежнему могу их описать – волосы, глаза, рост – но это же просто слова, абстрактные концепции, а не какой-то конкретный человек. Наверное, то же самое произошло с Лукой Эвардом.
Я открываю коробочку, полную зафиксированных воспоминаний, и встречаю кого-то, кто был похож на меня.
Письмо от меня самой себе, написанное, когда мне было двадцать четыре года. Фотография, на которой я пишу, потом еще одно фото совершенно незнакомого человека на том же месте, на станции метро «Пятьдесят третья улица», ждущего поезд в сторону Куинса. Я помню, как писала, не помню, что именно написала, однако уверена, что со мной никого не было – никакого фотографа. Зачем я писала письмо? Возможно, от скуки, пока ждала поезда. Зачем я направлялась в Куинс? Из любопытства. Больше не из-за чего. Вот мои сохранившиеся воспоминания, и все же я держу в руке письмо, написанное моим почерком, в котором говорится:
Сегодня вечером я встретила кого-то, кто похож на меня. На нас. Я говорю «нас», хотя и пишу это самой себе, той себе, которая, прочтя это, не сможет припомнить события, которые я помню сейчас, и через забывание станет некоторым образом другим человеком, нежели я есть сейчас, в настоящий момент. Мы одинаковы, я есть ты, ты есть я, но мы пройдем через теперешние мгновения, когда я пишу, совершенно другими путями, когда «теперь» становится «тогда», а «тогда» становится «сейчас».
Сегодня вечером я встретила кого-то – нет, совсем не так. По-моему, мы раньше много раз встречались, но лишь сегодня вечером, только увидев фотографию, мы это поняли.
Мы встретились на импровизированной вечеринке в частном доме престарелых Святого Себастьяна в Гарлеме. Ты должна помнить, как сидела за обеденным столом с другими мужчинами и женщинами, и все всегда просто в восторге встретить кого-нибудь новенького, расспросить о жизни, о внешнем мире. Им все равно, что раньше они меня никогда в глаза не видели, они всегда счастливы в самый первый раз познакомиться с кем-нибудь новеньким. Ты вспомнишь и других волонтеров, от готовых помочь до невозмутимых, от пышущих жизнерадостностью и энергией до пассивных неумех. Стремление творить добро, мне кажется, не может заменить навыков общения с больными с деменцией, но сейчас речь не об этом.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:30
Что еще должно сохраниться у тебя в голове – это воспоминания о том, как на прошлой неделе справляли девяносто пятый день рождения Роуз Дэниэлс. Сделали групповую фотографию всех, кто присутствовал в столовой, молодых и старых. Фотография прилагается. Посмотри, сможешь ли ты заметить какие-то отклонения.
Секундочку – давайте взглянем на фотографию. В самом центре, сидя в кресле-каталке, широко улыбается Роуз Дэниэлс, которую в 1970-х годах избили в полицейском департаменте Нью-Йорка, а потом посадили в тюрьму за то, что афроамериканка осмелилась поцеловать белого мужчину в Центральном парке, и которой в 1990-х годах, когда она уже достигла преклонного возраста, врач сказал, что не стоит поднимать шум из-за уплотнения в груди, потому что темнокожие женщины всегда пугаются из-за малейшей чепухи. Когда рак развился до той стадии, что ей пришлось делать двустороннюю мастэктомию, она попыталась подать иск против недобросовестного врача, после чего ее выставили из суда с отступными в пять тысяч долларов и лаконичным письмом больше туда не соваться.
– Мой муж сказал, что в следующей жизни Бог ожидает этих людей с огнем, судом и праведным воздаянием, – говаривала она. – Но мне кажется очень достойным дать им испробовать то, что они творят в этой жизни.
Вокруг нее собрались другие обитатели дома престарелых. Кто-то улыбается, кто-то стесняется, у кого-то на губах остатки пищи, кто-то разодет так, словно на свадьбу собрался. За ними – обслуживающий персонал с нищенскими зарплатами: руки скрещены на груди, улыбки приставлены к лицам, как хвост к ослу. И, наконец, волонтеры. Бобби с Десятой авеню, живший рядом с железной дорогой и под бильярдной, который зарабатывал на жизнь тем, что посещал конференции фокус-групп.
– Моя работа – быть реальным, – объяснял он. – Я – профессиональный реалист.
Максин из Бронкса, чья мать умерла в этом доме меньше пяти месяцев назад, которой «не хотелось оставлять женщин в одиночестве, пусть даже мама оставила нас». Большой Би из Моррис-Хайтс, который почти ничего не говорил и которого я считала холодным недоумком до тех пор, пока как-то раз не увидела, как он обнимал миссис Ватробу, когда та начала плакать, просто так, безо всякой причины.
А на заднем плане, посреди всей этой компании, стою я, улыбаясь в объектив и уперев руки в бока, а он рядом со мной, «бледнолицый» улыбающийся незнакомец, положивший мне руку на плечо.
Кто он был?
Кто он теперь?
Я пристально всматриваюсь в фотографию и ничего не могу вспомнить.
Его рука у меня на плече: конечно же, я это припомню?
Я закрываю глаза, чтобы вспомнить момент, когда блеснула вспышка фотоаппарата, и не могу припомнить, чтобы чья-то кожа касалась моей.
Ответы – в письме, так что я читаю дальше.
Ты видишь? – спрашиваю я. – Ты видишь его?
Фотографию повесили на доску объявлений через три дня после съемки, чтобы напоминать людям о торжестве. Я, наверное, стояла и таращилась на фото минут десять-пятнадцать, пытаясь понять, что к чему. И не смогла. В итоге я умыкнула ее с доски и начала обход, старясь обнаружить мужчину с фотки. Конечно же, его там не оказалось – Вселенная не так тесна, как мир, – но после обеда, когда я уже уходила, он объявился входящим в здание. Я, разумеется, его не узнала, но то, что фото все еще было у меня, и сам факт того, что я его не запомнила, заставило меня задуматься и удивиться. Я сравнила его лицо с лицом на фотографии, увидела, что они совпадают, подошла к нему, назвала свое имя и сказала, что мы еще не знакомы, а он ответил:
– Нет, я здесь совсем недавно.
Тогда я показала ему фотографию.
