Нашла номер в доме свиданий, зарезервировала его на два часа, управилась за двадцать минут, оставила партнера храпеть в ступоре, вернулась к себе в гостиницу, снова на кровать в номер, который мог находиться где угодно. Электрическая жизнь, электрический ключ, электрический след от ноги в цифровой век. Выдохнутый мною углекислый газ, поглощенная мною пища и купленные мною вещи, разбитые окна, оцарапанные поверхности. Я – знак, оставленный моей жизнью, я – номер в системе, я – запах на губах пьяницы, который он смоет утром, когда проснется голышом в доме свиданий.
Я – разрушение.
Спала я плохо и недолго.
Когда мы в третий раз встретились с Лукой Эвардом, я отправилась его искать.
Дело я провернула в Куньмине, а обмен был назначен в Гонконге. Прибыв на встречу с целью обменять драгоценности на наличные в условленное место на паромном причале в районе Ханг-Хом, я обнаружила, что вместо одного меня поджидают трое, и когда я было собралась слинять, дорогу мне преградил четвертый с пистолетом в руке, в темных очках и с зализанными назад волосами, лоснящимися от щедрого количества геля так, что на висках сверкали бледно-синие капельки. Его, казалось, ничуть не смущали несколько полночных пассажиров, ждавших паром на Норт-Пойнт. Единственное сделанное им одолжение состояло в том, что он аккуратно протискивался до тех пор, пока не оказался между мной и ими, прижимая меня к стене и пряча пистолет. Кивком головы он подал знак своим сообщникам, которые образовали плотную стаю, заблокировав свет, звук и даже воздух, а затем, в качестве какой-то жуткой маскировки, продолжили громко и оживленно болтать о своей любимой поп-группе и о том, как сегодня трудно найти жилье подешевле.
Под прикрытием этого веселого разговора мой главный противник осторожно наклонился ко мне, так что я чувствовала его дыхание, и прошептал на безукоризненном английском, которому учат в частных школах:
– Ты совпадаешь с данным мне описанием.
Слова остаются в памяти людей, даже если мое лицо оттуда исчезает. Темная кожа, темные волосы, стянутые в длинные косицы за спиной, тело бегуньи, женщина, ждущая паром, которая подходит под все эти приметы, – кандидатов оказалось не так уж и много. Но все равно я в меру сил разыграла отпор, прошептав:
– Это не я, не я, я не знаю…
– Если это не ты, – выдохнул он, – то и не стрелять нет причины.
Пистолет у него был калибра 5,6 мм, и звук выстрела – хотя его и заметят – окажется не таким громким, если стрелять мне прямо в живот. Даже если шум вызовет у людей беспокойство, его очень легко списать на громкий выхлоп двигателя или же на петарду, нежели на убийство, совершаемое меньше чем в десяти метрах от того места, где ты стоишь. Слабое утешение доставляло то, что пуля такого малого калибра, может, меня и не убьет, однако проникающее ранение в брюшную полость или разорванное легкое чреваты долговременными печальными последствиями, особенно с учетом моего положения. Что произойдет, если хирургу вдруг приспичит отлить во время критической операции?
Кровеносные сосуды в животе: нижняя полая вена, чревный артериальный ствол, почечные вены и артерии, гонадная вена и артерия, общие подвздошные вена и артерия, ведущие к большой подкожной вене и бедренной артерии. При повреждении бедренной артерии можно истечь кровью меньше чем за две минуты; первая помощь требует от парамедика изо всех сил затянуть жгут, чтобы этого избежать.
– Я не одна, – соврала я, когда мужчина с пистолетом начал меня обыскивать, шаря пальцами по коже, хватая за одежду, касаясь, тыча, хватая – слова, которые мне не хочется подбирать – щупая, гладя; пистолет – больше, чем угроза, а все вместе – больше, чем даже смерть. – После этого тебя ждут серьезные последствия.
Он пожал плечами. Гонконгский бандит, раньше он уже сталкивался с последствиями и не придавал им особого значения. Умирали мужчины, умирали женщины, а он вот жив, и кому какая, черт подери, разница?
Его пальцы вцепились в висевшую у меня на плече сумочку и потащили ее вниз. Он прижал ее к своему телу, потом прижался ко мне, еще сильнее вдавив меня в стену, так что наши тела поддерживали сумочку на весу. Одной рукой он расстегнул молнию и залез внутрь.
Его пальцы впились в коричневую сумку с подкладкой, куда я спрятала драгоценности. Изумруды, выплаченные в качестве дани таиландскими королями китайскому императору, система взимания дани, выкуп мира у Китая, Поднебесной империи, Срединного царства, центра мира, из чьего сердца текут реки, мир есть море, у императора, у горы. На все дело ушло меньше четырех минут от входа в музей до выхода оттуда с добычей. Покупатель по файлообменной сети, коллекционер из Гонконга, наркодилер, денежный мешок, наркобарон и убийца, но он обожал все таиландское – кухню, искусство, драгоценности, он строил храмы, выкупая себе путь в рай, это хорошая карма, иначе бы он на такую сделку никогда не пошел.
Вот он, момент. Мужчина с пистолетом что-то нащупал в сумке с подкладкой, но не был уверен до конца. Взгляд вниз, глаза его на меня не смотрят, он проверяет, ему нужно увидеть, нужно убедиться, что я не подложила в сумочку пустышку. Я врезала ему правой рукой поперек лица, левой одновременно оттолкнув пистолет в сторону. Я сделала шаг вправо, а его палец на автопилоте нажал на курок. Я слышала, как пуля попала в стену позади меня, рикошетом чиркнула меня по одежде, а сумочка, повисшая между нами, упала вниз.
Трое его сообщников, трое будущих убийц, сопляки, надеющиеся произвести впечатление на босса, убив меня, поглядели на старшего. Один из них рванулся ко мне, я в панике ударила его наугад локтем, не было у меня места для маневра, чтобы вделать ему как следует. На вид парнишке было максимум лет семнадцать, но он вскинул руки вверх, чтобы защититься, когда моя рука поворачивалась. От моего удара кисти рук у него дернулись, попав ему же по лицу, и когда он вздрогнул, больше от неожиданности, чем от боли, я оттолкнула его и пустилась наутек.
Вот теперь выстрелы были как выстрелы. Идиот с пистолетом напропалую палил в белый свет, попав в плечо парнишке с разбитой челюстью. Несколько пассажиров в терминале кинулись бежать, не визжа, не крича и не моля о пощаде, но скорее напоминая взмывающую в небо стайку воробьев, подстегнутую единым порывом к движению.
Я не почувствовала впившуюся мне в ногу пулю, но когда попыталась завернуть за угол, поворот не удался, я поскользнулась на свежевымытой плитке и повисла на низком зеленом парапете, отделяющем причал от воды. Я слышала сзади топот ног, видела черноту внизу и с полной уверенностью и решимостью перелетела через парапет, войдя в воду головой вперед.
* * *
Сколько времени нужно незнакомцу, чтобы он вас забыл?
Если вы успели вдохнуть, то полость рта наполнена воздухом, давящим изнутри на губы, так что краем периферийного зрения вы можете видеть свои раздувшиеся щеки.
На выдохе вы чувствуете, как легкие сжимаются в груди, превращаясь во влажные конверты.
Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один.
Трахея сжимается.
Лицо сморщивается.
Грудь вваливается.
Сердце на грани остановки.
Я удерживаю себя под причалом, прижавшись к нему руками, чтобы оставаться под водой.
Я – холод.
Я – тьма.
Я – море.
Я – море.
