– Нет, хотя я, разумеется, знаком с системой его функционирования.
Я снова прошлась туда-сюда, несколько шагов, опять остановилась и начала, тщательно подбирая слова:
– Мне кажется… – пробормотала я. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. По-моему, оно помогло ей умереть. Она была милая, мне она нравилась. Пусть даже она меня и не помнила. Я испытывала к ней… какую-то… привязанность, что ли. По-моему, я, возможно, склонна придавать подобным вещам куда большее значение, чем они имеют на самом деле, но все же, это мое мнение, так сказать, побочный эффект… всего? Какой антоним у слова «совершенный»?
Я взглянула на Гогена и не увидела на его лице ни малейшего признака того, что он чем-то проникся или что-то понял, так что закрыла рот и продолжила мерить комнату шагами.
Через некоторое время, чуть поерзав на стуле и слегка вздохнув, Гоген предпринял следующую попытку:
– А этот Байрон…
– Хотел узнать, есть ли у меня «Совершенство». Почему вы так заинтересовались, мистер Гоген?
– Что еще хотел этот Байрон?
– Предупредить меня насчет вас.
– А еще?
– Это все. У меня такое чувство, что вы, ребята, обожаете друг друга подставлять и накалывать, и меня это очень забавляет.
– Мне нужно, чтобы вы связались с Байроном.
– Зачем?
– Чтобы попросить о встрече.
– Вот вы и попросите о встрече.
– Думаю, Байрон не станет со мной разговаривать.
– Выходит, вы хотите сделать меня своей «шестеркой»? По-моему, среди воров этот статус не пользуется почетом и уважением, мистер Гоген, но даже по моим стандартам это ниже плинтуса.
– Да, – задумчиво протянул он, хороший человек в грязном мире. – Думаю, наверное, так оно и есть.
Я снова принялась расхаживать по комнате, раздумывая на ходу. Ходьба помогала размышлять, теперь остались лишь мысли без слов, но слова зарождались, а мысли множились.
Я взглянула на Гогена, наблюдавшего за мной с пластикового стула с изогнутой спинкой.
Поглядела на мужчину, сидевшего в углу на «бобовом пуфе», и сказала:
– Мне нужен ноутбук и чашка кофе, если можно.
Гоген улыбнулся.
Глава 27 Не обязательно доставать оружие, чтобы кого-то напугать.
Страх нарастает, когда множатся вопросы, на которые нет ответов. Как далеко сможет зайти Гоген, какие средства есть в его распоряжении, убьет ли он меня, когда все это закончится?
Мне принесли ноутбук и чашку дрянного кофе.
Они уже подключили «луковую маршрутизацию», так что оказалось легко вернуться в чат-комнату, где любил тусоваться Byron14.
Однако его там не оказалось.
– Подождем, – сказал Гоген, присаживаясь на диван рядом со мной. – Подождем этого Байрона.
Мы стали ждать.
Час, потом еще час.
Гоген смотрел на дисплей.
– А здесь пасьянс установлен? – спросила я.
– Мы ждем, – ответил он.
Мы продолжили ожидание.
Я считала кирпичи в стене.
Шаги до двери.
Линии у себя на ладони.
Мы ждали.
Муэдзины продолжали взывать с минаретов: Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.
Крем для загара на бриллиантах уже высох, и Лина нашла бы совершенно неприемлемым, что столь драгоценная вещь небрежно валяется между пепельницей и журналом о сноубординге почти годичной давности.
Я считала вещи в комнате, которые смогли бы служить орудиями, тяжелые, твердые, которые могли проткнуть кожу.
Считала укрытия и нашла лишь одно более-менее подходящее.
Через какое-то время я спросила просто так, чтобы не сидеть в тишине:
– А у вас с этим Байроном личные счеты?
Гоген хлестнул меня взглядом, быстрым и жестким, прежде чем отвести глаза.
Я пожала плечами, улыбнулась неизвестно чему и продолжила:
– Мне так показалось. А ваш босс знает, что вы тут ведете вендетту?
– Мой босс хочет увидеть этого Байрона закатанным в бетон, – беззлобно ответил он. – Мои взгляды несколько отличаются.
– Вы возьметесь за меня, если этот Байрон не выйдет на связь?
– Да. Вы похитили бриллианты, унизили моего работодателя, намеренно, как казалось. Таким образом превратились для меня в проблему. Для Байрона имело смысл связаться с вами именно по этой причине.
– Байрон ввязался в это дело из-за «Совершенства»?
– А вы как думаете?
Я пожала плечами и снова переключила внимание на ожидавший дисплей.
Клонившееся к закату солнце отбрасывало на потолок медленно ползущие оранжево-розовые линии.
Мужчина, сидевший на «бобовом пуфе», поднялся и вышел из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.
Я осталась один на один с Гогеном.
Я поглядела на него, и он, казалось, не замечал моего внимательного взгляда, сосредоточившись на дисплее ноутбука.
– Вот, – сказала я, потянувшись рукой к ноутбуку.
Он резко схватил меня за запястье и сильно сжал его. Я напустила на себя выражение уязвленного изумления.
– Я не собираюсь ничего ломать.
– А что вы собираетесь делать?
– Проверить, возможно, Байрон в другом чате.
– А почему вы об этом раньше даже не обмолвились?
– Потому что вы урод с ножом? – предположила я. – Что плохого я могу сделать?
Гоген медленно отпустил мою руку. Я взяла ноутбук и положила его на колени. Он наклонился, стоя сзади, чтобы наблюдать за моими действиями. Я открыла еще несколько окон, проверила еще несколько чатов, ничего предосудительного. Как долго охранник находится вне комнаты? Достаточно долго, чтобы забыть вернуться. Меня он может забыть, но вот свои обязанности, да еще так быстро – вряд ли.
Я потянулась за чашкой с кофе, уже третьей за день, и слишком сильно ее толкнула. Кофе разлился по столу, намочив журнал о сноубординге, коричневая жидкость смешалась с кремом для загара. Взгляд Гогена метнулся туда, он чуть раздраженно вздохнул, и в этот момент я, собрав все силы, ударила его ноутбуком по черепу. Он повалился назад, все еще в сознании, и я ударила его снова, прямо по лбу, и опять, по переносице между глаз. Пластиковый корпус треснул, дисплей почернел, и я треснула Гогена еще раз, чтобы уж наверняка, задушив в себе рвавшийся крик, подавившись собственным дыханием, сглотнув звериное рычание в глотке. Он рухнул на диван, кровь заливала ему глаза, а я схватила ноутбук и рванулась в другой конец комнаты, хрипло и торопливо дыша. Я открыла ящики под раковиной: два с полочками были намертво привинчены, но оставался еще один побольше, где когда-то стояло кухонное ведро или емкости с отбеливателем. Я свернулась калачиком, голова к коленям, руки к голеням, сжав тело так, что стало трудно дышать – меньше кошки, меньше паука, – прикрыла дверцу кончиками пальцев и стала ждать в темноте.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:21
Мое дыхание вызывало ураганы, пробуждало медведей от долгой спячки.
Вращались небесные сферы и рушились горы, а я дышала.
Тишина во всем цехе.
Открывается дверь. Каким одиноким показался этот звук, когда я не смогла увидеть толкнувшего ее человека.
Крики, топанье ног по бетону.
Босс, босс, помогите, помогите!
Еще шаги, еще люди.
Суматоха среди суетящихся людей. Стоны Гогена, шарканье ног, грохот где-то наверху, аптечку первой помощи вынимают из ящика над неиспользующейся раковиной, движущиеся ноги в тонкой полоске света, пробивающейся сквозь дверь шкафчика.
Босс, что случилось, что случилось?
Шаги по полу, надо мной, прямо надо мной, открываются краны.
Голос Гогена, слишком слабый, чтобы расслышать, что он говорит.
Рождаются цивилизации и гибнут галактики, но прошло ли достаточно времени?
Редкие капли на моем правом плече, подтекающая труба из раковины наверху. Я чувствую, как каждая капелька стекает по коже, словно первая река по высохшим камням. Кран закрывается.
Открывается ящик рядом со мной. Я задерживаю дыхание и жду, что кто-то тоже его задержит, но нет. Они вытаскивают какую-то ткань, возможно, салфетки или кухонные полотенца, чтобы перевязать окровавленную голову босса.
– Что случилось? – спрашивает женщина, бравшая у меня отпечатки пальцев.
– Не знаю, – отвечает Гоген, а затем, о это благословенное «затем», произносит священные слова, в звуках которых рождаются богини: – Не помню.
Я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы, и меня всю трясет. Я с силой впиваюсь зубами в запястье, чтобы подавить стон или вскрик, помни, помни, песок у меня под ногами, солнце над головой, линии на коже, я теперь, я Хоуп, дыхание, надежды, теперь и…
Слова отлетают от меня.
Я сдвигаю сознание в пальцы ног.
Я – мои пальцы ног.
От этого усилия у меня болит голова, но дрожь унимается.
Деревья растут, возводятся пирамиды, цветы сохнут и вянут на корню, вдовы Ашшура громко стенают.
Я – дерево шкафа, что давит мне на спину.
Я – тьма.
В окружающей меня комнате люди пытаются понять смысл происшедшего.
Видят на столе бриллианты, покрытые липкой грязью.
Видят кровь на полу.
Мне интересно, какую ложь они придумывают, чтобы оправдать эту картину?
Чемодан на столе, женская одежда. Они явно нашли багаж воровки, но не саму воровку. Да, теперь они сосредотачиваются, они вспоминают, что встречали приземлявшийся самолет, но место рядом с Гогеном оказалось пустым, птичка упорхнула. Они помнят, как ехали по улицам города, обыскивали багаж воровки и обнаружили бриллианты.
А теперь?
Кто-то подкрался к Гогену сзади и ударил его по голове с явным намерением их ограбить. Да, именно это скорее всего и произошло. Но как вор проник внутрь? Как он выбрался наружу? Почему бриллианты остались нетронутыми?
Напрягаются умы, силясь понять и осознать происшедшее, и уверенность начинает давать трещину.
Когда уверенность бессильна, на сцену выходит обыденность.
Обыскать здание, осмотреть близлежащие улицы!
Я – дерево.
Я – тьма.
– Вы видели того, кто на вас напал? – спрашивает мужчина.
– Нет, – ответил Гоген. – Не видел.