Сначала, по-моему, он решил, что я из какой-то спецслужбы. Он быстро схватил куртку, словно собрался уходить, но я успела вцепиться ему в руку и сказать:
– Нет, послушайте. Вы не понимаете. Я вас не помню – а вы можете вспомнить меня?
Вот он посмотрел на меня.
Вот поглядел на фотографию.
Вот снова посмотрел на меня.
Вот начал понимать.
В тот момент мы вышли вместе, слова нам были не нужны. Мы зашли в закусочную за углом, не смея упускать друг друга из виду, пока, наконец, он не произнес:
– Мне надо это проверить.
Акцент у него был американский, характерный для Восточного побережья – он говорит, что он из штата Мэн.
Итак, он оставил себе записку: «Ты знаешь эту женщину, она похожа на тебя», – и положил ее поверх куртки. Я тоже написала себе записку: «Сидящий рядом с тобой мужчина похож на тебя, он – некто, кого ты забудешь, говори с ним, гляди на фото, запоминай, ЗАПОМИНАЙ». Затем он отправился в туалет, а я таращилась на фотку, пока глазам не стало больно. Когда он вернулся, то уже все забыл, но, собравшись взять куртку, заметил оставленную самому себе записку и увидел меня.
Еще один предмет: записка, нацарапанная моим почерком на обороте салфетки из закусочной.
Запоминай, ЗАПОМИНАЙ.
– Привет, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Паркер – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка. За исключением Человека-паука, который урод.
– Хоуп, – ответила я. – Похоже, мы раньше уже встречались.
– Вы англичанка? Господи, кажется, я, наверное, вас уже об этом спрашивал.
– Я не помню, как вы спрашивали, хотя, вполне возможно, мы десятки раз говорили подобным образом.
– Я вас забыл.
– А я забыла вас.
Кажется, он тогда рассмеялся; я-то уж точно. Вся абсурдность этого – полное помешательство. Но когда я засмеялась, мне одновременно хотелось заплакать, хотя грусти я не чувствовала. Каким он будет, зеркальный образ меня самой? Как он жил? Сможем ли мы вдвоем создать что-нибудь значащее?
Он схватил меня за руку и крепко ее сжал, а я не вырывалась, поскольку мне тоже нужно было быть рядом с ним.
– Мы не покидаем друг друга, – произнес он. – Еще не время, не сегодня.
Мы вместе отправились гулять по городу. Весь день мы переходили из кафе в кафе, от одной достопримечательности к другой, как туристы. Движение – это хорошо. Как незнакомые люди, мы находим новые виды, новые места, ощущаем наши голоса, когда идем вместе, бок о бок. Мы направились в Центральный парк, пили горячий шоколад и виски. Поднялись на вершину Эмпайр-стейт-билдинга, поужинали на Бродвее. Мы не упускаем друг друга из виду, не смеем отвести друг от друга глаз. Он предлагает научные опыты, говорит, что мы можем засечь, сколько времени нам понадобится быть врозь, прежде чем мы забудем друг друга, посмотреть, сможем ли мы запомнить друг друга на ощупь с закрытыми глазами. Он говорит, что это шанс, потрясающая возможность, но даже когда он это говорит, я чувствую сомнение в его словах. Я стою возле кабинки в туалете и пою, пока ему нужно отлить, а он трясется от страха, когда запирает дверь – вдруг он меня забудет, и мне тоже страшно. Запоминай, повторяю я, запоминай.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:53:47
Мне интересно знать, сколько ты – то есть я, та я, что станет тобой, когда забуду, – запомнишь из всего этого. Вскоре я сделаюсь тобой, изучающей это письмо, и что тогда? Запомню ли я Эмпайр-стейт, запомню ли ватрушки с шоколадом и ванилью. Музей Гуггенхайма и как он сползал с пластикового сиденья экспресса, когда мы мчались по Манхэттену? Что ты видишь?
Я вижу Эмпайр-стейт и распростертый подо мной Нью-Йорк. Я помню, как чизкейк прилип к моей вилке, а плотный белый и черный шоколад перемешались между собой. Я помню, как мчалась в вагоне экспресса, но никто не сползал с пластиковых сидений, и никого рядом со мной не было.
Ты помнишь чувство? Помнишь смех? Помнишь радость, надежду, страх?
Я помню… Помню, как смеялась в музее Гуггенхайма, вот только не могу припомнить, над чем именно.
Теперь мне страшно. Я боюсь того, что когда он исчезнет из моей памяти, умрет и частичка меня. Чувства, то, что я узнала, мысли, пришедшие мне сегодня, так много мыслей, так много чувств – они умрут вместе с моей памятью. Я боюсь этой потери. Но больше всего меня страшит ужас, который я должна разделить с будущей собой. Я боюсь того, что это для меня значит. Если ты забудешь радость этого дня, тогда вся радость, что ты дашь другим, тоже будет забыта, и жизнь твоя не имеет ни результата, ни смысла, ни значения. Я – тень, отбрасываемая солнцем, бессмысленное препятствие на пути света, исчезающее вместе с остатками дня.
Запоминай. Господи, прошу тебя, пожалуйста, запоминай. Запомни его. Запомни меня.
Теперь я отложу ручку в сторону.
Он уйдет прочь.
Он уходит.
Уходит.
Запоминай.
На этом письмо оборвалось, и он пропал.
Глава 23 Много лет спустя я подошла к посту таможенного контроля в аэропорту Шарм-эль-Шейха, выстояла очередь из девяти человек, сосчитала свои шаги, сосредоточилась на пальцах ног, пока не почувствовала каждый их кончик и не определила очертания каждого сантиметра ступней. Меня не похлопали по плечу, когда я проходила досмотр, и не удосужились проверить мой багаж. Оказавшись в международной зоне, я зашла в дьюти-фри, купила там дрянной кофе и дрянной международный журнал, принявшись ждать, пока объявят мой вылет.
Красочные картинки, слова на странице.
Маски сброшены! Знаменитости без макияжа!
Как прошла первая ночь Дэринг Данкан на стрип-подиуме? История без купюр!
Соперничество Ройзин и Эбби: теперь это уже личное.
Я машинально перелистывала страницы, по-прежнему внимательно осматривая зал.
Горячие хиты сезона: список самых влиятельных персон.
«Она говорит, что любит меня, но почему она так фригидна в постели?»
«Совершенство» ста шести. Откровения инсайдера.