Дыхание. Мышцы, легкие. Боковой амиотрофический склероз, поражение моторных нейронов, тело перестает функционировать от конечностей внутрь, в итоге начинаются сбои автономной функции легких, дыхание сбоит, жизнь сбоит, жизнь под респиратором, жизнь пойманная и замершая, смерть от удушья, смерть от утопления, ведерки со льдом и Интернет, утопление за императорские изумруды в Гонконге, я – море, я – море, я…
Мое тело вырвалось на поверхность воды, и я ощутила облегчение. Я не контролировала его действия, ноги дрыгали, руки за что-то тянули, а я ловила ртом воздух, чувствовала, как он взрывает мне нос, как раскалывается голова, как от дыхания глаза вылезают из орбит, и посмотрела вверх.
Мои преследователи исчезли.
Вызвали полицию.
Кто-то стрелял из пистолета на причале Ханг-Хом, так что прибыла полиция – в белых машинах, синих рубашках, вежливая и организованная. Кто-то дал мне оранжевое полотенце и пакетик со сладким напитком. Я сказала:
– По-моему, я себе ногу расцарапала.
Фельдшеру со «Скорой» пришлось какое-то время разрезать мои брюки, после чего он ответил со спокойствием профессионала:
– Совершенно уверен, что вас немножко подстрелили, мэм.
Потом меня подняли на каталку и повезли к машине «Скорой», а полицейский инспектор в штатском расспрашивал меня, что я знаю и что я запомнила.
– Почти ничего, – отвечала я. – Я услышала стрельбу, почувствовала боль в ноге и побежала, потом, кажется, поскользнулась и упала, поскольку лишь помню, что оказалась в воде, а все люди куда-то исчезли.
– Вы видели, как все это началось?
– Нет, господин полицейский, все как-то сразу смешалось.
Инспектор достаточно быстро забыл обо мне, на «Скорой» ко мне отнеслись с вниманием и отвезли в больницу, а в результате эффективной работы бюрократической машины и системы очередностей пулю удалил младший хирург под местным обезболиванием. Мне сказали, что через несколько часов я уже смогу ходить, а я стащила пару костылей, пригоршню обезболивающего и антибиотиков, после чего смоталась, как только притерлась повязка.
Стрельба стала главным событием в вечерних новостях.
Я увидела изображение своего лица, снятое камерой видеонаблюдения, когда я убегала и плюхалась в воду. Лицо походило на лик инопланетянина, какого-то страшного и неизвестного, и поскольку не нашли ни одного трупа и не вспомнили никого, кто подходил бы под мое описание, начался широкомасштабный поиск вероятной жертвы, упавшей в море. Кадров самого налета на меня не было, но удалось заснять лица подозреваемых, очень искаженные от «зерна» и смотревшие в другую сторону, когда они удирали с охваченного паникой места преступления. Моя сумочка была у них в руках, вся моя работа – насмарку.
В тот вечер, сидя в гостиничном номере с видом на залив и окутавшись легкой дымкой из обезболивающих, я составила досье для Луки Эварда. Я выдала ему все: переписку между мной и покупателями, подробные словесные портреты нападавших на меня, детальные описания похищенных драгоценностей и все договоренности, сопутствовавшие похищению. Но самое главное – я дала ему номер своего мобильного телефона, спрятанного на самом дне украденной сумочки, и от всей души надеялась, что еще не поздно.
Девять часов спустя арестовали человека, угрожавшего мне пистолетом. Он попытался продать мой телефон в лавочке на Монг-Кок, что оказалось непростительно тупым проявлением жадности. Владелец лавки, внезапно увидев перед собой пятнадцать до зубов вооруженных полицейских, мигом выдал подробнейшую информацию о продавце.
Его взяли в одних трусах, хорошенько закинутого кокаином и смотрящего матч по теннису в квартире неподалеку от улицы Шам-Монг-роуд. Он жил вместе с матерью, которая пыталась напасть на одного из пришедших с ордером на арест полицейских со шваброй в руках, пока ей не объяснили состав преступления сына. После этого она заявила: «Его отец всегда подавал ему плохой пример!» – а потом попросила полицию, не могла бы та помочь ей вычеркнуть сынка из завещания.
В течение трех часов остальные его сообщники тоже оказались за решеткой, но как один не желали выдавать своего старшего. Я прошлась по своим записям, глядя, нет ли в них чего-нибудь, что помогло бы обвинить его, но так ничего и не нашла.
Четыре часа спустя в Гонконг прибыл Лука Эвард и принялся разыскивать женщину, исчезнувшую за парапетом причала.
Я нашла его на набережной Чимсачёй. Солнце клонилось к закату, а он сидел на скамейке и глядел на море. За спиной у нас начали зажигаться огни большого города: синим и красным вспыхнули «Филипс» и «Хёндэ», белым – «Хитачи», а гостиницы – зеленым, и началось соревнование неона со светодиодами. Я присела на противоположный край скамейки и принялась читать.
Книга называлась «Лимон и волна» и представляла собой по большей части натуралистическое описание жестокого убийства в Северной Италии, изложенное ее автором, Р.Х., довольно бойким и даже лихорадочным стилем. Книга мне не нравилась, но именно она лежала на прикроватном столике Луки Эварда в Бразилии. А теперь я сидела рядом с ним на скамейке на закате дня, когда зажглись белые огни на набережной, откинувшись на спинку скамьи, чтобы он смог разглядеть обложку.
Лука посмотрел на меня и отвел взгляд, потом снова посмотрел, а затем еще раз – и замялся. Он наклонил голову и, возможно, подумал, а не заговорить ли ему со мной, спросить, как меня зовут, познакомиться с красивой женщиной, сидящей рядом с ним на скамейке. Но эта секунда миновала, и по его виду мне показалось, что он вот-вот встанет, так что я опустила книгу и спросила по-английски:
– У вас есть время?
Время у него было.
Я закрыла книгу, убрала ее в сумочку, встала, опираясь на костыль, чтобы поддержать вес раненой ноги. Он начал было привставать, тоже поднялся, снова поглядел на меня и захотел со мной поговорить, но повернулся и потихоньку зашагал прочь. Я ковыляла вслед за ним, удаляясь от набережной в сторону гостиниц, и когда скорость его шагов стала угрожать тем, что он от меня ускользнет, я спросила:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:00:37
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:00:57
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:06
– Прошу прощения, вы американец?
Он остановился, обернулся и улыбнулся – нет, не американец.
– Извините, я поняла, когда заговорила, ну, по-английски, в том смысле, что вы не похожи на того, кто говорит на кантонском диалекте, но все возможно, извините, это бесцеремонно, но я не должна была думать, что… но это… в любом случае, я не хотела вас обидеть.
– Вы меня не обидели, мэм.
Я снова улыбнулась, последняя отчаянная попытка, подталкивая его: давай, давай, давай же! Он улыбнулся в ответ и повернулся, чтобы уйти.
Я мысленно выругалась и поклялась проследить за ним до гостиницы, встретить его в баре или за ужином, положить между нами эту чертову книгу или, может, газетную вырезку со статьей о стрельбе на причале, или что-то, хоть что-нибудь, чтобы привлечь его внимание.
Тут он остановился и спросил:
– Вы можете идти, мэм? Вам нужна помощь, чтобы дойти до такси или автобусной остановки?
Я сильнее оперлась на свой одинокий костыль, улыбнулась и ответила:
– Нет, спасибо. У меня на работе произошел несчастный случай, но сейчас все нормально, действительно, все не так плохо, как кажется со стороны.
– Хорошо, – неуверенно пробормотал он, и снова было пошел, и опять остановился, оглянувшись.
– Извините меня, книга, которую вы читаете… Вы… Вы нашли ее в Гонконге?
– Да, – ответила я. – Купила у букиниста на улице Хомантин. А вы ее читали?
– Да, много раз.