Его люди обыскали здание, но не самым тщательным образом, ничего не увидев, здесь ничего, просто какие-то старые трубы, сломанные ящики, вор давно исчез.
Звук шагов по бетону, у меня над головой открывают кран.
Я – вода.
Машины подъезжают и отъезжают.
У меня покалывает ноги, и мне хочется смеяться, судорога в спине, и хочется плакать.
Я – мои позвонки. Я равнодушна к боли.
И потихоньку все забывают.
Они не забывают, что на Гогена напали, – это кровавая реальность, которую нельзя сбросить со счетов. Также они не забывают бриллианты, изъятые у меня паспорта, кредитные карточки на мое имя. Они могут также вспомнить мои отпечатки пальцев, но, возможно, у них в головах это отпечатки, снятые с моего багажа, образцы ДНК с моей одежды, подробности расплываются, воображение заполняет пробелы.
По-моему, свет снаружи совсем угас, но это может оказаться игрой моего воображения, когда глаза адаптируются к темноте. Я как-то читала научную статью о людях, помещенных на сорок восемь часов в полную и безмолвную темноту: не проходило и нескольких минут, как у них начинались галлюцинации.
Я – «гусиная кожа».
Я – сплав из плоти. Мои руки – это мои ноги, мои ноги – это моя грудь, моя голова – это моя шея, моя шея – это мои колени. Сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь снова пошевелиться.
Почему эти люди не находят меня.
Потому что не ищут.
Громкие шаги в цеху.
С треском захлопывающаяся дверь.
Звук отъезжающей машины.
Я жду.
Жду.
В мои чувства проникает запах, сначала столь слабый, что едва его чувствуешь, игры разума, проявления моей собственной инерции: подгоревший гренок.
Я жду.
Запах усиливается.
Похоже на бензин.
Наступает момент, когда разум твердит, что этого быть не может, а более опытное подсознание в ответ парирует грубым: «Да к черту все эти раздумья, конечно же, еще как может».
Конечно же, этот проклятый цех горит.
Я ударом открываю дверцу ящичка и вываливаюсь на пол. Меньший из очагов огня занялся на диване, подстегнутый канистрой бензина, но он быстро разрастается. Большая, куда более опасная угроза, исходит из дальнего угла здания, где вспыхнуло неизвестное топливо, и огонь уже подобрался к потолку, а дым заполнил верхнюю часть помещения. Присев на корточки у раковины, я обливаюсь водой, мочу руки до плеч, подставляю голову под кран, закрываю лицо рукавом и ползу на четвереньках по полу под пеленой дыма, доползаю до двери, толкаю ее и обнаруживаю, что она заперта.
Когда я встаю, от дыма у меня из глаз брызжут слезы.
Я наваливаюсь плечом на дверь, бьюсь об нее изо всех сил, но она не поддается, и мне нечем дышать.
Я снова падаю на четвереньки и жадно хватаю ртом воздух. От моей грязной одежды валит пар.
Я ищу другой выход, но смотреть становится все труднее.
Как вести себя при пожаре, что я запомнила из тех уроков?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:37
намочить одежду, намочить лицо
замотать рот тканью
смертность от отравления вдыхаемым дымом – пятьдесят – восемьдесят процентов
Причины смерти
респираторная травма
отравление
термическое поражение легких
Я ощупываю дверные петли, пробегаюсь пальцами по замку, сосредоточиваюсь.
отравление угарным газом
угарный газ связывается с гемоглобином крови, придавая ей ярко-красный цвет
Два замка, один из них – довольно простенький врезной, с которым бы я справилась, будь у меня вилка и немного времени, второй – мощный, нужен нож или металлическая полоса, чтобы получить хоть какой-то рычаг
в отличие от кислорода, угарный газ не расщепляется в гемоглобине, а продолжает циркулировать вместе с ним
лечение отравления угарным газом и вдыхания продуктов горения: чистый кислород с карбогеном
Ничего не вижу, черный дым повсюду отражает свет от огня
кислородное отравление: слишком большое количество кислорода в тканях организма
поражение центральной нервной системы
поражение сетчатки глаза
поражение дыхательных путей и легких, возникающее как серьезная проблема лишь в гипобарических камерах
или под водой
или в условиях повышенного давления
Мои пальцы сползают с замка.
я –
огонь
я –
мои пальцы
я –
ползу
Взбираюсь на стол подальше от огня, у самого дальнего от пламени окна, выбиваю остатки стекла
глаза закрыты
дыши
дым вырывается наружу
мое лицо
моя кожа
не могу открыть глаза, сплошная тьма
прохладный воздух
горячий дым
дыши
у меня горят волоски в носу. Я чувствую, как воздух жжет глотку.
я –
дыхание
я –
огонь
я –
тьма
Тьма – это я.
Глава 28 Я вижу сон, и снится мне фантазия вроде бы о Паркере.
Это явная фантазия, поскольку я не могу решительно ничего о нем вспомнить. Что я действительно знаю об этом человеке из штата Мэн?
Та я, которая с ним встречалась, записала некоторые свои впечатления, когда мы с ним ели оладьи и запивали их кофе в кафе неподалеку от Седьмой авеню.
Паркер: кто он?
На удивление забавный, разговорчивый (он болтает, потому что альтернатива – это молчание), до умопомрачения обожает музыку, приветлив к незнакомым людям. Сегодня я видела, как он полчаса трепался с бездомным из Бронкса, донимал официантку по поводу того, откуда берет начало ее татуировка, показывал фокусы с монетками парочке восторженных пятилетних близнецов в метро, забавляя детей, пока их мамаша успокаивала третьего – оравшего, почти грудного ребенка. Любит покрасоваться. Страшен в своей ненависти к новостям о происходящем в Штатах, равнодушен к политике.
На него накатывает меланхолия, иногда он смеется слишком громко и даже визгливо. Его мнения часто перерастают в непоколебимую уверенность – он упрямо настаивает, что «Повесть о Гэндзи» была написана во время Реставрации Кэмму, и дуется, едва не дымится целых десять минут после того, как я доказываю, что он ошибается. Завидует знаменитостям чуть ли не до отвращения, тогда в его словах сквозит горечь. «Они же просто люди, – заявляет он, – обычные люди». Однако его познания о том, кто что сказал и кого видели на какой вечеринке – просто энциклопедические.
Эрудит на грани одержимости. А я такая же? Я не могла удержаться, чтобы не смерить себя по нему, единственной равноценности, когда-либо мне встречавшейся. Он постоянно роется в телефоне, постоянно проверяет мир вокруг себя. Мы заказываем оладьи, а он разыскивает историю кленового сиропа.
Нанабозо, произносит он. Бог-ловкач древних людей, которому иногда приписывают изобретение и дарование кленового сиропа. Во время Сладкой луны, первого весеннего полнолуния, северные племена праздновали пришествие тепла ударами по деревьям, собирая сок до тех пор, пока от повышения температуры в лесах живица не теряла сладость и становилась противной на вкус.
«Как много культур, – задумчиво произносит он, – столь разделенных в пространстве, имеют богов, которые обожают шутки шутить».
Еще письма и прочие памятные вещицы. Меню из закусочной, где мы ели оладьи, – я помню, что слопала их столько, что у меня живот разболелся. Обычно я себе подобного не позволяю, и теперь, когда думаю об этом, мне кажется, что, возможно, вполне логично, что некий субъект, которого я не помню, тоже был там, поощряя мое обжорство.
Записка, и я вспоминаю, как нашла ее у себя в кармане, когда вошла в свою квартиру в центре города и просто стояла в коридоре, с удивлением глазея на нее.
Сегодня ты встретила кого-то вроде себя. Ты не можешь его вспомнить, но вот его фотка. У него точно такая же записка, и вы должны снова встретиться в десять утра в Бруклинском ботаническом саду.
В ту ночь я спала всего ничего, а наутро отправилась в Бруклинский ботанический сад на встречу с кем-то, кого раньше никогда не видела. А вот письмо, рассказывающее о той встрече, вместе с кружкой, на которой изображен распустившийся цветок вишни. Я, похоже, помнила, что покупала кружку, но потом, после тщательного копания в памяти, уверенности в этом у меня поубавилось.
Мы встретились в десять утра. Он подошел ко мне, явно нервничавший мужчина с серовато-русыми волосами, которого я раньше никогда не видела. У него в телефоне была моя фотография – я широко улыбалась в объектив, подняв вверх большие пальцы. Его лицо красовалось на краю кадра.
– Привет, – сказал он, натянуто протягивая мне руку. – Я получил записку от самого себя, где говорилось, что я должен прийти сюда, чтобы встретиться с кем-то, о ком я не помню, что мы когда-либо виделись.
– Привет, – ответила я. – Я получила то же самое.
Он вытаращил глаза от страха и восторга, а потом он говорит, говорит и говорит, не останавливаясь, почти что час, а может, и два. Ему интересно знать, как долго мы вот таким образом встречаемся, сделались ли мы уже лучшими друзьями, рассказывает мне о своей жизни – разве он о ней еще не рассказывал? – хочет узнать все обо мне: как я живу, что ем, как сохраняю себя в здравом рассудке.
Я рассказываю ему о способной на многое прослойке общества, экспресс-знакомствах, пересчете карт в казино и ненадолго изумляюсь, когда он отвечает:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:52
– Я хожу к проституткам, это куда легче. Как только найдешь одну-двух, которые тебе нравятся, о которых ты знаешь, что с ними тебе будет хорошо, тогда все становится лучше и гораздо честнее. В том смысле, что честнее для нас обоих, чем пытаться снять кого-то в баре.
Возможно, он и прав. У меня это не вызывает никаких эмоций. Я осторожно признаюсь, что иногда подворовываю по мелочам и вытаскиваю у него бумажник, когда он отвлекается на семейную перебранку по ту сторону клумбы с розами. На это он реагирует удивленным восклицанием и, наконец, признается:
– А я просто граблю людей.
Вот тогда-то он и показывает мне пистолет, маленький и черный, спрятанный в кобуре у него под мышкой.
– Все нормально! – восклицает он, видя выражение ужаса у меня на лице. – Никто никогда не помнит, что его ограбили, люди думают, что потеряли бумажник или что-то в этом роде.
– А ты кого-нибудь убивал?
– Господи, да нет же!
И вот теперь мне становится интересно: верю я ему или нет?