Я останавливаюсь. Пролистываю на несколько страниц назад. Смотрю внимательнее.
Целая серия фотографий: красивые люди в красивой одежде. Ни грамма жира, никакой седины, никаких морщин, только идеальные, косметически-чистые улыбки. Шампанское в бокалах с витыми ножками, золото на шеях у женщин, золото на запонках рубашек под смокинг.
Весь мир просто без ума от «Совершенства», новейшего улучшающего жизнь и лично вас приложения от компании «Прометей». Но лишь очень немногим удается набрать достаточно баллов, чтобы получить приглашение в Клуб ста шести. Мы встретились с некоторыми счастливчиками, сделавшими свою жизнь по-настоящему совершенной…
Далее – множество имен и лиц. Когда-то она была секретаршей, но теперь возглавляет собственную медиакомпанию. Он работал в бухгалтерии писчебумажного магазина, а сейчас консультант по менеджменту, причем довольно известный. Он весил почти сто сорок килограммов и боялся встреч с новыми людьми, но набрав на «Совершенстве» баллы для вступления в Клуб ста шести, полностью изменил свою жизнь и только что обручился с моделью, занявшей второе место на конкурсе «Мисс Колумбия 2009».
Она обожает свою яхту.
Он обожает свой дом.
Он познакомился со своей женой на «Совершенстве», с идеальной женщиной, он не знал, что такое совершенство, пока не увидел ее.
«Мне казалось, что моя жизнь катится под откос, – объясняет она. – Но теперь понимаю, что тоже могу быть совершенной».
Я закрываю журнал, когда объявляют мой рейс, иду к выходу на посадку, на время забыв о бриллиантах. Самая трудная часть работы позади. Дальше все пойдет полегче.
Место в премиум-классе у двери: не первый класс, но и не эконом. Масса дежурных любезностей и вода со льдом в пластиковом стаканчике. У стюардессы, проводящей меня к моему креслу, на губах помада убийственно-красного цвета.
Стандартные требования к внешнему виду женской части экипажа:
• Рост от ста пятидесяти пяти до ста восьмидесяти двух сантиметров, вес пропорционально росту.
• Обязательная юбка, но не брюки.
• Прическа в одном из четырнадцати определенных положением стилей. Если волосы стянуты назад в хвост, длина хвоста не должна превышать трех сантиметров.
• Пудра и губная помада – по минимальным требованиям к макияжу.
• Сумку необходимо носить только на правом плече.
• Шляпка обязательна к постоянному ношению, будучи чуть сдвинутой вправо.
Кресло рядом со мной пустует. Я вытягиваю ремень безопасности, обвивая им себя чуть туже обычного, и откидываюсь на спинку.
Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира.
Я прикрываю глаза.
Рядом со мной садится мужчина.
На нем парусиновый костюм, белая хлопчатобумажная рубашка, поднятые на лоб очки. Часы у него на толстом кожаном ремешке, однако циферблат устроен так, что сквозь него видна вся работа механизма, так называемые часы-скелет, навскидку – за четыреста пятьдесят фунтов, куда более уместные, чем его туфли (за шестьдесят фунтов) или стрижка (за пятнадцать фунтов). Возможно, часы эти имеют для него некое особое значение. Я гадаю, умыкнуть их мне или нет, но решаю, что ремешок слишком широкий, мне не подойдет, к тому же и настроение не то.
Я бросаю взгляд на его лицо, и он мне известен, он же mugurski71. И сейчас он достает журнал из мешочка на кресле напротив него. Листает, брови сведены, лоб нахмурен, размышляет над отпуском на Черном море и над выбором курортов на Эгейском море.
Я отвожу взгляд и отворачиваюсь.
Вспомнит ли он мое лицо?
Это невозможно: мы никогда не встречались, в руке у него нет фотографии для сравнения.
И столь же невозможное совпадение: _why и mugurski71 не встречаются вот так случайно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:54:10
Самолет начинает выруливать на полосу. Стюардессы производят проверку безопасности: ремни, защелки. С идеально приклеенными улыбками они указывают на аварийные выходы тут и там, кислородные маски, спасательные жилеты, сохраняйте спокойствие, спасайте сначала себя, затем детей.
Я делаю вид, что читаю журнал, он – тоже.
Как он меня нашел?
– По деньгам.
Он произнес эти два слова так спокойно, не отрывая взгляда от страницы у себя на коленях – «Отдых класса «люкс» с совершенной детокс-программой», – что я засомневалась, говорил ли он вообще.
Затем он продолжил:
– Я проследил денежные переводы. Как только мы заключили, что вы «зайцем» уплыли на круизном лайнере, я выслал вперед людей для наблюдения за портами, кто где сходил, кто в какую гостиницу вселялся. В тот день, когда лайнер прибыл в Шарм-эль-Шейх, таможню прошел некий австралийский паспорт, отсутствовавший в корабельном реестре. Мы засекли вас, когда вы съезжали из гостиницы, но вы воспользовались одним и тем же счетом для оплаты номера и билета до Стамбула. Мне пришлось буквально бежать, чтобы успеть на этот рейс, что мне вовсе не подобает. Меня зовут Гоген.
Он протянул руку, бледную, с толстыми мясистыми пальцами, не поднимая глаз от своего журнала. Я отказалась пожать ее.
– Вы ко мне обращаетесь? – спросила я.
– Да. К вам.
– Я вас не знаю.
– Я работаю на «Прометея».
– Боюсь, мне это ничего не говорит.
– До Стамбула лету примерно час сорок минут. Журналы наскучивают самое большее минут через десять.
Я прекращаю делать вид, что читаю, и откидываюсь на спинку кресла.
Считаю от десяти до нуля.
– Гоген, так ведь?
– Именно так.
– Представитель французского постимпрессионизма, скончался в тысяча девятьсот третьем году за несколько дней до того, как должен был отправиться отбывать наказание за диффамацию касательно губернатора Маркизских островов. Вы видели его картину «Таитянские женщины на побережье»? У моря сидят две женщины, на песке узоры, словно они задумчиво что-то рисовали, трубка, немного табака, но нетронутого. В волосах у них вплетены цветы.
– Вы знаете о нем больше, чем я.
– Тогда зачем называться Гогеном?
Он пожал плечами:
– Это просто имя. Я могу назваться кем-нибудь еще, если вам угодно.
– Гоген вполне меня устраивает.