– Я ее еще не закончила, но мне кажется, это своеобразный выбор книги, в том смысле, что если вы ее часто перечитывали.
– Это не… Она имеет отношение к моей работе.
– А кем вы работаете?
– Инспектором полиции.
– Ой, извините, я и понятия не имела! В Гонконге?
– Нет. В Интерполе.
– Серьезно? Я и не думала, что в Интерполе есть инспекторы. Ой, извините, я опять вас обидела. Я все время вас обижаю, да? Э-э… может, начнем разговор снова?
Я – моя улыбка.
Я – моя красота.
Лука Эвард, человек, проживающий жизнь среди наглаженных рубашек, аккуратно свернутых трусов и выдавливаемой с конца тюбика зубной пасты, посмотрел на меня, потом поглядел на море и, возможно, в тот момент подумал о воровке, за которой он гонялся по всему свету, которая оказалась на причале во время ночной стрельбы, и ему стало интересно, утонула ли она тем вечером или все-таки выжила и думает о нем.
И он снова посмотрел на меня.
И спросил:
– Можно помочь вам поймать такси?
– Не надо, моя гостиница тут рядом.
– Какая?
– «Саузерн».
– Я тоже там остановился.
– Правда? Вот это совпадение. В таком случае, вы меня премного обяжете, если поможете добраться до бара.
Глава 40 Слова, характеризующие мое поведение:
• Одержимая
• Нуждающаяся
• Непрофессиональная
• Преследующая
• Манипулирующая
• Жестокая
Слова, характеризующие Луку Эварда:
• Обыкновенный
• Аккуратный
• Энергичный
• Невознагражденный
• Социально пассивный
• Одинокий
• Одержимый
Он не их тех, кто станет выпивать с незнакомой женщиной в чужом городе, как бы она ради него ни разоделась. Он не из тех, кто примется откровенничать о себе, о своей жизни и о своих страхах. Не из такого он теста.
Давайте выпьем, предложила я. Мы оба – чужаки в чужом краю и читаем одни и те же книги. Я – женщина и меня ранили, так что выпейте со мной.
Ну, разве что один стаканчик, согласился он, наконец. Я вообще-то не пью в гостиничных барах.
За третьим бокалом вина я спросила:
– А вы женаты?
– Нет, – ответил он; язык у него развязался от хорошего австралийского вина. – Вот уже три месяца как разведен.
– Извините, – сказала я, почувствовав легкий проблеск чего-то, похожего на… удивление? Я не рассчитала возможность присутствия в его жизни иного, кроме его работы – и кроме меня.
– Мы просто тихо разошлись, – объяснил он. – У меня работа, у нее тоже – сами знаете, как это бывает. А вы?
– Не замужем, – ответила я. – Так мне больше нравится. Расскажите мне лучше об этой книге – «Лимон и волна». Почему вы ее так часто перечитываете?
Он улыбнулся куда-то в пространство, подцепил с блюда жареного кальмара, оглядел зал, где мы сидели, изучая людей, убранство, звук и свет. Все столики были из стекла, под ними бежали синие огоньки, отбрасывавшие причудливые тени от тарелок и высвечивая очертания его подбородка и шеи.
– Мне кажется, она написана убийцей, – объяснил он. – В восемьдесят девятом году по Австрии прокатилась волна убийств – четыре женщины и один мужчина, умерщвленные одним и тем же способом. Один человек подпадал под подозрение. Полиция хотела его арестовать, но фактических улик оказалось недостаточно, так что его пришлось отпустить. Он уехал из страны три недели спустя, а потом, в девяносто третьем году, вышла эта книга, и хотя имена были изменены, в полной неприкосновенности осталась хронология, способ убийства, все до мельчайших деталей: где остались лежать тела жертв, типы узлов в петлях, которыми их душили, размер и марка лезвия – все-все-все. Повествование изложено с точки зрения полицейского, но ему так и не удается поймать убийцу, в конце концов он начинает им восхищаться и сам становится убийцей, увиденное превращает полицейского в душегуба. Я был членом следственной группы, пытался вычислить этого писателя – Р.Х., – но он ускользнул и скрылся где-то в Северной Америке. Мы подключили ФБР, но опять же, что у нас было? Ничего. Художественное произведение. Вероятно, убийца смеялся в лицо тем, кто не мог его поймать. Полет фантазии извращенного ума. Нельзя же арестовывать человека за художественный вымысел, так ведь?
– Если вы ничего не можете поделать, зачем тогда так часто это перечитываете?
Удивление: вопрос поразительно смешной.
– В качестве предупреждения, – ответил он. – Чтобы помнить. Помнить о тех, кто погиб, и чьего убийцу мы так и не передали в руки правосудия.
Правосудие: форма осуществления справедливого и праведного суда. Зиждется на моральном принципе определения законопослушного поведения.
Определяет заслуженное наказание или воздаяние.
Я оценила свое понимание правосудия и места для себя там не нашла. Но опять же, вершить правосудие: действовать или относиться по справедливости. Оправдывать или же вести себя в соответствии со своими способностями или возможностями. Нельзя отрицать того, что в жизни я вела себя неправедно, но воздавала ли я по справедливости?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:07
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:17
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:20
Затем Лука сказал:
– Я прибыл сюда, чтобы найти воровку.
Мой взгляд вернулся к нему откуда-то из другого места. Он был миром, вселенной, настолько сильно захватившим мое внимание, что на мгновение мне подумалось – а не являлся ли он неким осколком моего воображения, голосом, который я сама для себя выдумала. Но глаза его смотрели куда-то вдаль, а слова доносились из какого-то уголка его души, говорившего ради него самого, а не ради меня.
– Мое начальство считает, что она утонула. Она украла ценности из музея. Лет сорок назад китайское правительство продало бы их для получения средств на закупку тракторов и экскаваторов, но теперешний Китай заново обретает вкус к своей славной и богатой истории. Вот это и придает им истинную цену, куда большую, нежели их химический состав.
Изумруд: соединение солей циклополикремниевой кислоты бериллия и алюминия с небольшими вкраплениями хрома, который придает ему зеленую окраску.
– Думаю, она приехала в Гонконг, чтобы все это сбыть. Есть такой субъект по имени Богьеке Деннис. Начинал он контрабандистом в Камбодже, а теперь убивает своих врагов змеиным ядом. Он контролирует проституцию и нелегальный вывоз мигрантов по всему Восточно-Китайскому морю. Она бы никогда… но ее, вероятно, одолела жадность, самонадеянность или просто… глупость или тупость.
Тупой: глупый, тугодум. Нерасторопный.
Тупость, свойство…
…Непроходимых глупцов.
Просто тупость.
– Вам… грустно, потому что она мертва?
– Если все-таки мертва.
– Но вам грустно.
Он пожал плечами:
– Мне всегда грустно, когда гибнут люди.
– Даже воровка?
– Она же все-таки человек.
– И это все?
Он впился в меня взглядом, быстро, резко, и лицо его сразу изменилось.
– В каком смысле?
– Вы так говорите, как будто довольно долго ее разыскивали.
– Многие годы. Я знаю каждую деталь каждого совершенного ею преступления. Мне известно, как она любит одеваться, как зачесывает волосы, на каких машинах любит ездить, что любит есть. В Мюнхене она увела семьдесят пять тысяч евро у адвоката, специализировавшегося на том, что он отмазывал торговцев наркотиками, обвиняя полицию в коррупции, и мне… было даже немного приятно, прости Господи, но казалось, это дело она провернула с юмором. Она обчистила его, пока он в опере встречался со сборщиком денег, просканировала его кредитные карточки, клонировала информацию с его телефона, а после этого два с четвертью часа слушала Верди. Я видел ее на камерах видеонаблюдения и еще сфотографированную одним журналистом, охотившимся за сборщиком денег, и она выглядела… Знаете, сейчас мне трудно описать ее лицо, детали… Я знаю о ней все, но ее так трудно найти… Она выглядела пораженной. Захваченной музыкой. Я не могу… Я помню, как думал, что она казалась именно такой. Помню, как мысленно произнес именно эти слова. Теперь она, вероятно, умерла, так что все это зря.