У меня нет о нем таких воспоминаний, из которых можно построить модель его правдивых и лживых высказываний, однако почти так же, как я нахожу логичным ходить за сексом к проституткам, я понимаю, как кому-то в нашем положении может представляться легким добывать жизненные блага с помощью пистолета. Наверное, я слишком много читала. Мне нужно так же тщательно разобраться в себе, как я пытаюсь разобраться в нем, чтобы вынести подобное суждение. И все же в этом у меня нет иных ресурсов, кроме этих его слов, по которым Паркера можно запомнить. Мне кажется, я должна их записать: вот это я чувствую, а вот это имеющиеся у меня вопросы. Запомнить их.
Он забавный, и от этого я смеюсь. Когда я в последний раз смеялась искренне и от души?
– Смеяться просто необходимо, – говорит он. – Это лучшее, что ты можешь сделать для укрепления здоровья.
Вечером мы идем смотреть стендап-комиков, и после первых не очень-то впечатляющих пятнадцати минут я понимаю, что хохочу так, что у меня лицо болит.
Я запомнила тот вечер. Я была одна и, оглядываясь назад, все гадала, кто же надоумил меня пойти в тот клуб: он не в моем вкусе. Я попыталась вспомнить, кто сидел рядом со мной, и видела пустоту. Однако мы, наверное, все время держались за руки, чтобы не забыть. Еще записки – всего их шесть, и все написаны по одному образцу.
Сегодня ты провела день с кем-то, кого не можешь вспомнить. Ты согласилась встретиться с ним снова в десять утра на пароме в сторону Кони-Айленда.
…на Центральном вокзале
…в Метрополитен-музее
…на Таймс-сквер
Коллекция фотографий и памятных вещиц множится. Я помню, что на той неделе дважды ходила в театр. В первый раз – на пьесу о какой-то неблагополучной ирландской семье, нагнавшей на меня жуткую скуку. Во второй раз – на постановку «Кориолана», где действующие лица – кто больше, кто меньше – оказывались то облиты водой, то вымазаны кровью, то осыпаны овощной ботвой, то перепачканы краской, то страдали от боли. Когда в финале заляпанные алым актеры выходили на поклоны, публика восторженно аплодировала, и я тоже, а вот аплодировал ли кто-нибудь рядом со мной? Сидел ли в соседнем кресле мужчина, у которого вызвало ликование это повествование о честолюбивых матерях и жаждущих возмездия вождях?
Не помню.
Фотографии: он и я, улыбающиеся, на пороге театра. Корешки билетов, меню, салфетки с почеркушками – у него талант карикатуриста. Вот я, со слишком большим носом, с выпученными глазами, которые вот-вот вылезут из орбит, с волосами, вздыбленными вверх, будто сахарная вата, с маленьким округлым телом. Я набросала ответ – вытянутая тощая фигура, едва похожая на человеческую, машущая в углу. В конце каждого дня – письмо, аккуратно написанное мной тогдашней мне сегодняшней.
Сегодня мы занялись сексом. Это казалось тем, что нам надо бы сделать. Было чудесно. Сейчас он сидит на кровати и пишет письмо себе, объясняя, как прошел день, и все, что в течение его произошло, прежде чем мы забудем. Уже четыре часа ночи, и мне просто хочется спать. Трудно подбирать нужные слова, и я очень боюсь отложить ручку, закрыть глаза и убить все, чем был сегодняшний день.
Стали бы мы друзьями или возлюбленными, не будь мы теми, кто есть на самом деле? Два астматика встречаются в одной комнате, и останутся ли они вместе просто потому, что они астматики? Нравится ли мне Паркер? Нравится ли он мне?
Адрес электронной почты, номер телефона. Незнакомым почерком: на всякий случай. Потом моей рукой:
Адрес кого-то, кого ты не можешь запомнить, на случай, если он тебе понадобится.
На седьмой день – записка на листке с логотипом гостиницы:
Сегодня мы договорились больше не видеться друг с другом.
Вот и все.
А на самом дне коробки – письмо, написанное чьим-то чужим почерком, в котором говорилось:
Дорогая Хоуп!
Меня зовут Паркер. Надеюсь, у тебя уже есть письма обо мне, которые ты хранишь так же, как я храню фотографии и письма о тебе. Надеюсь, ты отзываешься обо мне хорошо. Я не знаю тебя – сегодня первый день, когда мы встретились – но из фотографий и писем я понимаю, что раньше мы встречались много раз. Мне кажется, что те, прежние дни, были просто восхитительны, но в них я не могу вспомнить тебя. Мне хотелось написать тебе, прежде чем мы расстанемся, чтобы у тебя в руках осталось от меня что-то материальное, что ты сможешь вспомнить, когда я исчезну.
Каким глупым, наверное, кажется то, что я хочу рассказать тебе о тебе же. Я знаю, что знал тебя, и все же не смогу тебя узнать. Мне очень страшно от того, что ты обо мне знаешь, что ты могла записать. Я мог бы выложить тебе содержание своих писем и моих размышлений о том, что было между нами… но это окажутся лишь слова, описывающие другие слова, и мне это представляется несправедливым.
Ты сказала одну вещь, когда мы договорились идти каждый своей дорогой, которую я отчаянно пытаюсь вспомнить. Знаешь, я записал ее здесь, записал ее у себя на руке, записал у себя в дневнике и запишу у себя в телефоне – я ее вспомню, потому что мне кажется, что это то, как ты живешь. Ты сказала, что, поскольку прошлое исчезает вместе с памятью, все, чем мы можем жить – это сейчас. Воспоминание есть оглядывание назад, а в прошлом мы не существуем, разве что здесь, в этих письмах и фотографиях. Даже прочтение этих строк не есть акт воспоминания, поскольку я пишу сейчас. Я удерживаю твой образ сейчас. Я перечитываю эти слова сейчас. Я смотрю на тебя сейчас. Я закрываю глаза сейчас. Я существую лишь сейчас. Только мои мысли в настоящий момент являются призмой, через которую преломляется все остальное, и даже прошлое, даже воспоминания всплывают лишь сейчас. Мы существуем в настоящем времени, и даже наше будущее станет днем в прошлом, а прошлое будет забыто, так что остается лишь сейчас. Поэтому главное – не надежда на грядущее и не сожаление о минувшем, но данное действие в данный момент, эти события, это сейчас.
Беларусь
:)23.03.2018 12:56:54
:) отлично!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:56:55
что это было?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:57:06
Хоуп, я прожил непростую жизнь. Может ли нечто забытое изменить человека?
Надеюсь, что может. Надеюсь ради надежды в надежде на Хоуп.
Не знаю, как закончить это письмо. Надо ли сказать, что я люблю тебя? По-моему, это будет неверно. Мне думается, что это неуместно, так что оставлю его
С самыми наилучшими пожеланиями,
Единственный и неповторимый Паркер. Я сохранила письмо вместе со всем остальным.
Теперь я не могу вспомнить Паркера. Я не помню его лица, его прикосновений, его тела, его слов, его дел, наших дней.
Но есть у меня одна мысль, за которую я цепляюсь в настоящее время: в конце недели, которую мы провели вместе, у меня появился и развился вкус к комедии.
Он забыт, но я изменилась.
У меня нет слов, чтобы выразить, насколько это чудесно.
Глава 29 Некоторые фантазируют на тему того, как их спасают пожарные.
Фантазия, очевидно, включает мускулистых мужчин с вымазанными сажей потными лицами, браво продирающихся сквозь пламя, не смеющее коснуться их, обутых в тяжелые сапоги. Они подхватывают с пола недвижимую жертву и несут ее на плече; грудь у нее вздымается, волосы развеваются вокруг на удивление не пострадавшего лица, и спаситель доставляет ее в безопасное место, залитое лунным светом.
Пережив спасение пожарной службой Стамбула, я берусь утверждать, что все это совсем не так.
Наглотавшись дыма, я потеряла сознание. Очнулась я, охваченная болью, на каталке в машине «Скорой помощи» и увидела, как женщина с лицом, напоминающим гниющую картофелину, срезает с моих ног брюки. Я попыталась заговорить, но легкие жгло нестерпимым пламенем. Я попыталась шевельнуться, но мои иссиня-бледные руки бессильно болтались, как плети. Другая женщина, помоложе, с накрашенными черно-коричневой помадой губами и густым слоем теней вокруг глаз, наклонилась ко мне и спросила по-турецки, на языке, который я с трудом понимаю:
– Вы меня слышите, мэм?
Она дала мне воды. Вода обжигала, и мне захотелось еще.
– Мэм, вы можете назвать ваше имя?
– Хоуп, – ответила я, прежде чем вспомнила, что надо врать. – Меня зовут Хоуп.
Женщина постарше продолжала срезать с меня одежду, совершенно не обращая внимания на происходившее вокруг. Двери «Скорой» были открыты, и я слышала, как все еще бушевал огонь, видела отблески пламени на гудронном покрытии дороги, слышала крики суетившихся людей и грохот рушившихся перекрытий. Кто вызвал сюда пожарных? Скорее всего я никогда об этом не узнаю: какой-то безымянный незнакомец, спасший мне жизнь.
– Вы испытываете…
Далее последовала серия слов по-турецки, которые я не поняла, но которые сопровождались жестами, возможно, указывавшими на места, где я могла чувствовать боль. Я таращилась на нее непонимающим взглядом, чувствовала на зубах сажу, ощущала, как воздух рвался через мой внезапно очистившийся нос, мгновенно обожженный изнутри. Я покачала головой, и молодая врач смущенно улыбнулась, пытаясь найти другие слова на более легком языке.
С резким треском пожилая удалила остатки моей штанины, разорвав ее по шву. Тело оказалось на удивление нетронутым ожогами, за исключением кусочка на тыльной части икры, хотя я не смогла припомнить, как повредила ее.
Молодая прослушала сердце, легкие, измерила давление и наложила на лицо маску. Я очень мало что поняла из последовавшего разговора, в котором молодая проявляла неуверенность, а пожилая – незаинтересованность, пока, наконец, та, что постарше, не поглядела на меня и не рявкнула на строгом и жестком английском:
– Тошнит? Перед глазами плывет? Да?
– Да.
– Больница, мы поедем в больницу. Есть семья, друзья?
– Нет.
– Посольству сообщать?
– А это обязательно?