– А вы?..
– Можете называть меня Уай [4].
Резкий толчок, нарастающий вой двигателей, колеса отрываются от земли, головы прижаты к подголовникам. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как пустыня ухает вниз, уступая место морю, на берегу которого стоит город размером чуть больше обслуживающего его аэропорта, пять улиц роскоши, одинокий островок жизни посреди пустыни. Гоген выждал, пока рев двигателей чуть поутихнет, самолет выровняется, прежде чем аккуратнейшим образом свернуть журнал и положить его в мешочек напротив него.
– Есть несколько вопросов, которые нам нужно вам задать.
– Каких вопросов?
– Об ограблении. Как вас допустили в Клуб ста шести в Дубае, как вы проникли на торжество. Как ускользнули. Почему нацелились на «Прометея».
– Я нацеливалась на бриллианты.
Он улыбнулся куда-то в пространство и произнес:
– Мое руководство так не считает. Только идиот крадет на вечеринке таким способом, как вы. Любой здравомыслящий человек нацелился бы на сейф или действовал бы, когда украшения были в пути.
– У меня лучше получается воровать, чем вскрывать сейфы, – отвечаю я с большой долей правды.
Над нами наклонилась стюардесса, прервав Гогена, прежде чем тот смог рот раскрыть, приняла у нас стаканчики и пообещала, что скоро всех станут обносить легкими закусками. Гоген учтиво поблагодарил ее, у меня на это не хватило духу.
Когда она отвернулась, я спросила:
– Если вы знали, что я лечу этим рейсом, почему бы просто не дождаться, пока я не приземлилась бы в Стамбуле?
– Время поджимает.
– Вы действительно что-то наверстываете.
Пожатие плечами: он же здесь, не так ли?
– Вы явились с оружием на нашу встречу в Маскате.
– А вы подослали проститутку.
– С оружием, – повторила я. – Иногда это вовсе не паранойя.
Он снова пожал плечами – занятой человек в суматошном мире.
– Вам нужны бриллианты, верно? Я слышала, что вы договорились, – ваши ребята помогают вернуть бриллианты владелице, а ОАЭ инвестирует в вашу компанию?
По его лицу пробегает легкая тень, улыбающиеся губы чуть заметно дергаются, и я понимаю, что совершила ошибку, накосячила по полной, и вскоре придется сматываться, позволяя ему все забыть. Но он сидит между мной и проходом, так что я добавила:
– Сейчас бриллиантов у меня с собой нет. Если они вам нужны, нам придется договариваться.
Он улыбнулся неизвестно чему, повернул голову, изучил навески на пластиковом потолке у нас над головами, вентиляторы, гоняющие холодный воздух, горящее табло «Пристегните ремни».
– Нет, – пробормотал он – Нет, думаю, что нет.
Молчание.
Я ждала, он ждал, и тут до меня начало доходить, что этот человек способен переждать ледниковый период. Во мне проснулось ребячество: я досчитала до сотни, потом в обратном порядке. Он по-прежнему ждал. Я откинулась на спинку кресла, мысленно пробежалась по всему телу, чувствуя каждую большую и маленькую боль, чуть подвинулась, чтобы спина сделалась прямой, ноги на полу, колени сомкнуты, плечи расслаблены. Он по-прежнему ждал.
Я позволила себе проиграть в голове несколько сценариев, и все они плохо кончались.
Я сосредоточилась на еле заметном сером узоре на обшивочной ткани кресла впереди меня, пока не заболела голова, а потом услышала, как произношу слова, не совсем уверенная в том, откуда эти слова раздались:
– «Совершенство» убило женщину, которую я знала.
Он реагирует?
Ни еле слышного вздоха, ни кивка, ни нахмуренного лба. Чем же он занят?
Он смотрит в пространство и поправляет манжеты. Я наблюдаю за этими его действиями и гадаю, сознательно ли он их совершает. Указательным пальцем правой руки он обследует внутренний край рукава, ощущая плотную ткань, ища неровности. Закончив с этим, он тянет манжету раз, потом другой, совмещая ее с выпуклой косточкой на внешней стороне лучезапястного сустава.
Лучевая кость, локтевая кость, плечевая кость, лопатка, ключица. Тазовая кость соединяется с бедренной костью, бедренная кость соединяется с коленным суставом, так услышьте же слово Господне…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:54:48
Мир забыл обо мне, и я потеряла интерес к миру.
По мере приближения экзаменов я было подумала еще немного пошататься по школе, чтобы высидеть аттестат о среднем образовании, но с какой целью? Бумага, чернила, мое имя – все это, казалось, останется, словно дневник мертвеца или кусок кинопленки со стоп-кадрами – но они для меня ничего не станут значить. Мне больше не представлялось ни будущего, ни работы, никакой жизни вообще, так что я принялась слоняться по Дерби, глядя на вещи, которые были мне не по карману, и играя сама с собой в игры, чтобы убить время.
Секунды в минуте: я закрываю глаза и считаю до шестидесяти, потом снова и снова – пока мой счет не совпадает с течением секунд.
Счет: минуты в часе.
Возможно, теперь час истек.
Или теперь.
Я таращилась на незнакомых людей, которые в ответ таращились на меня, но не успевали они отвернуться, как память начинала угасать, и вот они смотрят
теперь
снова
и снова
и всякий раз, глядя на меня, видят меня впервые.
И отворачиваются.
Я, конечно же, существую в физическом мире, но в мире людей, в мире, представляющем собой коллективную память, в мире грез, где люди находят значимость, чувства и важность – я призрак. Я реальна лишь в настоящем времени.
Теперь.
И сейчас.
И в этот момент.
Затем вы закрываете глаза.
И я исчезаю.
* * *
Одна в Дерби, забытая всеми, я пошла в кино, смотрела блокбастеры, потом комедии, пока не заснула на заднем ряду, и уборщице пришлось меня выгнать. Я отправилась в театр. Раньше я там никогда не бывала, но на дневных спектаклях оказалось достаточно свободных мест в дальней части зала. Некоторые пьесы были скучными. Иногда я смеялась так, что лицо болело. Иногда плакала.
Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах… [6]
В тот раз я прямо рыдала.
Люди, влачащие одинокое существование, всегда полны мыслей о том, о чем им не терпится поговорить.