Молчание.
Затем
извините, сказал он.
Простите.
Не хотел говорить о…
извините.
Молчание.
Я протянула руку через стол и положила свою ладонь на его. Он руку не отдернул.
Я чувствовала, как по венам его ладони бежит кровь.
Ощущала сухожилия у него под кожей.
Был ли пульс на кончиках моих пальцев моим или его?
Он уставился в стол, словно чего-то устыдившись, и не отдернул руку.
– Иногда меня охватывает ужас, – произнес он наконец. – Я… боюсь.
Я ждала. Нужно было просто молчать.
– Иногда я боюсь, что… она нереальна. Что она не существует. Это, конечно же, абсурдно: у нас есть улики, образцы ДНК, фотографии и видео ее лица, ее специфический почерк, у нас есть все, что нужно, чтобы предъявить ей обвинение и посадить за решетку. Но куда бы мы ни отправлялись, при каждом совершенном ею преступлении люди не могут ее вспомнить. Она что, игра света, оптический обман? Некая фальсификация, кукольное представление, разыгранное нам в удовольствие, прикрытие некоего заговора, эксперимента? Или она ведьма? Почему люди не могут ее запомнить? Я могу описать вам каждую черточку ее облика, и все же… описание – это просто слова, отрепетированные на бесконечных брифингах: цвет волос, рост, цвет лица… Просто – слова. Я смотрю на вас, и вы можете оказаться ею, вы подходите под словесный портрет, но я изучал ее фотографии, я знаю ее лицо, я бы узнал ее, сразу же, узнал бы!
Повышенный голос: боль, страх, смущение.
Я чуть сильнее сжала его ладонь, моя реальность, его кожа, мое тепло, его кровь.
– Я получил досье, – продолжал он. – Мне показалось, что, возможно, оно прибыло от нее. Как она обо мне узнала? Возможно, держала его наготове на тот случай, если обмен не состоится или что-то пойдет не так. Возможно, она использует меня из могилы, мстя тем, кто ее убил.
– По-моему, в этом заключалась бы какая-то доля справедливости.
Едва заметная улыбка.
– Да, – согласился он. – Возможно, малая толика.
Справедливость. В китайском языке она обозначается символом Совершенство и, иероглифом, который всегда казался мне довольно радостным, полным надежды. Если бы мне пришлось подписываться иероглифом, по-моему, я выбрала бы именно этот.
– Просто потому, что никто не помнит, что видел ее, вовсе не значит, что она умерла, – сказала я, а когда он улыбнулся куда-то в пространство, добавила: – Все это похоже на чрезвычайно неординарную цепочку обстоятельств.
Он снова посмотрел на меня или, возможно, впервые, и мне стало интересно, перебирает ли он в уме слова из описания, подходившие под мою внешность. Рост, вес, цвет кожи и глаз, кончик носа чуть «картошкой», крупные уши, высокий лоб, широкие густые брови, черные волосы, стянутые сзади в пучок, едва заметные веснушки под глазами. Все это можно описать и снабдить примечаниями. Он мог каждый день ставить перед собой мою фотографию и наизусть перечислять все эти приметы, и вот теперь он глядел на меня и, возможно, впервые попытался разложить мое лицо на составляющие, категорировать его и найти совпадения. Видел ли он, кто я такая?
Возможно, что и видел.
Однако он слишком сильно верил в свою рациональность, и поэтому в тот самый момент, когда глаза его распахнулись чуть шире, а рот приоткрылся в каком-то осознании, он повернул голову в сторону, отвел взгляд и, вероятно, сообщил сам себе, что нет, нет – он знал лицо воровки, было бы невозможно встретить ее сейчас и не узнать. Только не ему после такого долгого расследования.
И это мгновение миновало, оставив лишь его, меня и сейчас.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:34
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:38
Я спросила:
– Хотите еще по бокальчику?
Не надо бы ему.
Он… это… он не из таких.
– Я вчера вечером была одна, – ответила я, – и завтра тоже буду одна. А вы?
Его ладонь, по-прежнему накрытая моей.
– Хорошо, – сказал он. И затем: – Ладно.
Глава 41 Забудь считать.
Забудь вспоминать.
Я забыла свой возраст. Все документы с моим лицом на фото – поддельные.
Я забыла своих друзей, как и они забыли меня.
Я забыла смену лет, да и к чему они мне?
Годы не запомнят меня.
Мое лицо исчезает из памяти людей.
Остаются лишь мои дела и деяния.
Глава 42 На седьмой день пребывания Рэйфа Перейры-Конроя в Токио я последовала за ним на поединки по сумо.
Традиционные искусства в Японии: сумо, карате, кендо, дзюдо, кюдо, кабуки, оригами, аранжировка цветов.
Иерархия. Дивизион сумо организован с военной субординацией и дисциплиной. На самой нижней ступени стоят дзёнокути, затем идут макусита и дзюрё. В любое время насчитывается лишь сорок два элитных макуучи, чьи поединки транслируются по телевидению и чья продолжительность жизни по крайней мере на десять лет меньше, чем в среднем по стране.
Номи-но Сукунэ, синтоистское божество сумо. В далекие времена борцы проводили свои поединки рядом с храмами, дабы вырос хороший урожай, а судьи до сих пор освящают дохё бросаемой солью.
Было ли Рэйфу до этого всего дело, когда он садился в ВИП-зоне на подушки и чистые коврики-татами рядом с борцовской площадкой? Вероятно, нет. Я наблюдала за ним в маленький бинокль, сидя на деревянной скамье на самом верху зала. Он являлся почетным иностранным гостем, которого привезли на сумо с целью развлечь и ублажить, дабы ему было о чем рассказать друзьям по возвращении домой. Я видел поединки сумо, да-да, видел; а понял ли что-нибудь? Да нет, конечно же, но я там был, теперь я проникся Японией, да-да, именно проникся.
На данном после этого приеме я слушала болтовню, кружа по залу.
Я лучше и ближе узнавала обладателей «Совершенства».
Она: идеальные зубы, идеальная прическа, идеальная улыбка, идеальная одежда, подобранная в соответствии с модой и носимая с идеальной грациозностью.
Он: шелк и хлопок, ослепительная, режущая глаза белизна рубашки, идеальный бокал с идеальным напитком в одной руке, идеальная женщина, держащаяся за другую руку.
У вас есть «Совершенство»?
(– О, да! – отвечала женщина с хирургически зауженной талией. – Оно изменило мою жизнь.)
(– Оно касается не только отношения к самому себе, – добавил мужчина, которому я подлила в бокал шампанского. – Оно относится к общению с людьми вроде меня. С лучшими из лучших.)
Вежливые хлопки аплодисментов, и на помост вышел мужчина в полном облачении жреца синто – оранжевом с желтым кимоно и в высоком, покрытом лаком головном уборе – и на изысканном ровном японском поблагодарил всех пришедших.
– По примеру и на пути к богам, – продирался сквозь сложные словесные конструкции его речи переводчик, – мы ищем самоочищение от низменных деяний и грехов. Мы смываем греховные помыслы, недостойные и греховные деяния и в конце выходим лучезарными. Каждый ребенок, родившийся в Японии, вне зависимости от вероисповедания, с восторгом принимается в святилище и делается членом семьи, которому дается имя для благословения и защиты его духами. Именно в этом духе – восторженно принимающем и очищающем – я с гордостью называю господина Перейру-Конроя другом и заявляю, что работа, которую он делает в Японии, помогает мужчинам и женщинам совершенствовать их души.