Она уставилась на меня, как на слабоумную, затем отвернулась.
– Мы едем в больницу, – еще раз рявкнула она и, немного подумав, заключила: – Вы в порядке. Почти в полном.
В больнице меня поместили в отсек, огороженный небесно-голубыми занавесями. Медсестра подключила меня к кардиомонитору, снова измерила мне давление, поставила на палец датчик кислородного монитора. Пока она всем этим занималась, появился врач и прослушал мои легкие, потом выслушал врачей со «Скорой», обследовал глаза с миниатюрным фонариком, изучил цифры на дисплее, осмотрел ожог на тыльной стороне ноги, потом еще один, на левой ключице, и еще – на внутренней стороне левой руки, поцокал языком, затем улыбнулся мне и повторил слова пожилого врача:
– Вы в порядке! Почти в полном.
Потом повернулся к врачу-ассистентке, девушке в сером платке, куколке с раскрашенным личиком, отдал ей распоряжения и торжественно удалился. Девушка повернулась ко мне и сказала на безукоризненном английском:
– Мэм, у вас ожоги средней степени и отравление продуктами горения. Мы поставим вам ингаляторную маску и подержим до утра под наблюдением. У вас есть медицинская страховка?
– Да, – прохрипела я.
– Это хорошо. Я составлю для вас полный эпикриз, который вам понадобится при обращении в компанию.
С этими словами она также удалилась.
Я пробыла в больнице до тех пор, пока не кончилась первая доза препарата в ингаляторной маске. Никто не пришел проверить мое состояние, кроме ночной санитарки, спрашивавшей, не хочет ли кто чаю. Она привыкла видеть незнакомые лица, и мое присутствие ее не удивило.
После пяти часов, проведенных мной на больничной койке, сестра отодвинула занавеси и удивилась, увидев меня. Она посмотрела на мою карту, потом на мое лицо, неловко улыбнулась и ушла. Несколько минут спустя появилась старшая сестра, проделала те же манипуляции, улыбнулась так же неуверенно, как ее коллега, повернулась ко мне спиной и воскликнула голосом, разнесшимся по всему отделению:
– Кто принимал эту больную, а?!
Я раздумывала, не попытаться ли зарядить еще одну дозу гепарина в ингаляторную маску, чтобы раздуть историю со своими ожогами, но больница уже забыла обо мне. Иногда лишь бумажная волокита поддерживает в тебе жизнь – а без нее даже люди с запоминающимися лицами могут умереть от чужой забывчивости.
В рваной одежде, завернувшись в заляпанный пятнами от чайной заварки халат, я тащилась по сонным коридорам больницы, пока не наткнулась на отделение со стационарными больными, где дежурная сестра спала, а свет был притушен. У лежавшей на боку женщины с перевязанной головой, подложившей руки под щеку, словно ребенок, я утащила пару брюк и какие-то довольно великоватые мне туфли. У древней старухи с прилепленными к ноздрям и углу рта трубками я украла семьсот лир в различных купюрах. Я переоделась в туалете, села на пол и тряслась, пока накатывавшие волны тошноты сотрясали мир у меня под ногами. Я глотнула воды, и мне стало лучше. Глотнула еще и чуть не подавилась. Я скорчилась над унитазом, натужно кашляя и ловя ртом воздух.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:57:31
Когда я смогла встать, то вымыла голову холодной водой из-под крана, откинула волосы с лица назад и терла себя бумажными полотенцами, пока глаза не покраснели, а кожу не начало жечь. В раковину после моей помывки стекала серая вода. Я прошаркала ногами в огромных туфлях, открыла дверь и вышла в коридор.
Никто не крикнул. Никто не назвал меня по имени.
С минаретов звучали утренние молитвы.
Я позволила их звукам наполнить меня и унести прочь.
Глава 30 Ни кредитной карточки, ни паспорта.
Меня не пустили бы на порог ни одной уважающей себя гостиницы, но у таксиста оказался приятель в районе Зейтинбурну, знавший одно местечко, которое держала его теща. Это был четырехэтажный дом, и семейство владело им семьдесят два года. Теперь он превратился в прибежище для обездоленных: мигрантов-рабочих, нелегально проникших в страну, недавно вышедших из тюрьмы заключенных, выброшенных на улицу даже без жалкой сотни лир, которым некуда идти. Сбежавших от мужей жен, мужей, выгнанных сварливыми и визгливыми женами. Матрас на полу стоил двадцать лир, сорок – место на нижнем ярусе трехэтажных нар.
Голос хозяйки пискливо завывал, словно комар. Она вцепилась мне в руку, когда показывала мне мою комнатенку, все время жужжа и жужжа на жутком английском:
– Малышка, милашка, потеряла паспорт, потеряла друзей, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь, не обижу.
Она дала мне чаю в треснутом стакане в форме тюльпана, толстый ломоть ржаного хлеба с ложечкой варенья на самом краю.
– Милашка, – не унималась она, когда я осторожно откусила несколько маленьких кусочков. – Так тяжело быть одной.
Когда взошло солнце, я спала, а в три часа дня она широкими шагами зашла в мою комнатенку и воскликнула:
– Ты кто такая?! Кто ты такая?! Что ты здесь делаешь?!
И швырнула в меня туфлей, когда я бросилась бежать.
Я полчаса просидела на тротуаре за углом ее заведения, а потом вернулась. Она уже нашла свою туфлю и тщательно подметала ведшую к входной двери бетонную дорожку.
– Милашка! – воскликнула она, когда я спросила насчет комнаты. – Малышка, милашка, я тебя не обижу, вот увидишь…
Посреди ночи я проснулась, хрипло дыша, вся горя, огнем жгло ноги и грудь.
По телефону у входной двери я вызвала такси и отправилась прямиком в ближайшую больницу.
Четыре часа в одной больнице.
Потом четыре часа в другой.
Я перемещалась из одного отделения «Скорой помощи» в другое и терпеливо ждала, пока мне каждый раз ставили диагноз – ожоги, отравление продуктами горения – цокали языком и снова назначали мне мази и очередную дозу препарата в ингаляторной маске. Через двадцать восемь часов я могла наизусть перечислить каждую процедуру, механически повторить все назначения, и мой медицинский турецкий совершил большой скачок в лучшую сторону, до такой степени, что я могла доковылять до двери и прошептать «дымный ингалятор» любой встретившейся мне на пути любопытной медсестре. Через тридцать два часа начала возникать проблема передозировки, и я осторожно «отредактировала свои показания о случившемся», чтобы отразить в них дозы, которые уже получала. В каждой больнице кто-нибудь подходил ко мне с кучей бланков: вы готовы требовать возмещения страховых расходов? А я заполняла их каким-то банальным враньем и ждала, пока они все забудут, прежде чем сделать из документов бумажные самолетики и запустить их в мусорную корзину.
Через тридцать шесть часов, перебывав в семи разных больницах по всему Стамбулу, я выпустила себя под неожиданно ослепительное солнце и поняла, что не знаю, где нахожусь. У меня осталось семьдесят лир, не было ни телефона, ни клочка одежды, который не был бы украден, а на ногах – туфли не по размеру. Я кое-как добралась почти до кладбища Зинджирликую, хотя не помнила, переходила ли я через мост в Галате, и как я вообще там оказалась.
И вот я стояла, не ощущая ни пространства, ни времени, ничего не помня и не зная, какое расстояние я преодолела.
Здесь.
Я стояла.
И это – все.
Я закрыла глаза и считала вдохи и выдохи.
На четырех я сбилась со счета и начала заново.
Пять, шесть, семь.
Хлопок мотоциклетного глушителя рывком вывел меня из задумчивости.
Я обнаружила, что меня трясет, и подумала, что, возможно, надо бы вернуться в больницу, чтобы меня там осмотрели.
Я обнаружила, что сижу на земле, и меня по-прежнему трясет, и я не знаю, куда идти.
Закрыла глаза, закрыла глаза.
Вспомнила
богинь Солнца
вечер стендап-комедии в Нью-Йорке, кто-то все время сидел рядом со мной, хотя я и не могу вспомнить, кто именно
вспоминаю
мужчина поджег склад в Стамбуле, и женщина чуть не сгорела заживо
и только теперь я вспомнила
что-то вроде фантазии, что-то потаенное, событие, сделавшееся нереальным, потому что я
была единственной, кто знал
Луку Эварда, пьющего в Бразилии пиво из маленького бокала.
Я открыла глаза.
Думал ли он обо мне?
Он думал о ком-то, чьи действия были моими, чье лицо, когда он глядел на него, имело мои черты, кто ходил по местам, где витали мои воспоминания, и совершал поступки, которые превратили меня в меня сегодняшнюю.
Я не была уверена, можно ли такого человека характеризовать как меня саму. Но это было хоть что-то.
Отправной точкой.
Я отправилась на поиски помощи.
Глава 31 Из интернет-кафе, зажатого между кварталом престижных апартаментов и растущими гостиницами международного класса в районе Бешикташ, я воскресила в памяти неиспользовавшийся адрес электронной почты и послала крик о помощи кому-то, кого я не могла вспомнить.
Ответит ли мне Паркер – я не знала, но жила надеждой на это.
Глава 32 Я езжу в стамбульском метро, время от времени «щипачу» по карманам и, лениво глядя на поток лиц, думаю об инспекторе Луке Эварде.
Наши с ним отношения не всегда были профессиональными.
В первый раз, когда мы с ним встретились, он меня арестовал. Во второй раз он пересек полмира и прибыл в Сан-Паулу, чтобы дать консультацию по моему преступному «почерку». Я тогда похитила различных драгоценностей на три миллиона триста тысяч долларов в результате операции, на планирование которой ушло семь месяцев, а на совершение – двенадцать минут. Я завязывала отношения (которых никто не помнил), выведывала коды доступа, делала дубликаты ключей, взламывала системы безопасности. Это была дивная работа, настолько сенсационная, что впервые за свою «карьеру» я оставила несколько не очень дорогих украшений просто для того, чтобы напоминать самой себе, насколько блестяще я могу работать. Глупые сантименты, однако подобные вещи служат поддержкой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:57:46
Мне следовало бы уехать из страны, но это дело вызвало большой шум в местной прессе и на телевидении, и когда я позвонила в Интерпол под видом по горло увязшей в расследовании полицейской, мне сообщили, что на месте преступления находится инспектор Эвард. Камера видеонаблюдения засекла лицо женщины, которую идентифицировали в связи с несколькими другими делами, так что он прибыл в город.