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что говорить мне не с кем. Родители отдалялись от меня, поглядывая за столом неуверенными взглядами, сомневаясь, кто эта девочка, как она здесь оказалась? Оставалась лишь Грейси, моя младшая сестренка, уделом которой были тарелки из фольги, пластиковые ложки и вилки, а все красивые вещицы, которые могли разбиться в ее неловких хватающих ручках, приходилось убирать повыше, куда ей не дотянуться. Я долгое время обижалась на нее, но теперь я сидела у нее в комнате и рассказывала ей о том, что видела во время своих прогулок по Дерби, а она лежала, положив мне голову на колени, пока не засыпала. А я не знала, понимала ли она мои слова, но это не имело значения, поскольку от нее веяло теплом, и она слушала – а именно этого мне и хотелось.
За день до того, как я полностью исчезла из памяти своих родителей, которые оказались самыми последними из забывших меня, я тысячу раз написала свое имя.
Написала губной помадой на стене в ванной.
Написала палочками и камнями на земле в парке.
Написала мелом на улице, чернилами на бумаге, кровью из пореза на большом пальце на окне гостиной и на задней двери. Написала гладкой арабской вязью, на изучении которой в свое время настояла мама, так ее и не освоившая. Я узнала, как мое имя пишется в китайской, коптской, кириллической и японской транскрипции. Я писала его на стенах и полах, на столах и книгах, Хоуп Арден, Хоуп Арден, а чуть позже я писала только Хоуп.
Хоуп.
Хоуп.
Хоуп.
Я писала его на оборотах квитанций и чеков. Я обняла Грейс и заплакала, а она позволила себя обнять, потому что иногда люди делали именно это, а с людьми надо быть терпеливыми. Мне казалось, что монахи повторяли свои молитвы по тысяче раз, и в этом числе было нечто мистическое, что привлекло бы внимание Творца, и когда я закончила, то зашла в гостиную и увидела там сидевших в молчании родителей.
– Эй, мам, эй, пап, – произнесла я, и они оба оглянулись, а потом отвернулись, продолжая обнимать друг друга, словно не уверенные в том, есть ли в этом мире кто-то еще, кроме них. По лицу у отца бежали слезы, но я не знала, отчего, – никогда не видела, чтобы он плакал.
– Я пошла спать, – сказала я в полумрак и телевизору с выключенным звуком.
– Хорошо, дорогая, – наконец-то ответила мама, медленно и растягивая слова. Затем добавила: – Ты еще долго у нас пробудешь?
В ту ночь я собрала рюкзачок, а утром Грейс ухватила меня за ногу ручками, цепкими, как якоря, и мне пришлось высвобождаться силой. Мама была на кухне, папа уже ушел на работу.
– Пока, – сказала я.
Мама посмотрела на меня и, моргнув, прошептала удивленным и испуганным голосом:
– А ты кто?
– Я подруга Хоуп, – ответила я. – Оставалась у нее ночевать.
Молчание.
Мама, застывшая в дверях кухни со стекающими между пальцев струйками белка из разбитой яичной скорлупы.
– А кто такая Хоуп?
– Прощайте, – сказала я и вышла навстречу утру.
Глава 25 КАК СТАНОВЯТСЯ ВОРОМ.
Я начала бездомной на улицах Дерби.
Сначала я воровала еду – фрукты у зеленщика, сандвичи и булочки, затянутые в вакуумную пленку, – всякие штуки из местной булочной и с рыночных лотков, где, как мне казалось, нет электронного наблюдения, но есть толпы, в которых можно затеряться. Я крала, потому что мне хотелось есть, а ночевала под лестницей местной библиотеки по соседству с муниципальным конференц-залом, где проходили занятия по тхэквондо, располагались кружок вязания, клуб книголюбов, и каждую пятницу проводились практические занятия по кормлению грудью.
На четвертый день я попыталась украсть из супермаркета и была поражена тем, что не сработали системы тревоги. На пятый день я предприняла новую попытку, но на этот раз украденный мной сок оказался дорогим и со специальной меткой. Зазвенели сигналы тревоги, и сердце у меня чуть не выскочило из груди, как у персонажей из мультфильмов Грейси, но я к этому подготовилась и продолжала шагать, быстро смешавшись с толпой, а охранник даже не сдвинулся со своего поста.
– Мы не должны гоняться за воришками, – объяснил он, когда я на следующий день расспрашивала его о работе. – Во время погони мы можем получить телесные повреждения, за которые магазину придется нам платить.
– Тогда зачем вы вообще тут стоите?
– Знаешь, – ответил он, – я и сам не до конца понимаю. Может, для того, чтобы люди чувствовали себя спокойно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:07
На шестой день кто-то выплеснул на меня пиво, пока я спала. Я проснулась, но лиц разглядеть уже не успела, слышала лишь мальчишечий смех, когда они убегали. А на седьмой день я стояла у железнодорожных путей и твердила себе, что настало время умереть, однако в тот день поезда отменили из-за аварии на линии, и у меня пропал весь интерес и всякая решимость.
Когда я снова увидела своих друзей, смеявшихся и дурачившихся в нашем укромном месте в Уэстфилдсе, там, где мы все обычно тусовались, я уже потеряла счет времени. Я стояла на балконе и глядела на своих друзей внизу. Они тоже меня забыли. Я прислонилась к перилам и представила, как брошусь вниз, головой вперед, переворачиваясь в воздухе, как гимнаст, вот только не будет ни остановки, ни подскока внизу, а лишь белая плитка и кровь, кровь повсюду, и мои приятели, с визгом разбегающиеся в разные стороны от моего искореженного тела. Тут я поняла, что хотя и могла вообразить свою смерть во всех подробностях, почувствовать бьющий в лицо ветер и уходящую из-под ног опору, но решиться на это у меня не было сил.
Ради чего я жила?
Я увидела мертвую крысу, расплющенную на автостраде А-38 рядом с Маркитоном. Ее сбило что-то тяжелое и скоростное. Потому что крыса была маленькой, не было разбрызганных внутренностей и крови. Ее просто переехали: мех на месте, из-под него торчат лапки, нос повернут к обочине, сзади хвостик – словно ждущий выбивки ковер. Я считала желтые машины. Считала грузовики из Германии. Считала рефрижераторы. Я размышляла о том, как буду выглядеть расплющенной вот так, с головой плоской, как блин, а грузовики и фуры станут мчаться мимо. Я думала:
Вот.