Сначала Дубай, теперь вот Токио. У Рэйфа дел невпроворот.
– «Совершенство», – продолжил японец после паузы, – делает людей лучше.
Я уже было собралась уходить, как вдруг столкнулась с Филипой Перейрой-Конрой, одетой в черное, с бокалом в руке. Коротко подстриженные ногти, высокая прическа. Она встала у меня на пути и сказала:
– Здравствуйте. Я увидела, что вы одна. Вы кого-нибудь здесь знаете?
В голосе ни обвинения, ни злобы – просто женщина заметила незнакомого человека и поинтересовалась, не нужно ли ему общество.
– Я знаю, я изучала одну из ваших работ, доктор Перейра.
Она чуть заметно приподняла бровь, нервно одернула кончик рукава.
– Действительно? Я не думала… Какую именно?
– Я читала вашу статью о когнитивной реконструкции и упрочении. Очень интересно даже для непрофессионала.
– А вы не профессионал?
– Да вот, прочла за компанию.
Улыбка – неожиданная, широкая, исчезнувшая столь же быстро, как и появилась, запрятанная под хорошими манерами и этикетом.
– Я тоже.
– Я так понимаю, вы разрабатываете подходы и процедуры?
Слишком все быстро, слишком явное выуживание информации. В ответ – подозрительность, легкий наклон тела. Все прекрасно: если это случится, я уйду, сделаю круг по залу, вернусь к ней и предприму еще одну попытку, установив большую доверительность в разговоре. Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.
Она несколько раз постучала указательным пальцем по ободку бокала, и я засомневалась, заметила ли она хоть что-нибудь.
– А у вас есть «Совершенство»? – наконец спросила она.
– Да.
– А вы…
– В Клубе ста шести? Да.
– Тогда вы уже знаете о подходах и процедурах.
– Еще нет. Я не успела назначить встречу. В последнее время я была очень занята – дела семейные.
– Семья – это очень важно.
Мантра, заученная наизусть, и когда она говорит, то не смотрит на своего брата, не выражает слова движениями тела, но стоит прямо, неподвижно и смотрит на меня. Я быстро двигаюсь дальше, и она этому рада.
– Можно спросить: откуда взялась идея о «Совершенстве»?
Она чуть поднимает взгляд, голова вверх, подбородок вперед.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… что вас на это подвигло?
Недолгое молчание. Затем:
– Мой брат. Он… просто ребенок, мне казалось, что ребенок… Наш отец очень любил его, понимаете, и он всегда считал, что мир может что-то выиграть от этого его… качества.
Грусть. Она улыбается, стоит неподвижно и прямо, но это не бойкие слова женщины, которую я видела в Дубае. Здесь были боль, оправдание и пустые провалы на месте правды. К моему удивлению, мне захотелось коснуться ее, но я лишь сильнее сжала в руке бокал.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:01:42
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:01
– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – наконец произнесла я, и теперь ее взгляд впился в меня, ее глаза меня буравили, я завладела ее вниманием полностью, настолько, что подумала, а сможет ли она меня забыть, сможет ли забыть эти мгновения. – Сталкиваясь с возрастающими социальными стрессами, тело реагирует так же, как на любую тревогу. Капилляры сужаются, пульс и дыхание учащаются, температура кожи повышается, мышцы напрягаются. С каждым случаем социального неприятия проводящие цепочки в мозгу усиливаются, дабы укрепить связь между социальным неприятием и психологическим беспокойством. При подобном укреплении вы с большей вероятностью становитесь подверженными испытать физическую реакцию даже на ничтожный социальный дискомфорт, отчего ощущение дискомфорта только усиливается, тем самым укрепляя его физическую составляющую, и так далее, и так далее. Все мысли представляют собой обратную связь: иногда она становится слишком громкой и явной. По крайней мере таково мое мнение.
Снова молчание.
Ее тело, казалось, сбросило какие-то путы, плечи освободились от чего-то их стягивавшего, колени чуть обмякли, смягчилось лицо, подобрели глаза. Похоже, она впервые разглядела зал, проходивший там прием, колышущуюся, смеющуюся, звенящую бокалами и приборами массу идеальных людей с идеальными улыбками.
– Вы не в ста шести, – незатейливо произнесла она.
– Отчего вы так говорите? – поинтересовалась я.
– Потому что вы несовершенны.
– А что означает «совершенный»?
Она улыбнулась, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову.
– Будь вы в ста шести, вы бы не спрашивали. Совершенство есть вы, а вы есть совершенство, и в этом состоит истина.
– А у вас тоже нет «Совершенства», – ответила я. – Я тоже это поняла.
Ее взгляд скользнул по залу, на мгновение задержался на брате, в полупоклоне пожимавшем чью-то руку, сплошь улыбки, очарование и красота. Потом она снова посмотрела на меня, и на какую-то секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.
– Хотите есть? – спросила она. – Я просто умираю с голоду.
Мы ели лапшу. Она заказала острую, по-сингапурски, а я – пшеничную в бульоне, и она с причмокиванием отхлебнула немного своего бульона с маленькой деревянной ложки.
– А как же прием, разве ваш брат…
– Он ничего не заметит.
– Вы уверены?
– Это одна из общих черт характера Рэйфа и отца – целенаправленная преданность и следование идеологии. Все остальное – неважно.
– И что же это за идеология?
– Победа?
– А разве это идеология?
– По-моему, да. Только Рэйф скрывает это лучше, чем отец. Тот всегда что-то доказывал, что он лучше и умнее всех остальных. Но вот Рэйфу приходится доказывать, что он лучше отца.
Наверное, я нахмурила брови, потому что она зеркально сдвинула брови, и она спросила чуть громче, чем надо:
– В чем дело?
– Это вовсе не похоже на то, что вы сказали бы незнакомому человеку.
– Извините, я заставила вас… Понимаете, я не очень хорошо схожусь с новыми людьми.
– А по-моему, очень даже.
– Нет, – немного грустно ответила она. – Это не так. Рэйф таскает меня с собой на все свои приемы, пышные презентации, показывает на меня и говорит: «Вот глава нашей группы разработчиков, моя сестра». И мне все улыбаются, жмут ручку, а он продолжает говорить на тот случай, если я открою рот.
– Вы заговорили со мной.
– Вы были одна. Вы были несовершенны.
– И это все причины?
– Вы… вы хоть немного разбираетесь в моей области. Я могу разговаривать с людьми на работе, но они не до конца все это понимают, отнюдь не до конца, но вы были одна и несовершенна, и думали о мыслях, о том, что означает мышление, о разуме, людях и… Вы журналистка?
Эти слова вырвались быстро и внезапно, с почти ощутимым содроганием от одной этой мысли.
– Нет. Я не журналистка. Я пишу работу о «Совершенстве».
Она резко приподняла брови, внимание целиком обратилось на меня.
– И где?
– В Оксфорде, колледж Сент-Джонс.
– Вы знаете профессора Виккендара?
– Нет. Я специализируюсь по антропологии. – Легкий кивок, интерес почти мгновенно угас; гуманитарии ей наскучили, но я поднажала: – Меня интересует развитие понятия «совершенства» во временном контексте, а также построение собственного «я». «Совершенство» становится движением, и понятие переживает глобальное переопределение…
– Нет, не становится. И главное вовсе не в этом.
Я прикусила нижнюю губу, после чего продолжила, тщательно подбирая слова:
– Возможно, это не главное для вас, доктор Перейра, – задумчиво произнесла я, – но именно этим оно и становится.