Я стояла у дверей полицейского управления, женщина в огромных темных очках и большой синей шляпе, пока оттуда не вышел Лука, и проследила за ним до места преступления, потом до встречи с экспертами и, наконец, довела его до гостиницы.
Я стояла рядом с ним в лифте и едва сдерживала хихиканье от радостного возбуждения. Я сцепила руки сверх своего красного одеяния, гадая, посмотрит ли Лука в мою сторону, но он этого не сделал. А когда инспектор вышел на седьмом этаже, я шла за ним, пока он не оглянулся, и в этот момент сделала вид, что ищу затерявшийся в сумочке ключ, а Лука пошел дальше.
На следующий день я поставила фотоаппарат у берега озера Лаго-дас-Гарсас, установила таймер на десять секунд, отошла на несколько метров и приняла позу, которая, надеялась я, вполне соответствовала безумным репортажам в газетах, и сделала фото самой себя, выглядевшей, надо сказать, довольно-таки загадочной и соблазнительной.
Я отослала фотографию в полицию с подставного электронного адреса с комментарием «Эй, вы эту воровку ищете?» и чуть не пустилась в пляс, когда услышала, как Лука Эвард говорил портье, что продлит проживание. В тот вечер он ужинал с коллегами в небольшом кафе прямо за углом полицейского участка, заказав миску риса, рыбу и бобы, а я вела его через весь город, глядя, как он пытается справиться с сумасшедшим движением, дергаясь каждый раз, когда какой-нибудь парнишка на мотоцикле врывался на тротуар, чтобы объехать пробку. Он был слишком аккуратным и слишком тихим человеком в таком ревущем городе, как Сан-Паулу. Возможно, он скучал по Женеве.
На следующий день, пока он отсутствовал, я стащила у уборщицы универсальный ключ и проникла к нему в номер. На столе лежала моя фотография. Несколько страниц с заметками, результаты экспертиз ДНК и отпечатков пальцев, снимки моего лица: вот эти – в Милане, эти – в Вене, а эти – в Сан-Паулу, взятые с мест преступлений, а вокруг – почеркушки с размышлениями.
Не боится быть замеченной?
Работает одна, без сообщников?
Почему никто не помнит ее лица?
Последнюю фразу он написал толстым черным маркером неразборчивым почерком рядом с восхитительной по четкости фотографией моего лица из Дучерта в тот день, когда я похитила данные по сетевым протоколам 4G телефонии для одного клиента их файлообменной сети. Я улыбалась в объектив, по бейджику меня звали Рейчел Донован, а портье рассказывала мне о своих детишках, о том, как бы ей хотелось, чтобы они жили подальше от городской суеты и узнавали все о реальном мире, пока заводила мои данные в систему.
В ванной я обнаружила закрученный снизу тюбик с зубной пастой, который он уже дожимал. Его одеколон был в старой бутылочке из Германии, два с половиной евро в любой аптеке. Я понюхала его, провела пальцем по краю пластикового стаканчика, из которого он полоскал рот, прилегла на его кровать, ощутила вмятину на том месте, где лежала его голова, провела пальцем по смятым простыням, гадая, на каком боку он обычно спит, или же вертится всю ночь до утра.
В номере у него было две книги, четко совмещенные с правым краем прикроватного столика. Первая, в потертой обложке, называлась «Лимон и волна», автор был обозначен лишь инициалами Р. Х. Поверх нее лежала книга побольше и поновее о макроэкономическом анализе капитализма в противовес теории о решающей роли окружающей среды. На телефонном аппарате был написан номер. Я переписала его себе и тихонько исчезла.
Днем я отправилась по магазинам.
Я купила новую строгую блузку и новые элегантные туфли.
Я купила книгу по макроэкономике и политике защиты окружающей среды.
В 1950-х годах общество вновь повернулось к восхвалению культа потребления. Всех ожидали широчайшие возможности, но каким образом измерять степень успешности? Не каждый мог стать Фарадеем или Эйнштейном, Монро или Кеннеди – но каждый мог иметь свой телевизор, микроволновую печь или посудомоечную машину.
Я ела замороженный йогурт в заведении, битком набитом королевами красоты, и чувствовала, как холодный воздух из кондиционера овевает затылок.
На протяжении двадцатого столетия возможности, открываемые техническим прогрессом, переориентировали социальные ожидания. И все же человечество по природе своей надеется на большее. История полна «знаменитостей» – людей, восхваляемых за какое-то действие и поступок, – однако в прошлом столетии мы восхваляли культ потребления.
Я закрыла книгу и какое-то время считала машины, но движение было слабое, так что я принялась считать болты на ступицах колес и предметы пирсинга в ушах проходивших мимо меня женщин.
Что же мы восхваляем теперь? Природу? Простоту? Даже эти слова наполнились культурным содержанием и значимостью, находящимися на грани избыточности.
Мне стало интересно, где же Лука Эвард, и я улыбнулась, зная, что он думает обо мне.
В тот вечер, ровно в семь часов, нарядившись в белую блузку и жакет цвета морской волны, я постучала в дверь номера инспектора Луки Эварда и сказала по-английски:
– Здравствуйте, меня зовут Бонни, я из гражданской полиции города Сан-Паулу. По-моему, вы меня ждете?
Он выглядел растерянным и небритым в мятой рубашке с потеками пота; короче говоря, человеком, застигнутым врасплох, который прожил всю жизнь, будучи начеку.
– Извините, – ответил он. – Я не думал, что…
– Я звонила заранее! – объяснила я. – Вы получили мое сообщение?
– Ах, да, сообщение… – Он припоминает сообщение по гостиничному телефону, но не может вспомнить ни голоса, ни слов, ни меня. Но он же джентльмен, наш Лука, всегда и везде джентльмен. – Э-э… позвольте мне переменить рубашку.
Он отступил в сторону и впустил меня в номер, и я стала ждать, тактично глядя в окно, пока он переодевался в ванной. При закрытой двери я принялась говорить, чтобы он не забыл о моем присутствии.
– Как вам нравится в Сан-Паулу? По-моему, прекрасный город, такой динамичный. Сама я выросла в Англии, видите ли, но мама у меня из Рио, и мне всегда казалось, что хочется вернуться сюда, увидеть, где мои корни, и как только я здесь оказалась, то уже не смогла уехать, представляете? Этот город такой живой!
Вид у него из окна: дома средней этажности, заслоняющие своих близнецов, сгрудившиеся в кучу небоскребы. На горизонте – фавелы, дома из шлакоблоков с железными крышами, с деревцами, высовывающимися из-за обветшалых стен, пальмы марипа и платонии, чьи семена втирают в кожу при экземе. Сан-Паулу – земля мороси. Каждый семьдесят четвертый житель владеет оружием, из семидесяти четырех единиц оружия семьдесят – нелегальные. Чтобы не стоять в пробках, богатые летают на работу на вертолетах: приблизительно семьдесят тысяч вылетов в год.
Беларусь
:) ;)23.03.2018 12:57:55
Анонимно в шоке! )))))
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:58:01
а продолжение будет?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:58:04
– Да, сэр! – выкрикнула я, прежде чем мое молчание позволит ему забыть обо мне. – Здесь хорошо жить.
Он вышел из ванной, заправляя рубашку в брюки как раз тогда, когда я повернулась к нему.
– Извините, – пробормотал он. – Не хотел заставлять вас ждать… Вы сказали, вас зовут Бонни?
– Именно так. Позвольте вас чем-нибудь угостить, хочу отблагодарить за потраченное на меня время.
– Нет, благодарю вас…
– Я совершеннейшим образом настаиваю, какая же это удача – познакомиться с кем-нибудь из Интерпола… Мой босс не говорил вам, что я собираюсь попытать там счастья?
– Нет, не говорил.
– По-моему, работа у вас невероятная, просто невероятная, прошу вас, пожалуйста, позвольте вас угостить.
Он устал, вымотался, пришел к себе в номер, желая побыть один.
Я была очаровательная, заинтересованная, бойкая и добродушная.
Я была хорошим обществом.
Я была тем, что, по-моему, он хотел во мне увидеть.
– Ну, хорошо, – произнес он. – Всего один бокальчик.
Я купила ему полпинты дорогого немецкого пива, а себе – бокал красного вина.
– У нас есть изображения ее лица с камер видеонаблюдения, взятые с десятка мест преступления, – задумчиво говорил он, а я сидела, подперев подбородок рукой, и согласно кивала. – Она не надевает маску – это часть ее почерка. Она выглядит, как богатая женщина, которая может заставить вас поверить, что действительно собирается купить кольцо с бриллиантом, вплоть до того момента, когда она вас ограбит. Никакого оружия. Никаких сообщников. Ее жертвы – отнюдь не дураки, кто-то должен был что-то заметить, поднять тревогу, но никто этого не сделал. Вы можете показывать кассирам видео, где они болтают с ней, иногда по часу без перерыва, а они все отрицают, глядя на экран, они все отрицают; это невозможно, они бы ее запомнили. Как она заставляет их все забыть? Может, люди просто слепы, может, мир разучился обращать внимание хоть на что-то. Извините, для вас это, наверное, жутко скучно.
– Вовсе нет. Мне очень интересно это дело.
Он устало улыбнулся – человек, изнуренный погоней за тенью.
– Я сам не уверен, что дело вообще существует, – задумчиво проговорил он, глядя куда-то вдаль. – Один прокол за другим.
Я крепко сжала свой бокал.
Чувство…
симпатии, желание успокоить, сказать, что все в порядке, вообще-то, дело не в вас, а во мне… чувство… вины?
Это и есть вина?
Я отвожу взгляд и понимаю, что мне трудно снова смотреть ему в глаза.
– Расскажите мне о ней, – прошу я. – Расскажите мне об этой воровке.
Он откинулся на спинку кресла, шумно выдохнул, повертел в руке бокал, затем допил пиво, поставил бокал на стол между нами и поглядел куда-то перед собой.