Сейчас.
Самое время.
Теперь.
Сейчас я шагну вперед.
Вот.
Эта машина.
Эта фура.
Сейчас.
И я не шевельнулась.
На двадцать третий день одиночества я в центре города встретила маму.
Она гуляла с Грейс в огромной коляске, которую однажды мама с папой должны будут признать как кресло-каталку для растущего ребенка. Они покупали новые лампочки. Я держалась позади них, пока мама выбирала, медленно раздражая рассудительными расспросами прыщавого парнишку за прилавком.
– А какая у этой мощность? – спросила она, потому что всегда ревностно относилась к счетам за электричество. – У этой, кажется, слишком холодный свет, – приговаривала она. – У вас есть что-нибудь посимпатичнее?
Грейс терпеливо сидела посреди магазина, глядя на разноцветную лавовую лампу. Я встала рядом с ней, и при моем приближении она повернулась, издала негромкий звук и отвела взгляд, а несколько мгновений спустя я почувствовала прикосновение и обнаружила, что она держит меня за руку.
– Грейси, прекрати сейчас же! – выпалила мама, отводя ее ручку. – Извините, пожалуйста! – воскликнула она. – С моей дочкой иногда такое случается.
– Ничего страшного, – ответила я. – Все нормально.
Я стала ждать того, что, знала, должно было случиться. Что мама посмотрит на меня, улыбнется неуверенной улыбкой и спросит: «Я вас знаю?» или «Мы знакомы?». Что она почувствует странную, непривычную связь, велящую ей повернуться ко мне, стоящей у двери, и сказать: «Что-то в вас мне напоминает…» и пригласить меня на чай или спросить, как меня зовут, или произнести: «У меня была дочь, похожая на вас…», или… еще что-нибудь нафантазированное.
Но ничего этого она не сделала, хотя Грейс пристально глядела на меня, когда мама увозила ее.
Мгновение.
Стою у железнодорожных путей.
Поезд приближается, приближается, приближается.
Здесь.
Сейчас.
Шаг вперед.
Шагай же.
Прямо на рельсы.
Я закрываю глаза и вижу
проходящего мимо отца
цепляющуюся за мою ногу сестренку
идущую по пустыне маму.
Странно, как этот образ разросся во мне.
Я нарисовала портрет мамы до того, как волосы у нее поседели, как она коротко остригла их, чтобы выглядеть более профессионально, чтобы мужчины на работе относились к ней более серьезно.
Я одела ее в запыленное платье, возможно, вызванное в моем воображении «Звездными войнами» или, вероятно, каким-нибудь документальным фильмом на Би-би-си. Я дала ей посох, чтобы на него опираться, и бурдюк с водой – больше ничего. Ноги ее я оставила босыми, заскорузлыми, как камень, пока она шла, а потом я сидела, такая же одинокая, как она, на гребне бархана в нескольких километрах от нее, и смотрела на нее – просто смотрела – как она идет по пустыне моих мыслей, все приближаясь, пока не стало видно ее лицо, и тут я поняла, что это лицо – мое.
Я читала книжку о пустыне и о тех, кто по ней странствовал. Для кого-то, говорилось там, пустыня – это наказание, пытка, изгнание. Иудеи воздвигали истуканов ложным кумирам и не чтили Бога своего, и сорок лет скитались по пустыне, зажатые между Нилом и Галилейским морем. Когда османы уничтожали армян, они загоняли тысячи мужей, жен и детей в сирийские пески, где те и остались до сих пор белыми костями, выжженными солнцем и травленными песком, перекатываясь по ветру. Целые народы исчезали в пустынях, пустыни пожирали их целиком.
Томас Эдвард Лоуренс утратил и обрел себя во время перехода через Синайскую пустыню. Моисей и Иов, Конфуций на белом быке, направляющийся на запад. Мухаммед в пещере, где паук плел паутину. Иисус скитался, а сатана искушал его, и из песка появлялись пророки и видения, сорок дней и сорок ночей одиночества. В пустыне скитался пророк Илия, оттуда явился Иоанн Креститель, пищей которому служили акриды и дикий мед. И одиночество становилось не проклятием, но откровением.
Убийца, заключенный в одиночную камеру. Изгнанник, оторванный от тех, кого любит. Лорд Байрон на острове посреди моря. Робинзон Крузо, разговаривающий с животными, но в страхе бегущий от отпечатка ноги на песке. Марко Поло, объехавший весь свет. Галилео Галилей, глядящий, как сжигают его книги.
Мама, идущая по пустыне.
Своего рода паломница.
В одиночестве можно утратить или обрести себя, но в большинстве случаев происходит и то, и другое.
Я стояла у железнодорожных путей, пока мимо меня с ревом проносился поезд, чувствовала порывы ветра, хлещущие по лицу, видела размытые лица сонных пассажиров, направлявшихся домой, к друзьям, семьям, на работу, в здания, к любимым и знакомым, которые скажут: «Эй, да я же тебя помню!..» Я подумала о маме, идущей по пустыне, ощутила мир у себя за спиной и небо над головой и решила, что стану жить.
Я стану жить.
Глава 26 Полет до Стамбула занял немногим более полутора часов. Нож, угрожающий мне нож, мысли о ноже. Что делать бедной девушке?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:28
Я взяла себя в руки.
Дыхание, пульс, сознание, кровь.
К тому времени, когда мы начали снижаться, я полностью контролировала каждую частичку своего тела, установив обратную связь с каждым его сантиметром: мышцы расслаблены, колени не сжаты, руки наготове, пальцы непринужденно подогнуты.
В самолете Гоген не пытался со мной разговаривать, а сидел, выпрямившись в кресле, чуть прикрыв глаза, – бизнесмен в командировке, возможно, возвращающийся домой с отдыха турист. Размышлять на эту тему бесполезно, а делать выводы – лишь создавать себе проблемы.
Он оставался рядом со мной, когда самолет совершил посадку. Пассажиры вышли из салона, но мы остались. Стюардессы, стоящие у входа, взглянули на нас, потом тоже ушли. Кондиционеры выключены, двигатели умолкли, остались только мы.
– Сохраняйте спокойствие, – произнес он.
– Я спокойна.
Тут он на меня посмотрел, первый прямой взгляд более чем за час, внимательно и – несколько удивленно.