– Главное – это мысль. Модели поведения, модели мышления, преодоление преград, поиск и прокладка новых путей… Извините, мне показалось, что вы все это понимаете, когда сказали…
– Вероятно, нам нужно внести ясность – существует наука, и существует продукт. Я веду речь о продукте.
– Ах, вот как. – Ее интерес почти угас, стоявшая перед ней лапша остывала. – Я напрямую им не занимаюсь.
Внезапно повисло неловкое молчание, резкое падение из высоких сфер, откуда мы начали. Я оглянулась по сторонам, и мой взгляд на мгновение встретился с глазами одного из двух охранников, которые тенью проследовали за Филипой в ресторан. Один стоял у двери, другой расположился в нише за несколько рядов столиков от нас, соблюдая положенную дистанцию.
– А что это за?..
Она пренебрежительно взмахнула палочками, не поднимая взгляда от тарелки.
– Мой брат беспокоится о моей безопасности.
– А вы в опасности?
– Рэйф владеет огромным капиталом. По-моему, он боится, что кто-то может попытаться меня похитить. Это, конечно же, смешно, но все же… – Я терпеливо ждала, и вот оно – вырвалось: – Ведь нашего отца убили.
– Извините, я не…
Она отмахнулась, прожевывая лапшу.
– Это было очень давно. По официальной версии, никого так и не поймали.
– А по неофициальной?
Легкое пожатие плечами. Это ее вряд ли интересует. Затем она внезапно затараторила:
– Это не беспокойство, в том смысле, не беспокойство как эмоциональная реакция, но разве не интересно, что в зале, забитом совершенными людьми, двое людей несовершенных почти сразу же находят друг друга. И образуются два сообщества – это должно заинтересовать вас как антрополога – красивые и уродливые. Красивые стоят, разговаривают и прекрасно чувствуют себя вместе, а уродливые едят лапшу. Это то, что вы отметили? В своем исследовании?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:21
– Я… да. «Совершенство» подталкивает идеальных людей собираться вместе. Так же, как и Клуб ста шести.
– А вам от этого страшно не становится? – спросила она, взглядом отыскивая на моем лице что-то, известное только ей.
– Вообще-то, нет.
– А зря. Это не моя область исследований, совсем не моя, но продукт – то, что с ним сделал Рэйф, это блестяще, конечно же, это полный блеск, он ведь такой. Когда мы росли, я была старшей, но Рэйф… Понимаете, отцу требовалось доказывать, что он умнее и лучше, чем весь окружающий мир. Рэйфу просто нужно доказывать, что он лучше отца. Поэтому «Совершенство» есть порыв и прорыв, основанный на социально-экономических, а не этических ценностях. «Совершенство» – это богатство, мода, выгода и власть. Это – сияющая кожа, приятный смех, непринужденный разговор. Это… это то, к чему стремится мир, и конечно, все это очень скучно и в огромной степени элитарно. Я ведь не очень интересная, сами видите. На самом деле я – ученая сестрица своего брата. «О ней не беспокойтесь – она вся в своей науке», – говорит он, и все смеются, потому что это смешно. Мы вместе с вами едим лапшу, а по стандартам «Совершенства» это катастрофа, дешевая еда, напичканная жуткими химикатами – теряете тысячу баллов, и мы – меньшинство, на нас станут смотреть сверху вниз. Уродливые, толстые, ленивые, неспособные следить за собой, вредные привычки, дешевая еда и вообще дешевки.
Фригидная. Это слово Рейна произнесла за день до смерти. Визг сейчас очень громкий.
А Филипа все говорила и говорила, быстро, не останавливаясь, тараторя без умолку:
– Легче стать совершенной, если происходишь из определенного социально-экономического слоя. «Совершенство» требует времени и усилий, а если ты бедна и если ты борешься… Тут «Совершенство» тоже может помочь, найдет способ, чтобы заставить твои гроши работать, научит избавляться от ненужных вещей, привьет эстетичный и простой стиль жизни. Оно, конечно, сделано для всех, однако легче, гораздо легче, если ты уже богата. И как антрополог вы, разумеется, замечаете – «Совершенство» как программный продукт создает цифровую аристократию, а несовершенные мира сего – всего лишь чуть лучше крепостных.
Снова недолгое молчание. Охранник в нише за спиной Филипы заказал еще бокал минеральной воды, а стоящий у двери разглядывал улицу.
Наконец она произнесла:
– В Дубае умерла одна женщина. Я не знаю, как ее звали. Умерла как раз перед тем, как мы приехали туда на презентацию, вылившуюся, как оказалось, в катастрофу, в унижение – туда проник вор… но тем не менее. Эта женщина покончила с собой. Она страдала глубокой депрессией, но ее никто не лечил, в том смысле, что никто не помог и даже не признал этого факта, потому что это не болезнь, это то, с чем просто надо хорошенько разобраться, так ведь? В любом случае, у нее было «Совершенство». И оно ее не спасло.
Молчание.
– Если ты не совершенен, значит, ты ущербен, – продолжала она, глядя куда-то перед собой, на кусочек имбиря, повисший на кончиках ее палочек. – Рэйф – гений, но совсем не это являлось целью моего исследования.
– А в чем же тогда состояла цель? – тихо спросила я, пытаясь не нарушить возникшую доверительную атмосферу.
– Сделать людей лучше. Конечно же. И сам мир сделать лучше.
Она повертела кусочек имбиря палочками, потом положила обратно в тарелку.
– По-моему, мой брат взял нечто прекрасное и превратил его в нечто непотребное, – наконец сказала она. – Вот почему я ушла с приема. Вы изучали «Совершенство»: что вы обо всем этом думаете?
Я было открыла рот, чтобы ответить, поняла, что все простые слова вдруг сделались такими сложными, и промолчала.
– Qui tacet consentire videtur, – задумчиво произнесла она со странной полублаженной улыбкой.
– Молчание – знак согласия.
– Вы изучали латынь?
– Прочла это изречение в какой-то книге.
– В школе меня заставляли изучать латынь, экономику, бизнес-исследования, математику, потом еще математику, игру на фортепьяно, ораторское мастерство и драматургию, компьютерные науки, французский, русский, японский, полемику, журналистику…
– Ваша школа вовсе не походила на мою.
– Мы были наследием нашего отца. Или, точнее, мой брат. Братец всегда намеревался стать в этом лучше всех.
– Я не знаю латыни – только крылатые изречения.
– А это крылатое?
– Его произнес Томас Мор незадолго до того, как король Генрих Восьмой решил отрубить ему голову. «Молчание – знак согласия», – он отказался принести присягу, однако не высказывался и против нее. Надеялся, что молчание избавит его от эшафота. Вроде благородно, а вроде и глупо.
Она осторожно положила кусочек имбиря обратно в тарелку, отодвинула палочки в сторону, сложила вместе руки, подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.
– Если бы мне пришлось расписывать параметры «Совершенства», – произнесла она, – я бы простила всех трусов.
– Если вы столь сильно верите в то, что ваш брат что-то сотворил с… плодами вашего труда, тогда почему продолжаете эту работу? – спросила я.
– Я работаю над подходами и процедурами, а не над программой.
– А какова цель этих подходов и процедур?
– Они делают людей счастливыми.
– Каким образом?
– Они… помогают людям чувствовать себя счастливыми.
– Очень похоже на наркотик.
– Это не наркотик. Это… не то, что я хотела воплотить, все это… еще не доведено до ума, но мой брат финансирует исследования. У Рэйфа есть деньги, и никто другой не позволит мне делать то, чем я занимаюсь, так что я нуждалась в нем, нам пришлось заключить некую сделку – он все время заключает сделки, сами понимаете, а я всегда была трусихой. Вы этому верите, да?