– Она самоуверенная. Иногда небрежна, хотя становится профессиональнее. Рискует, но ей, похоже, все равно. Капризная. Ее выбор целей не всегда включает огромные куши или легкие схемы; возможно, она злорадна? Может быть, амбициозна. В Милане, похоже, просто выдалась удачная возможность для преступления, а в Вене она погорела на передаче товара. Вероятно, с тягой к самоубийству. Жаждет внимания. Продает по большей части в файлообменной сети. Это абсурд: у нее должен быть перекупщик, курьеры, надежные связи. Когда я получу разрешение, то постараюсь вступить в торг и выманить ее. Я почти что взял ее в Вене, но мы нашли только драгоценности, а не ее. Обнаружили еще теплый кофе и синее пальто, украденные ценности в бумажном пакете, но сама она исчезла. Мы что, упустили ее? Проглядели ее, что ли?
Я не смела моргнуть, чтобы это мгновение не исчезло навсегда.
– А вы давно занимаетесь ее разработкой? – спросила я, едва дыша, выдавливая изо рта слова и мысленно повторяя их по-французски, по-немецки, по-китайски, по-испански, по-португальски, давай, ну, давай же!
– Думаю… года три. Мы не столько расследуем, сколько координируем. Повторяющийся почерк в разных странах, объявлен красный уровень опасности, я ввязался в эти дела и… напрочь застрял…
– Возможно, на этот раз…
– Нет, – оборвал он меня, тихо, покачиванием головы, пожатием плеч. – Нет, не думаю.
Между нами повисло молчание.
Я несколько секунд наслаждалась им, впитывая его кожей.
– Почему вы стали полицейским? – спросила я наконец.
– А вы? – ответил он вопросом на вопрос, быстро, с улыбкой, с силой отбив мне мяч.
– По-моему, мы делаем мир лучше.
– Неужели? – Он слегка рассмеялся, затем покачал головой, поднял руки, как бы говоря: извините, извините, ну, конечно же.
– К тому же, – добавила я, криво улыбнувшись и опустив голову, – у меня отец был полисменом.
– Вот это больше похоже на правду.
– А вы?
Он медленно вдохнул, потом втянул губы в рот, снова их вытянул вместе с выдохом.
– Я ненавижу наглость.
– И только-то?
– Закон – великий уравнитель. Мы все должны соблюдать закон, действовать в рамках определенных правил. Отвергать это… очень нагло, вы не находите?
– Полагаю, что да, однако я ожидала…
Он приподнял брови, обхватив ладонями пустой бокал.
– …Чего-то еще, – неуверенно предложила я.
Снова молчание, взгляды в разные стороны, словно извиняемся за то, что не сказали. Потом я спросила:
– Вы… считаете, что рано или поздно поймаете воровку, которую разыскиваете?
Он поднял взгляд к потолку, услышав старый вопрос, который до этого задавал себе много раз.
– Не знаю, – наконец ответил он. – Иногда мне кажется, что… нет. Временами мне так кажется. Иногда ловишь себя на мысли, что вполне нормально, если все закончится провалом.
Я было открыла рот, чтобы сказать что-то, что могла произнести Бонни, вроде того, что нет, все нормально, вы просто класс, не надо…
Я замешкалась, слова не шли, а когда они сложились, было уже поздно.
Молчание.
– Извините, – начал он, словно прося прощения за честность, разочарованность в жизни, в работе, в самом себе. – Извините.
– Нет, не надо извинений.
Молчание.
– Когда у вас обратный рейс? – негромко спросила я, глядя в свой бокал.
– Послезавтра. Они хотели, чтобы я тут побыл подольше, проявляя заинтересованность.
– А вы чего хотите?
– Чтобы дело закрылось. Возможно, стоит здесь задержаться. Может, мы что-то и найдем.
– Я слышала о фотографии, ну, женщины в парке…
– Она пришла с анонимного электронного адреса. Добропорядочные граждане не присылают нам фото международных воров, не оставив своих координат.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:58:23
– Значит, вы считаете…
– Я считаю, что это она, – ответил он просто и ясно. – По-моему, это она послала нам фото. Оно реальное, вне всякого сомнения. Сдается мне, она хочет, чтобы мы ее искали, ведь она от этого тащится.
– Тащится?
– Я ошибся? – спросил он, приподняв брови. – «Тащится»?
Мое разгоряченное лицо. Я не покраснею, я пила красное вино, а оно куда ярче по насыщенности, чем поднимающаяся у меня в капиллярах кровь.
– Вообще-то, это слово означает половое возбуждение от какого-либо действия.
Он поразмыслил пару секунд, сжав губы и сдвинув брови.
– Да, – произнес он наконец. – Да, по-моему, так оно и есть.
Я – мои пальцы, совершенно спокойные и расслабленные.
Я – мои ноги, удобно стоящие на полу.
Я спокойна и невозмутима.
– То, что вы описываете… звучит, как патология.
– Да, – снова задумчиво произнес он. – Я бы с этим вполне согласился.
– Вы… испытываете к ней сочувствие?
– Сочувствие?
– Ну, если она… именно такая, как вы думаете… вам ее жаль?
– Нет. Конечно же, нет. Она нарушает закон. – Он снова замялся, склонив голову набок, размышляя, стоит ли продолжать.
Я спокойна и невозмутима.
Я спокойна и невозмутима.
И тут спокойствие и невозмутимость покидают меня. У меня лицо горит: что это? Возбуждение, ужас, счастье, страх, вина, гордость, голова кругом от того, что с кем-то общаюсь после столь долгого одиночества. Да и с кем общаюсь – с человеком, который все обо мне знает, который знает меня, потрясение от этого, восторг и…
Его лицо вдруг охватывает неожиданная озабоченность. Я – спокойна и невозмутима. Спокойна и невозмутима. Он бормочет:
– Извините меня, вы… я что-то не то сказал? Я не очень-то хорошо описываю свою работу, она, конечно же…
– Нет, – обрываю я его резче, чем хотелось бы. Затем тихо, с улыбкой, я – моя улыбка, я – моя дурацкая улыбка: – Нет, вы ничего такого не говорили. Простите. У меня выдался нелегкий день. Давайте… поговорим о чем-нибудь еще.
Мы, я и он, проговорили еще полтора часа.
Затем он сказал:
– Я должен…
Конечно, ответила я, вскакивая на ноги. Вы очень…
Было очень приятно…
…Удачи вам в…
…Конечно, и вам тоже.
Возможно, одно мгновение.
Но нет: он посмотрел на меня – и увидел молодую женщину, ждущую от него идей, вдохновения, должного примера. Он покажет достойный пример.
Лука Эвард всегда был достойным человеком.
Спокойной ночи, инспектор Эвард.
Спокойной ночи. Возможно, мы встретимся вновь.
Глава 33 Я «щипачу» по карманам в стамбульском метро. Найди набитый битком поезд, трись и покачивайся среди спрессованных тел, гула людских голосов, где движение отвлекает твою жертву. От меня разило, под глазами красовались темные круги, мне хотелось спать и не верилось, что сон когда-нибудь придет, что мои мысли хоть ненадолго остановятся.
Я считала болельщиков футбольных клубов «Фенербахче» и «Бешикташ», «Барселоны» и «Мадрида», «Мюнхена» и «Манчестера». Я увидела даже одинокого фаната «Шеффилд юнайтед», и мне стало интересно, выбрал ли он футболку с этой символикой только потому, что ему понравился герб и оформление.
Я считала лакированные туфли и шлепанцы.
Золотые браслеты и такие же на вид пластиковые побрякушки.
Я считала до тех пор, пока не остался лишь мир, числа и дыхание, а я с раскалывающейся от боли головой и ожогами на теле перестала существовать.
Я – это мои глаза, пальцы. Легкий нажим на руку незнакомца, я словно ненароком задела его, вытащив из кармана бумажник, когда он отвернулся. Я считала пряжки на сумках, когда стянула кошелек у какой-то мамаши, считала пирсинги в ухе у студента, когда уводила у него телефон и паспорт, считала монетки, пока тряслась в фуникулере на Каракёй. Сами бумажники я выбрасывала – они мне ни к чему. Лицо студента на его паспорте улетело в мусорный бак. Мамашин библиотечный абонемент исчез в темноте. Кредитные карточки юриста исчезли под объедками бараньего шашлыка в баке с отходами. Они станут злиться. Они почувствуют себя уязвленными. Они примутся тратить время и деньги на восстановление того, что я у них украла. Они расскажут друзьям и подругам, что в метро больше нельзя чувствовать себя в безопасности.
Мне было наплевать.
Я стану жить.
На улице Сирасельвилер я купила мисочку сдобренного специями йогурта и баранину с обжигающе-горячим рисом и поглотила все это, жадно набивая рот едой. Я назаказывала лимонно-медового мороженого с карамелью и ела, пока у меня не заболел живот, сидя в кафе-мороженом со стенами, расписанными героями мультфильмов со стаканчиками – принцесса Жасмин и Аладдин, вкушающие лакомство на ковре-самолете, и Розовая Пантера, облизывающаяся от удовольствия с початым рожком клубничного мороженого в лапе.
В одной из десятка выстроившихся вдоль улицы лавочек, торговавших мобильными телефонами, я купила дешевенький аппарат и еще более дешевую сим-карту, после чего залезла в электронную почту.
Паркер не ответил.
Солнце начало садиться, и улица расцветилась огнями. Заморосил мелкий дождик. Я немного постояла, позволив ему намочить мне волосы, пробежаться по коже, наслаждаясь им, словно сном, которого у меня еще не было. А потом забрела в ближайший универсальный магазин, где торговали универсальными брендами универсальной одежды, которую можно купить везде, и оделась, как туристка.
Глава 34 Почему я считаю?
Этому я научилась у отца. Обычный прием в полицейской практике: когда сидишь напротив ублюдка и знаешь, что именно он это сотворил, но он не скажет ни слова. Когда показываешь этому выродку фотографии старушки, которую он избил, ребенка, которого он ограбил, женщины, которую изнасиловал, а у него на роже никакой реакции: ни удивления, ни сожаления, одно бормотание «без комментариев, без комментариев»; когда думаешь, что вот-вот врежешь ему в морду, схватишь его за грудки и заорешь: «Скажи что-нибудь, гнида, покажи свое лицо!..»
…В этот момент вместо этого просто медленно выдыхаешь и считаешь в обратную сторону от десяти.
В любом случае ты всегда сможешь припереть этого гада к стенке результатами экспертиз.