– Уай, – пробормотал он, – я действительно верю, что вы спокойны.
Звуки шагов по подогнанному к двери трапу. Двое мужчин – белые рубашки, черные брюки, солнцезащитные очки, темные волосы, разводы от пота на спинах. Они знали Гогена, он знал их. На первый взгляд они показались невооруженными, но когда трое мужчин хотят запугать женщину в пустом салоне самолета, оружие особо и не нужно.
Гоген поднялся с кресла, потянулся, размял шею и прогнулся назад.
– Идемте? – пригласил он.
Я последовала за ним.
На бетонке у трапа уже ждала машина с турецкими номерами, сидящим за рулем водителем и тихонько тикающим на жаре двигателем. Запах авиационного керосина, двое мужчин в желтой униформе, выгружающие багаж, подъезжающий к отсекам топливных баков заправщик. Казалось, никто не заметил небольшого зрелища, происходившего прямо у них на глазах. Я было подумала ринуться бежать, звать на помощь, но Гоген оставался рядом со мной, и это не сулило ничего хорошего. Рано или поздно ему захочется отлить, поесть, попить, поспать, позвонить жене, побыть минутку наедине с собой. Рано или поздно им придется все забыть.
Или не придется, а вот так умереть – просто глупо.
Я залезла в машину. Кто-то швырнул туда мой багаж, обозначенный бумажной лентой вокруг ручки, и начал в нем копаться. Он без особого внимания коснулся баночки с кремом для загара, но это ничего не значило. Всему свое время. Я начала терять интерес к бриллиантам. Какой смысл быть богатой, если не можешь тратить деньги?
Мы выехали через ворота в металлической ограде, окаймлявшей взлетно-посадочную полосу, не предъявляя никому никаких паспортов, и покатили по прямой дорожке, обсаженной низкорослыми деревцами, пока не достигли автострады. Над нами простиралось серо-желтое небо, подернутое жарким маревом. Таксисты вели себя просто убийственно, автобусы были переполнены, отовсюду слышался рев клаксонов, и стлался дымок от выхлопов. Мы направились в сторону города, затем свернули и начали петлять по промзоне, мимо зданий из некрашеного шлакобетона и складов, обнесенных изгородями из гофрированного металла. Я за всем внимательно следила, засекая положение солнца, считая километры и примечая дорожные знаки и прочие ориентиры.
Рекламные щиты: новейшее кухонное устройство для идеальной домохозяйки, идеальная одежда, идеальный автомобиль для идеальной семьи, фотография папы (за рулем), мамы (с ребенком на руках) и трех улыбающихся детишек (коим предназначено стать врачами и юристами) рядом с зализанными серебристыми контурами их только что купленной машины (Дорога – это Жизнь).
Идеальный: совершенный и правильный во всех отношениях. Без малейших недостатков.
Недостаток: ошибка, недочет, промах.
Совершить промах: заслужить порицание. Быть на перепутье.
Гоген следил за тем, как я внимательно за всем наблюдала, потом спросил:
– Вы раньше бывали в Турции?
– Конечно, – ответила я, не отводя взгляда от дороги. – И ела бараньи мозги.
– Я видел, как их подавали, но никогда не пробовал.
– Не надо шарахаться, когда их вам подносят. В этом городе заказанное блюдо вам по традиции показывают, прежде чем начать его готовить. Сырое мясо, сырая рыба, сырые мозги. Подобная практика отвратительна нашим вкусам к еде в пластиковой упаковке.
– А вы гурман?
Гурманство: культурный идеал кулинарного искусства; высокая кухня, тщательное приготовление и подача блюд, как правило дорогих, с редкими винами, даже если это экономически неуместно.
Гурман: человек с утонченным вкусом и страстью к высокой кухне.
– Я обожаю слизывать сахарную пудру с края десертной тарелки, – ответила я. – А еще вылизываю тарелку, если там остается вкусная подливка.
Он промолчал.
* * *
Промышленный цех в безлюднм месте.
Длинная бетонная стена, окружающая внутренний двор с утрамбованным желтым песком. Груда старых покрышек в углу двора. Из-под них выглядывает парочка тощих зевающих котят, не желающих покидать свое убежище.
Квадратное одноэтажное здание. Рулонные ворота, после поднятия которых внутрь может заехать грузовик. Металлические двери, высокие зарешеченные окна. Битое стекло, трава, пробивающаяся сквозь потрескавшиеся кирпичи, вытяжные вентиляторы, которые ничего не вытягивают.
Грязный и продавленный диван, некогда с обивкой с изображениями кувшинок, из-под которой лезет наружу желтая поролоновая набивка. Новенький лиловый чайник на небольшой подставке, несколько кружек со сбитыми краями, тоже расписанных цветами – вьющиеся лозы с перемежающимися ярко-зелеными вкраплениями и лиловыми бутонами.
Двери, которые можно запирать.
Ворота, которые можно охранять.
Очень непрезентабельная секретная база для людей из секретной службы.
Один из них сидел на «бобовом пуфе» у двери, второй – снаружи на бетонных ступенях, куря тонкую коричневую сигарку, дым и запах от которой проникали сквозь разбитые окна. Гоген взмахом руки указал мне на диван. Он открыл мой чемодан и лениво пробежался по его содержимому. Я ждала, сложив руки на груди. Продавленный посередине тюбик зубной пасты вызвал у него едва заметную гримаску отвращения в уголках губ. Он тщательнейшим образом изучил мой американский паспорт, а обнаружив на самом дне чемодана австралийский паспорт, засунутый в путеводитель по Оману, зашел так далеко, что позволил себе улыбнуться.
Он передал оба паспорта и мой бумажник одному из своих людей, который куда-то их унес. Я сложила суммы на счетах, которые вот-вот засветятся, и прибавила к ним имена, которые вот-вот раскроются. Получалось очень даже много. Какую часть моей цифровой жизни придется уничтожить, когда все это свершится?
Затем пришла женщина в платке с птицами, летящими по затянутому тучами небу, сняла у меня отпечатки пальцев, взяла образец волос и мазок эпителия изо рта, тем самым еще больше усугубив мое положение.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:55:48
– Во многих отношениях вы довольно беспечны и некомпетентны как воровка, – задумчиво произнес Гоген, когда женщина поместила образцы в капсулы и унесла их. – Как вам удавалось все это время оставаться в живых?