– Не знаю.
– А я была трусихой. Всегда. Вот почему и выбрала подходы и процедуры. Он с ними сделал что-то такое, что… Но однажды с помощью технологий, великаны на плечах великанов, мы построим что-то… хорошее. Счастье для всех. Однажды у нас все получится.
Счастливый: довольный, восторженный или радостный.
Обласканный фортуной.
Испытавший удовольствие или радость.
Счастье: ложь, созданная с целью гарантировать то, что мы его никогда не найдем.
– А вы счастливы? – спросила я, но она не ответила.
Я подсунула пару купюр под наши тарелки, сильно сжала ей руку и сказала:
– Пойдемте-ка немного прогуляемся.
Она ничего не сказала, но и не сопротивлялась, когда я вывела ее на улицу.
Глава 43 Прогулка поздним вечером по Токио. Электрический район, где светло, почти как днем. Везде салоны манга: девочки с огромными круглыми глазами, размахивающие неоновыми руками над входными дверьми. Крохотные создания с бледными личиками на обложках комиксов в витринах. Мужчины с мечами и колючими волосами, сражающиеся с огромными чудовищами, целые семейства голубоглазых кошек, наследниц созданной Утагавой Хиросигэ кошки с красной ленточкой, выписанной яркой и сочной тушью.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:38
Бары с девушками в нарядах французских официанток с карикатурно-широкими черными рукавами и маленькими белыми передниками. Чайные домики, где хозяйки ходят в одеяниях из мягкого шелка и кланяются посетителям. Это не домики с гейшами, как в Киото, которые представляют собой совершенно иной антураж, а просто их приятная разновидность с ковриками-татами, где подают горячий чай и где есть уголок, в котором посетители могут зарядить мобильные телефоны.
Огромные аквариумы в витринах ресторанов, полные живых хищных чудовищ. Повар по приготовлению фугу, демонстрирующий набор ножей, используемых для разделки ядовитой рыбы. Не сам процесс разделки, требующий трехгодичного обучения, а тонкие инструменты для извлечения печени и икры, срезки пластов мякоти, промывки, обжарки, очистки и оттирки.
– Ядовитое вещество: тетродотоксин. – Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что эти слова произносит Филипа, а не я. – Содержится по большей части в печени, икре и глазах. По действию своему очень близок к зарину. Противоядия неизвестны. Парализует мышцы, оставляя пострадавшего в сознании, но задыхающимся. В тысячу раз сильнее цианистого калия. Лечение…
– Поддержка дыхания и кровообращения с помощью систем искусственного жизнеобеспечения, пока яд не метаболизируется в теле и не выведется наружу, – закончила я, а она широко улыбнулась, крепче взяла меня под руку и спросила:
– Вы это по антропологии изучали?
– Существует много культур, где люди употребляют в пищу ядовитые грибы, лягушек, рыбу и травы для достижения расширения сознания. Тысячу лет назад ЛСД объявили бы священным веществом.
Она еще раз широко улыбнулась, и в глазах у нее промелькнула искорка искреннего восторга, а когда мы шли по суетливым вечерним улицам, сопровождаемые по пятам ее охранниками, она сказала:
– Размышляйте о красоте жизни. Глядите на звезды и представляйте себя бегущей по ним.
– Все, что мы слышим, есть мнение, а не факт. Все, что мы видим, есть представление, а не истина.
Она рассмеялась – на удивление детским смехом, и тотчас прикрыла рот обеими руками, чтобы подавить неожиданно вырвавшиеся звуки. Медленно отведя ладони от лица, она наконец произнесла:
– В школе меня заставляли читать «Рассуждения», и я их просто возненавидела.
– Но теперь-то вы их цитируете?
– Что-то засело в памяти после экзамена. А вы?
– Читала их несколько лет назад.
– По антропологии?
– По-моему, долго на самолете летела.
– Марк Аврелий, – задумчиво произнесла она. – Родился в апреле сто двадцать первого года нашей эры, умер…
– В сто восьмидесятом году в Вене – тогда Виндобоне, так?
– Престол унаследовал Коммод…
– …Император-разрушитель…
– Убит в сто девяносто втором году, возможно, в термах, но источники дают противоречивые данные. Статуи снесены, сенат посмертно объявил его врагом государства…
– Император-гладиатор, обожал поединки на арене.
– Это стало началом конца, как выразился Эдуард Гиббон. Вот с этой части его книги история сделалась интересной, – ответила она и остановилась так внезапно, что я едва не споткнулась, удерживаемая ее рукой, словно якорем, затормозившим мое тело, хотя ноги попытались двигаться дальше.
– Это не… совершенно… обладать знаниями, – запинаясь, пробормотала она. Вся ее радость куда-то испарилась. – Совершенные люди – не суть люди ученые, они не… мудры. Именно так говорит мой брат. Знание – оно для выпендрежа и тех, кто почти все время сидит дома, а у нас есть «Гугл» и «Википедия». Знания – это то место, где должна быть сексуальность. Умный – значит сексуальный, гений-социопат, самый остроумный в компании, но умен тот, кому не нужно работать, не нужно вкладываться в знания и проводить время на работе, кто… просто примечателен. Быть примечательным – это быть сексуальным, не утруждающим себя работой. Сексуальность хорошо продается. Вот что всегда говорит Рэйф: сексуальность хорошо продается.
Мы неподвижно стояли посреди улицы, взяв друг друга под руки. Проходившие мимо мужчины таращились на нас, поворачивая головы, вытягивая шеи и гадая, что же у нас произошло. Она плакала, беззвучно, держала меня за руку и плакала. Я дала ей немного выплакаться, прижала к себе, чувствуя у себя на плече ее слезы. Мне самой захотелось поплакать, с чего бы это: когда я вижу плачущего в поезде ребенка, мне становится грустно; вижу, как плачет незнакомый человек, и на глаза у меня наворачиваются слезы. Это, наверное, слабость, некое местечко, где эмоции еще не привыкли к крайностям проявления чувств.
– Филипа, – выдохнула я, когда она отстранилась, вытирая лицо рукавом, – что же такое «Совершенство»?
– Это конец света, – ответила она. – Это конец всего.
Я было открыла рот, чтобы что-то сказать, что-то спросить, хоть что-то предложить, но тут налетел один из ее охранников с салфеткой в одной руке и телефоном в другой и поинтересовался:
– Мисс Перейра, с вами все в порядке?
Говорил он с американским акцентом, и взглядами мы с ним не пересеклись. Она не обратила внимания на салфетку, продолжая вытирать лицо рукавом, и он снова спросил:
– Все в порядке, мэм?
– Да, – ответила она. – Все нормально.
– Вас очень не хватает на приеме.
Я чуть было не нахмурила укоризненно брови, но я же профессионал, воровка, а этот человек – враг, вторгшийся на мою территорию.
Она кивнула, шмыгнула носом, улыбнулась охраннику, снова шмыгнула носом, после чего улыбнулась мне.
– Извините, – пробормотала она. И еще раз: – Извините. Вы… если бы все решала я, я бы… но мой брат очень… Надеюсь, ваша работа будет успешной.
– Благодарю вас.
Пауза, она кивает куда-то в пространство, охрана ждет, телефоны включены и соединяются с кем-то невидимым. Филипа снова кивнула, чуть повернулась, потом снова приблизилась ко мне и стащила с запястья браслет. Он представлял собой тонкую серебряную полоску, закрученную в бесшовную ленту Мёбиуса. Левой рукой она взяла меня за правую руку, продернула мои пальцы сквозь браслет и, взглянув на мое запястье, удовлетворенно кивнула.
– Благодарю вас за приятный вечер.