Не то чтобы мой отец никогда не ругался. Не стоит оно того, говорил он. Люди и есть люди, и совершают они свойственные людям поступки и проступки. Иногда они тупые, иногда – в отчаянии, а в большинстве случаев у них просто невезуха. Не демонстрируй людям свое нутро.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:25
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:28
– Жизнь тут на самом деле очень даже ничего. Почти всем мужчинам нужно общество, чтобы поговорить. Если вы белая и проявляете интерес, это даже лучше. До секса не доходит, если сами не захотите, и их можно заставить заплатить, но мне это не нужно. Шампанское, подарки, чаевые – через четыре месяца я заработаю достаточно, чтобы купить дом там, на родине.
Она предложила мне сигарету, но я отрицательно покачала головой.
– Может, надумаешь присоединиться к нам? Ты станешь необычной, но это же Синдзюку. Ты можешь быть отвратительной, как дохлый носорог, но кто-нибудь захочет тебя трахнуть именно потому, что ты отвратительна до необычайности. Хотя, по-моему, ты очень красивая.
– И много к тебе «белых воротничков» ходит?
– Масса. Почти все женатые, но, как я уже сказала, им нужно просто поболтать. Одинокие мужчины, любящие поговорить с кем-то… еще.
Просто из интереса я спросила:
– А у тебя есть «Совершенство»?
Она рассмеялась.
– Конечно. Было. Все в этом городе хотят стать совершенными. Я тоже согласилась, так, по приколу, и выиграла полугодовое членство со скидкой в каком-то классном фитнес-центре в престижном районе, совершенный фитнес-центр, понимаешь, для совершенного тела. Но это приложение получило доступ к моему банковскому счету или вроде того, или, может, к моим клиентским карточкам. Сама понимаешь, я даже не знаю, как оно это проделало, но я, наверное, выполнила какие-то требования или вроде того, и на тридцати тысячах баллов оно стало твердить мне, чтобы я бросила курить и поменьше выпивала. А я типа подумала, да пошли вы все подальше, а на сорока тысячах оно начало присылать мне всякую муть от агентств, которые, как оно утверждало, больше соответствовали моему психологическому профилю, чем моя теперешняя работа – в том смысле, что какого хрена, а? Типа какое-то там паршивое приложение говорит, как мне распорядиться моей же жизнью? В любом случае после этого я начала терять баллы, как инопланетянин в игрушке. «Совершенство лежит внутри вас», – твердило оно мне. Я удалила эту гнусную приблуду, когда вернулась к десяти тысячам баллов, и что бы ты думала? Приятель мой, который чинит компьютеры и прочую лабуду, говорит, что в моем телефоне так и остались какие-то примочки, которые меня отслеживают. В том смысле, что у «Совершенства» так и остался прежний доступ, потому что я вроде как не могу до конца его удалить. Вот ведь зараза какая…
Разрешения, которые приложение клиент-мессенджер социальной сети «Фейсбук» запрашивает после загрузки на ваш телефон:
• Позволяющее приложению изменять состояние связности узлов сети.
• Позволяющее приложению звонить на телефонные номера без вашего вмешательства.
• Позволяющее приложению записывать аудио с микрофона. Это разрешение позволяет приложению записывать аудио в любое время без вашего подтверждения.
• Позволяющее приложению делать фотографии и записывать видео с камеры. Это разрешение позволяет приложению использовать камеру в любое время без вашего подтверждения.
• Позволяющее приложению считывать ваш журнал вызовов, включая данные о входящих и исходящих звонках. Это разрешение позволяет приложению сохранять данные вашего журнала вызовов.
• Позволяющее приложению считывать данные о занесенных в ваш телефон контактах, включая периодичность, с которой вы звонили, посылали электронные письма или любыми другими способами контактировали с определенными лицами.
• Позволяющее приложению считывать информацию о личном профиле, занесенную в ваше устройство, такую, как ваше имя и контактные данные. Это означает, что приложение может идентифицировать вас и способно отправлять информацию о вашем профиле другим лицам.
• Позволяющее приложению получать список аккаунтов, известных телефону. Он может включать любые аккаунты, созданные установленными вами приложениями.
«Совершенство» запрашивало почти дословно такие же разрешения плюс еще одно:
• Позволяющие приложению отслеживать интернет-активность и историю веб-серфинга, а также нажатие клавиш клавиатуры.
Я на мгновение прикинула мощь этого программного продукта и увидела банковские счета и пароли, онлайн-магазины и кредитные карточки, географические карты и наиболее частые маршруты перемещений, шантаж и подкуп. И все это разворачивалось у меня перед глазами.
Мне стало ужасно интересно, что бы я смогла сделать со всем этим знанием, будучи воровкой.
Затем я отругала себя за отсутствие широты мышления и поставила вопрос по-другому: что бы я смогла сделать со всем этим знанием, будучи богиней?
Глава 37 Неделя сбора информации.
Почему Byron14 отправила меня в Японию?
Компания «Прометей», владелец «Совершенства». Филиалы в Мумбаи, Шанхае, Дубае, Йоханнесбурге, Найроби, Париже, Гамбурге, Нью-Йорке, Сиэтле, Мехико, Каракасе, Сантьяго, Гренвиле (налоговые льготы?), Женеве (точно налоговые льготы) и Токио.
Токийское отделение зарегистрировано в офисном комплексе в районе Яманотэ. Я дважды обошла его, сосчитав двадцать восемь этажей из стекла и бетона до самого верха, прежде чем отправиться на поиски делового костюма.
Лежа на животе в своем гостиничном номере, я из чистого любопытства открыла ноутбук и начала искать информацию о «Прометее». Вытягивание данных из Сети – процесс долгий, но отнюдь не невозможный. Подобно огромному числу других компаний по всему миру, большинство активов «Прометея» находилось в собственности холдинговой компании, разветвленной корпорации, чьей единственной целью являлось владение другими фирмами. На самом верху восседал Рэйф Перейра-Конрой. Я узнала его лицо: тогда, в Дубае, он был в черном, улыбался членам королевской семьи, а когда я смывалась после ограбления, стоял в вестибюле и орал в свой мобильный телефон.
На моем банкете, украли ее бриллианты! Ты знаешь, что это для нас значит, ты знаешь, сколько мы потеряли?!
Копнув поглубже в поисках информации на Рэйфа Перейру-Конроя, почти всегда натыкаешься на ссылки на его отца.
Матеус Перейра, родился в Монтевидео, вывезен матерью в Англию в трехлетнем возрасте, вырос в одноэтажном доме на две спальни в Западном Актоне вместе с буйным отчимом и матерью, боровшейся за выживание. В шестнадцать лет Матеус ушел из дома и начал работать в типографии одного из журналов на Флит-стрит, загружая бумагу и литры типографской краски в гудящие недра печатных машин. Там его звали Мэтти, и хотя он ненавидел своего отчима-англичанина, но взял его фамилию и сделался Мэтти Конроем, одним из своих ребят. Он купил костюм с галстуком и каждую пятницу вечером отправлялся в паб вместе с репортерами, научившись курить и развязно себя вести, пока как-то раз кто-то не повернулся к нему и не изрек: «Черт подери, Мэтти, ты там в своей типографии зарываешь в землю талант…» Так начался путь Мэтти Конроя в мир средств массовой информации.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:34
1 1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:43
Часто цитировали такие его слова: «Работать, работать и работать. Нынешние молодые люди хотят, чтобы им в руки упало все и сразу, но я-то знаю, что надо работать и надо верить. Люди тебе твердят: ты слишком маленький – так докажи, что ты больше их всех. Они говорят: у тебя не получится, а ты запомни их слова, и каждый раз, когда падаешь – помни: у тебя все получится, получится, получится».
Как журналист он оказался катастрофическим неудачником. Как продавец рекламных площадей и создатель маркетинговых стратегий – оказался гением. Через пять лет Мэтти ушел из газеты, где начинал, и в двадцать шесть лет основал собственное издание.
– Вы знаете, чем таблоид отличается от газеты? – спрашивал он. – Таблоид преподносит людям истории, которые им действительно интересны.
В тридцать лет он контролировал двадцать три процента британского рынка печатной продукции, а в тридцать четыре года купил свою первую телестанцию. Когда ему исполнилось тридцать пять, королевский скаковой клуб Аскота отклонил его заявку на членство на основании того, что он не соответствовал их требованиям, и две контролируемые им газеты и четыре таблоида вынесли все это на первые полосы с подзаголовками начиная от умеренных вроде «Старомодные и закостенелые?» до разнузданных типа «Зацикленные тупицы из Беркшира». К его удивлению, древние аскотские джентльмены в белых перчатках вместо того, чтобы уступить под его яростным нажимом, уперлись пуще прежнего.
– Развязанная мистером Конроем кампания очернения лишний раз подчеркивает обоснованность нашего первоначального решения об отказе ему в членстве, что является нашим правом, – заявил один из представителей клуба в чопорном цилиндре.
Английская аристократия пережила революцию, эмансипацию и войну. Время шло, воспоминания стирались, но аристократы так и не изменились.
Два года спустя Мэтти Конрой снова сделался Матеусом Перейрой, владельцем роскошного круизного лайнера, сети ресторанов со специализацией на блюдах из курятины, компании по прокату автомобилей, половинной доли в одном из банков и острова рядом с Нассау. В тот день, когда его состояние превысило миллиард фунтов, конкурирующая газета в Британии поместила статью, в которой указывалось, что он заплатил налог на имущество в размере примерно ноль целых семь десятых процента. На газету подали в суд за клевету, и хотя дело закрылось – «в силу фактических причин», по словам редактора – гонорары юристов продолжали разорять газету еще многие годы, а сама она больше таких статей не печатала.
В тот год, когда у Матеуса родилась дочь Филипа, разразился скандал: один из его американских телеканалов выбрал четырнадцать человек из вашингтонской администрации и окрестил их «латентно-гомосексуальными тайными агентами проникновения».
– Я твердо верю, – объяснял Матеус, – что правительство Соединенных Штатов Америки пронизано группами либералов и гомосексуалистов, желающих навязать свои атеистические убеждения народу этой страны через главнейшие институты централизованного управления.
Когда его обвинили в бездоказательных утверждениях, Матеус Перейра добавил:
– Доказательства существуют, они имеются, и они у меня есть. Но репрессивный аппарат правительства делает невозможным огласить миру то, что мне известно.