– У меня очень незапоминающееся лицо.
– Вы к себе несправедливы.
– Нет, – ответила я, скрестив ноги и руки. – Это не так.
Его пальцы прошлись по баночке с кремом для загара, и я осознала, насколько оборонительными и защитными сделались все мои движения, как сильно пальцы рук впились в локти, как сразу отяжелели ноги. Мне захотелось принять более расслабленную позу, но я не сделала этого, пока он находился так близко к бриллиантам.
Он отвернул крышку, заглянул внутрь, впился взглядом в мое лицо, чуть наклонив голову набок, о чем-то гадая.
Я выдержала его взгляд, позволив ему гадать дальше.
Выражение его лица не изменилось, глаза так и смотрели на меня, но он запустил пальцы в баночку, пошарил ими там и беззвучно вытащил ожерелье принцессы Шаммы, положив его, по-прежнему покрытое ванильного цвета кремом, на стоявший между нами стол.
Баночку он отложил в сторону.
Встал. Подошел к раковине из нержавеющей стали у стены с ящичками внизу и трубами, отходящими вбок по бетонной стене с выбоинами и редкими зелеными пятнами.
Вымыл руки.
Вернулся к своему стулу.
Сел.
Молчание.
– Я думаю, мне хотелось бы, чтобы меня сейчас же арестовали.
Молчание.
Гоген чуть поерзал на стуле, наклонился вперед, уперев локти в колени и сцепив пальцы над слегка расставленными ногами. Я заметила, как при наклоне во внутреннем кармане пиджака у него блеснула авторучка. Мне показалось глупым и показным шиком такому практичному человеку носить с собой подобную вещь.
Я сменила позу, поочередно двигая конечностями. Ступни на полу, руки на коленях.
– Мне кажется, вы должны вызвать полицию, – сказала я.
Молчание.
Я вслушивалась в молчание, во все слова внутри него.
Молчание.
Ощущение звуков вокруг тебя при полном молчании. Дорожный шум где-то вдали, капанье воды из крана, скрип ступеней снаружи, жужжание мухи, угодившей на синюю липучку в луче света. Мы ждали, пока не раздалось пение муэдзина, фальшивившего сквозь динамик, а через несколько минут вступил его конкурент, бравший ноты чуть правильнее, но находившийся чуть дальше и призывавший правоверных на молитву.
Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.
Свидетельствую, что Мухаммед есть посланец Аллаха.
Спешите молиться.
Спешите успешествовать.
Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Нет Бога, кроме Аллаха.
Тут Гоген произнес:
– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.
Я слышала эти слова, как будто они доносились из-под воды, замедленно и углубленно. Повернула голову, чтобы внимательнее посмотреть на него, ожидая, заговорит ли он снова, заключался ли какой-либо иной смысл, которого я не уловила в этих звуках.
– Вы принимали какие-либо предложения работать на Байрон-Четырнадцать?
Громче, четче, его голова поднимается.
Теперь моя очередь молчать. Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями, проложить тропу сквозь безвестность.
Он прервал мои мысли.
– Мисс Уай, обдумывание того, что вы должны или не должны говорить, не имеет при сложившихся обстоятельствах особого значения. Правда так или иначе откроется.
– Нам обоим есть что предложить, – ответила я. – Вам нужна информация, мне нужно выйти отсюда целой и невредимой.
– Вы ошибаетесь: о переговорах или торге речь не идет.
Я оглядела комнату. В ней остался лишь один из людей Гогена, жевавший резинку и, казалось, равнодушный ко всему происходящему. Снаружи людей будет больше, они охраняют подходы и подъезды, однако они уже забывают меня, незнакомцы, нежащиеся на солнышке.
Я встала, но Гоген не шевельнулся. Я зашла за спинку дивана, повернулась, двинулась в другую сторону. Я оглядывала комнату в поисках орудия: шариковой ручки, сигаретницы, пепельницы, мобильного телефона – чего угодно. У него где-то по-прежнему лежал нож. Туфли на мне были без каблуков, но вовсе не идеальные для быстрого побега.
– Я врунья, – наконец произнесла я. – Вру, когда напугана.
– Вы боитесь?
– Я спокойна, – ответила я. – Вы же сами видите. Можно внести предложение?
– Если хотите.
– По-моему, вы тоже врун, мистер Гоген, Мугурски или как вас там еще. Мне кажется, мы обхаживаем друг друга, вместо того чтобы поговорить начистоту. Бриллианты вас не интересуют.
Как же жалко теперь выглядели драгоценности, покрытые косметической слизью, стекающей на разделявший нас стол. Достойная драка из-за нескольких кусочков углерода.
– Разумеется, вам нужно вернуть их обратно в Дубай, чтобы ваш босс не выглядел полным идиотом. Честь семьи, деловая хватка и все такое. Но вам-то на самом деле все равно, так ведь? Не ваше это дело.
Губы его сжались, а затем снова расплылись в скупой улыбке.
– Нет, – тихо признался он. – Не совсем мое.
– Но вот Байрон-Четырнадцать не все равно?
– Как я уже сказал, Байрон-Четырнадцать – убийца, террорист. Файлообменная сеть не так уж непробиваема, как вам известно. Я знаю, что вы с ним контактировали, а теперь мне нужно знать, о чем вы говорили. Это Байрон нанял вас, чтобы вы похитили «Куколку»?
– Зачем бы ему это?
– Вот вы мне и расскажите.
Я медленно, но легко повернулась, пошла в другую сторону, остановилась у своего стула, но не села, подошла к стене, вернулась к стулу и остановилась.
– Рейна бин Бадр эль-Мустафи – вам знакомо это имя?
– Это молодая женщина, которая умерла. Я слышал о ней.
– Она приходилась двоюродной сестрой принцессе Шамме бин Бандар.
– Вот откуда я его слышал: о ее смерти упоминалось на брифинге.
– У нее было «Совершенство». – Легкое пожатие плечами, Гоген ждал продолжения. – Я выкрала «Куколку», потому что это было трудной задачей. А когда Рейна умерла, я украла алмаз еще и потому, что хотела кому-нибудь крепко насолить, и создатели «Совершенства» подошли для этого как нельзя лучше.
– Почему?
– У нее же было «Совершенство».
– Это вы уже говорили, но не «Совершенство» заставило ее покончить с собой.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»