Я открыла рот, чтобы сказать: нет, не… не стоило… но задумалась, гадая, какие слова лучше всего пришлись бы к этой ситуации, и ответила просто:
– Спасибо вам.
Мы с ней переглянулись, и она улыбнулась, после чего позволила охранникам увести себя прочь.
Глава 44 Что такое совершенство, что вообще означает слово «совершенный»?
Совершенный: настолько хороший, насколько это возможно.
Свободный от изъянов и недостатков.
Поиски в Интернете, изучение книг и истории.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:46
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:02:59
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:01
Ищите словосочетание «идеальная женщина», и вы найдете тела. Диаграммы, объясняющие, что идеальное лицо принадлежит актрисе с затуманенным взором, идеальными волосами обладает принцесса, идеальная талия настолько узка, что еле удерживает опирающуюся на нее полную грудь, ноги непропорционально длинные, а улыбка говорит: «Возьми меня». Обработанные в графическом редакторе черты, сочетающие в себе лица кинозвезд, топ-моделей, поп-див и знаменитостей. Кто такая идеальная женщина? Согласно Интернету, она белокожая блондинка с булимией – другие характеристики не оговариваются.
А идеальный мужчина? У него широкий круг интересов, он в любое время вежлив и учтив, симпатичен и в меру сексуален, интеллигентен, предпочтительно остроумен, имеет высокий доход и собственный дом без ипотеки.
Лента Мёбиуса. Возьмите полоску бумаги, поверните один из ее концов вполоборота, склейте кончики вместе, создав неориентированную поверхность, где верх всегда низ, а низ всегда верх. Открыта в 1858 году, но полностью описана с помощью математического аппарата лишь в 2007-м, поскольку чрезвычайно трудно смоделировать бесконечный процесс, замкнутую петлю, не имеющую окончания.
Серебро, согретое Филипой, теперь согревается моим запястьем. Я без конца кручу браслет кончиками пальцев.
Что такое «Совершенство»?
Возможно, Филипа была права. Возможно, это и есть конец света.
Я отправляюсь на поиски Клуба ста шести.
Легко вести наблюдение, когда окружающий мир забывает тебя.
Следя за зданием Перейры-Конроев из припаркованной неподалеку взятой напрокат машины, я начала фиксировать и систематизировать перемещения живших в доме членов Клуба ста шести, и никто мне не помешал.
Женщина, усаживающаяся в лимузин с шофером, чтобы отправиться на прием, может заметить девушку на той стороне улицы и удивиться, но когда она потом все забудет, из всех ощущений останется лишь удивление.
Охранник, помогающий Рэйфу сесть в лимузин, замечает меня, закрывая дверь, и считает подозрительной, но пока еще не угрозой, не по первому наблюдению. Когда он вечером возвращается, он повторяет тот же мыслительный процесс, и опять впервые видит меня, и вновь не поднимает тревогу.
Я шарила по карманам, крала сумочки, прокрадывалась в апартаменты. Я считывала информацию с мобильных телефонов, заходила на электронные почтовые ящики, странички в «Фейсбуке» и аккаунты в «Твиттере».
Я тенью следовала за мужчинами на работу, за женщинами на приемы, крала их имена, имена их уборщиц, портных, шоферов и друзей.
По утрам я бегала, по вечерам посещала храмы, бары, клубы, лекции и спектакли, а в остававшиеся часы изучала Клуб ста шести.
На седьмой день наблюдения, вооруженная знаниями, почерпнутыми из украденных мобильных телефонов, я последовала за группой из четырех мужчин из Клуба ста шести от апартаментов на закрытый прием в районе Адзабу, куда пускали только по приглашениям.
Прием позиционировал себя как «Сладкие девочки и сладкие мальчики», и доступ туда определялся одним из двух – декларацией о годовом доходе свыше ста десяти тысяч долларов с финансовыми документами для подкрепления этого факта или собственноручно написанным заявлением, почему ты, приглашенная, так стремишься встретить своего сладкого папика.
Привет! – написала я. Меня зовут Рейчел Донован, мне 24 года, и я очень люблю людей. Я люблю встречаться с людьми, люблю заботиться о людях, люблю слушать их рассказы и шутки, люблю узнавать об их работе и о том, что они любят. Если бы я могла провести всю жизнь, встречаясь с людьми и видя мир, то была бы на верху блаженства.
К этому предисловию я прикрепила свою фотографию в открытом красном платье, где улыбалась в объектив всеми тридцатью двумя зубами.
Мне хочется познакомиться с богатыми людьми, объясняла я, потому что они видели гораздо больше, чем я.
Мне хочется познакомиться с богатыми мужчинами и женщинами, размышляла я, потому что воровство – это искусство, а вы – мои чистые холсты.
Я три раза в неделю хожу в спортзал и являюсь чемпионкой в беге на десять тысяч метров. Мне кажется, что мое лучшее качество – это улыбка, она просто делает людей счастливыми.
Приглашение пришло через несколько часов. Цифровые хранилища помнят меня, и мое имя появилось в списке гостей на двери.
Разнообразные звуки на приеме. Гости в большинстве своем – со всех концов света, английский – язык по умолчанию. Официантки наряжены гейшами, но ни одна гейша никогда не наденет такой яркий парик и не потерпит ни нитки полиэстера в своем сверкающем одеянии.
– Я пытался ходить на свидания, но деньги стали моей проблемой: женщины не знали, как себя со мной вести, как только узнавали, насколько я богат.
– Секрет моего успеха? Я просто знал, что преуспею. Вот и все, что мне понадобилось.
– Теперь мне приходится перемещаться на вертолете, потому что людям вроде меня находиться на улицах становится небезопасно.
– Люди сложны, деньги просты.
– Это не проституция. Проституция незаконна. Это взаимное соглашение между потенциальными партнерами с реалистичными ожиданиями.
– Люди – народ и правительство – пытаются наказать подобных нам за то, что мы богаты. Зависть – вот в чем вся суть. Почему я должен отдавать деньги, которые заработал, кому-то, кто может жить за счет государства? Если они не могут проявить силу воли и продвинуться, как я, тогда совершенно не вижу, почему они должны меня волновать.
Я двигаюсь по залу, стянув то кредитную карточку, то мобильный телефон. Пока еще идет разведка. Мне не нужно очень много говорить: здравствуйте, до свидания, а если вдруг нужно вернуться к жертве, то снова здравствуйте и снова до свидания. Но я хочу поговорить, мне нужно поговорить, безмолвные слова лежат у меня на языке, так что я произношу: «О Господи, это так интересно, как же вы правы», – потому что именно это и сказала бы Рейчел Донован. А потом я понимаю, что ненавижу эти слова, так что улыбаюсь совсем другой улыбкой и говорю:
– Вообще-то, нет, пошли бы вы куда подальше, вы с вашим высокомерием, вашей эгоистичностью, вашей уверенностью в том, что вы заслуживаете того, что имеете, с вашими мыслями о том, что потому что вы знаете, какие маленькие зеленые цифры позеленеют еще больше, потому что знаете, как оперировать абстрактными количествами и математической вариативностью, вы каким-то образом заслуживаете того, чтобы править этим пропащим миром.
Открыв от удивления рты, гости ищут управляющих, чтобы пожаловаться: вот здесь женщина, женщина в красном платье, а мы-то думали, что вы отсеиваете гостей перед их приходом, мы-то думали, что вы продаете нам скромных детишек, которых мы интересуем только из-за денег, и которые знают, как притворяться, так какого же черта?
Но я отворачиваюсь и смешиваюсь с толпой гостей, чувствуя себя повелительницей вселенной, и к тому времени, как мужчина найдет менеджера, чтобы ему пожаловаться, он уже забудет, что произошло и насчет чего он намеревался жаловаться.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»