Через пятнадцать месяцев у него родился сын, а сам Матеус Перейра получил американское гражданство и участок земли в штате Колорадо площадью тысяча двести гектаров, откуда он мог «размышлять, что еще сделать для мира».
Что он делал – так это умножал свою собственность и заполнял газеты и эфир скандалами с участием знаменитостей, голливудскими сплетнями, неподтвержденными слухами и фанатичным патриотизмом. Его контроль над электронными СМИ усиливался, но когда ему был шестьдесят один год, Матеуса нашли отравленным в собственном доме. Убийцу так и не поймали.
В возрасте восемнадцати лет его сын, Рэйф Перейра-Конрой, принял на себя управление компанией, чей чистый капитал оценивался приблизительно в три миллиарда восемьсот миллионов фунтов. Лощеный, уверенный и самоуверенный Рэйф произнес публичную речь, восхваляющую величие наследия его отца, однако подчеркнул необходимость создания новой, честной и сознательной компании, призванной бороться за улучшение жизни человечества. Его сестра Филипа, старше Рэйфа на три года и почти что получившая свою первую ученую степень в области биохимии, стояла сзади и чуть левее от него и не произнесла ни слова. Я ее тоже узнала: мы встречались с ней в Дубае.
Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации. Привлекательность меркнет перед лицом гипертензии. А вы в ста шести? Десять лет спустя, когда капитал компании дорос до пяти миллиардов девятисот тысяч фунтов, началась работа над «Совершенством», главой которого стала Филипа Перейра-Конрой.
Глава 38 Дисциплина.
Мой японский оставляет желать лучшего, однако мне попались очаровательные и терпеливые хозяева.
Дисциплина.
Одевшись в сиреневое летнее платье, я начала подолгу пропадать в караоке-баре за углом офиса «Прометея» в Яманотэ. На третий вечер, предварительно тщательно попрактиковавшись в своем номере, я исполнила песню «Черный – это цвет» перед залом, битком набитым до изумления пьяными «белыми воротничками», один из которых безбожно облажал ту же песню предыдущим вечером. Он моментально купил мне бутылку шампанского и пригласил присоединиться к своей компании.
Мистер Фукадзава работал в отделе кадров «Прометея», и после того, как мы с ним дуэтом оторвали «Летние деньки», он положил мне голову на плечо и со слезами на глазах провозгласил:
– Во всей Японии ни одна женщина с тобой не сравнится.
Он вырубился в тихом алкогольном ступоре, прежде чем я смогла развеять его иллюзии по этому поводу, так что вместо разговоров я стащила у него из бумажника все наличные и электронный пропуск, после чего тихонько и нежно уложила его на белые кожаные канапе и неслышно ускользнула до того, как исполнение хита группы «Бон Джови» начало сотрясать стены бара.
Дисциплина.
На моей улице через два заведения от дома свиданий, под рестораном, специализирующимся на рыбе на гриле, находилось кафе, куда стекались мужчины и женщины, стар и млад, чтобы порезаться в аркадные игры. Я играла в «Мортал комбат» против девчушки с торчавшими в разные стороны косичками, и когда она выиграла, спросила у нее:
– А у тебя есть «Совершенство»?
– Конечно! – с довольным видом ответила она, вытаскивая из сумочки телефон. – Но у меня не очень-то ладится.
– А что так?
– Когда я зашла сюда, оно зарегистрировало локальную беспроводную сеть и узнало, где я нахожусь, а совершенные женщины в подобные места не ходят.
– Похоже, это тебя не останавливает.
Она замялась, на какое-то мгновение сделавшись очень виноватой.
– Не знаю, – сказала она наконец. – На семи тысячах баллов я получаю бесплатную перемену имиджа в салоне «Принцесса персиков», и я просто обожаю их продукты, но знаю, что сегодня вечером потеряю баллы, так что думаю… не знаю… думаю, надо больше работать над собой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:44
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 12:59:57
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:00:01
Она надеялась попасть на стажировку в «Прометей», в их офис на Яманотэ.
– А чем они там занимаются?
– Понимаешь, они там разрабатывают компьютерные программы. У меня это неплохо получается, и никто не возьмет меня замуж, так что надо самой о себе позаботиться, понимаешь?
На экране ее аватарка метала молнии из кончиков пальцев, а моя валялась мертвой, возвещая о поражении.
– Ну что, еще один заход? – спросила я, пододвигая свою сумочку поближе к ее, чтобы было удобнее стянуть у девушки мобильный телефон.
– Идет… еще один заход…
Дисциплина.
К тому дню, когда Рэйф Перейра-Конрой прилетел в токийский международный аэропорт, чтобы потом посетить филиал «Прометея», я уже выкупила подробнейшую схему его маршрута у раздраженного водителя в Монако, которому казалось, что ему дали недостаточно чаевых.
«Этот парень – миллиардер, – негодовал он. – Таким ребятам не пристало платить по километражу».
Когда он прибыл на своем частном самолете, я уже была в аэропорту и провела его кортеж из трех машин по улицам Токио до апартаментов на верхнем этаже жилого комплекса в районе Тиёда. У входа в тридцатиэтажное здание его встречала женщина. Филипа Перейра-Конрой, старшая сестра, некогда ученый, а теперь глава отдела разработки «Совершенства» во всей его технологической красе. Газетные фотографии не делали ей никаких одолжений: она была лишь размазанным пятном из пикселей за спиной своего младшего брата.
Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации.
Мир сверхбогатых и всемогущих не так уж велик. Иногда случайно встречаешь знакомые лица, даже если они и не помнят тебя.
Как женщина в элегантном костюме, с элегантной визитной карточкой и внушительным подношением, которое я с поклоном вручила обеими руками управляющему зданием, я получила ознакомительный тур по башне, где остановились брат и сестра Перейра-Конрой.
– Моя компания специализируется на проектах элитных жилых комплексов для бурно развивающегося рынка на Ближнем Востоке. Нам есть чему поучиться у Японии, – заявила я, когда он показывал мне интерьерные ручейки, которые деловито журчали в вестибюле здания, пальмы, росшие в огромных горшках с землей, присыпанной белым ракушечником, и сад камней на двадцать первом этаже.
– Мистер Ко из сто двадцать восьмых апартаментов – мастер дзэн, – объяснил управляющий. – Он присматривает за подобными вещами.
– А мистер Ко где-нибудь еще применяет свое искусство?
– Конечно, мэм. Он и гинеколог, и мастер дзэн.
– А это принятое сочетание?
– Я так не думаю. Большая часть священства приходит из сферы финансов.
Я считала летящих птиц, выгравированных в серебре на стенах двадцать третьего этажа. Если узоры из склоняющегося тростника, цветков лотоса, лепестков цветущей вишни, уносимых ветром, и созданий, вылетающих из воды к небу, и повторялись, то я не смогла бы указать, где именно.
– А как тут можно заполучить апартаменты? – спросила я. – Я не смогла разыскать их список в Интернете…
– Никак, мэм! Нужно достичь совершенства.
– Это какая-то буддистская максима, которую я не до конца поняла?..
– Нет, мэм. Здесь живут только члены Клуба ста шести.
Я остановилась как вкопанная, и лишь когда он тоже остановился, чтобы искоса поглядеть на меня, я вспомнила, что нужно продолжать улыбаться, продолжать шагать, быть моей улыбкой, моей походкой, и ответила как можно более непринужденно:
– Ну, разумеется. Они – именно та клиентура, под которую мы планируем наши проекты.
Я считала двери, окна и этажи.
Я считала шаги и ступени.
Из всего этого я вычислила количество членов Клуба ста шести, живущих только в этом здании, и на какое-то мгновение испугалась.
Женщина в тесной пошивочной мастерской за углом дома с апартаментами.
– Раньше были дешевые дома, хорошие дома для людей на правительственные субсидии, – ворчала она, рассматривая дыру на юбке, а я, облокотившись на прилавок, пыталась разобрать ее английский с очень сильным акцентом. – Бедные люди, тяжелая жизнь. Но начальники сказали: не пойдет, снести, строить большие апартаменты для важных шишек. Много протестов, много петиций, но все без толку. Министр говорит, что большие новые апартаменты – это хорошо: а теперь министр тут живет! Обращались в полицию, но комиссар полиции тоже тут живет. Говорит, что это прекрасное, прекрасное место для жизни хороших людей.
– А где теперь те бедные люди? – спросила я.
Она пожала плечами:
– Токио слишком дорогой для них. Уехали из города туда, где подешевле. Тяжело, тяжело. А там, где подешевле, работы не найдешь. Им не по карману жить в дорогих домах. Некуда им деваться.
Она подняла юбку и с внезапным торжеством в голосе поинтересовалась:
– Что вы об этом скажете?
Я изучила вызывающий наряд – не мой, – нечто сшитое из серой шерсти с вплетенным узором в ярко-синюю клетку, и, пожав плечами, ответила:
– По-моему, нормально.
– Это юбка клубной танцовщицы! Она порвала ее ногтями, когда раздевалась! Она девушка хорошая, очень хорошая, хотела стать компьютерщицей, но оценок не хватило. Теперь вот клуб держит, всегда чаевые, иногда приносит сладкие булочки, потому что я вдова. Всегда ведь можно жить, да? Люди говорят, что ты должен делать одно, а вот мир говорит – что совсем другое.
Она весело рассмеялась своей шутке, а я поблагодарила ее по-английски и по-японски, после чего вышла под ее задорный смех.
* * *
Дисциплина.
Пробежка.
Прогулка.
Разговор.
Спина прямая.
Взгляд чистый.
Голову выше.
Жми ручку.
Умывай лицо.
Изучай цель.
Готовь план.
Моя жизнь – это машина.
Я – машина, проживающая свою жизнь.
Щелк, щелк, щелк – проворачиваются шестеренки, и я живу.
Я живу.
Глава 39 Я проснулась посреди ночи и поняла, что мне не хватает Byron14.
Не хватает даже Гогена.
Мне не хватает людей, которым не хватает меня.
Я подумала о Луке Эварде и вдруг обнаружила, что я уже рядом с ноутбуком и гадаю, какое же преступление мне нужно совершить, чтобы вытянуть его в Токио.
Я вышла на улицу, слишком легко одевшись для холода и тьмы.
Нашла мужчину в баре.
Он был сильно пьян, но алкоголь сделал его сентиментальным, ребячливым, нежным и ласковым.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»