Лишь ненадолго, только на мгновение я вспоминаю, что я воровка и давным-давно утратила все высокие моральные принципы.
«Пошли вы все, – повторяю я самой себе, – к чертовой матери».
Дисциплина во всем.
Я – машина.
Я – моя улыбка.
Я – восторг.
Окаси, восторг, радость, зачарованность. Старомодное слово, столь любимое Сэй-Сёнагон, находившей восторг в малых красотах жизни. Веточка цветущей вишни, которую трепетно несет миленький мальчик. Ледяная прохлада снега, падающего с ясного неба. Я все это нахожу прекрасным, писала она, и восхищаюсь тем, чего не замечают другие.
Я – окаси.
Я стою на нависающем над улицей балконе, отделенная от шумного приема стеклянной дверью. Несколько человек тоже вышли на воздух, подальше от легкой пустой музыки и круговерти людей, разодетых в «Диор», «Хьюго Босс», «Шанель» и «Армани». Я наблюдаю, как они торгуются о цене, держа в руках бокалы с шампанским, а на лицах – неизменные улыбки. Я считаю лакированные туфли и золотые часы, рубашки от дорогих портных и кашемировые носки, и на какое-то мгновение мне становится почти стыдно.
– Я ищу кого-нибудь, кто бы меня ждал, – говорит мужчина, представившийся мне как Джефф – просто Джефф. – Моя работа требует постоянных разъездов, но иногда, когда я возвращаюсь домой, мне хотелось бы провести несколько дней с кем-нибудь, с кем я мог бы, так сказать, потусоваться. Мы бы сходили в кино, может, в театр, поужинали бы вместе, и да, мне бы хотелось, чтобы отношения носили и сексуальный характер, но я не требую моногамии, она может жить собственной жизнью, делать, что ей захочется, я заранее положу деньги на ее счет.
– Это хороший вариант, – прошептала мне на ухо какая-то женщина после того, как Джефф отвернулся, обескураженный моим вежливым отказом. – Это гораздо лучше того, чего хочет большинство мужчин.
Воспоминания о похожей системе, о древнем обычае. Данна. Покровитель гейши в средневековой Японии. Иногда отношения были сексуальными, иногда возвышенными, иногда существовало негласное и неписаное соглашение между гейшей и патроном, о котором считалось зазорным даже упоминать. Как же мало изменился мир.
– А у вас есть «Совершенство»? – спрашивает одна женщина у другой. Они стоят так, словно наслаждаются видом, глазами то и дело стреляя в зал. Я вполуха слушаю их разговор, прикрыв глаза и подставив лицо прохладному ветерку.
– Да, это просто потрясающе. А сколько?…
– Двести тридцать три тысячи.
– Вы выглядите просто великолепно.
– Да, да, я чувствую себя великолепно, оно изменило всю мою жизнь. Вы знаете, что именно из-за него я попала на этот прием?
– Вы серьезно?
– Я набрала двести тридцать тысяч баллов, и вот, откуда ни возьмись, у меня во входящих приглашение, подарок от «Совершенства» – найти идеального мужчину для идеальной женщины. Тут так чудесно, в том смысле, что посмотрите вокруг, просто дивно, а мужчины…
– Я знаю.
– А его вы видели? В том смысле, что я бы с ним переспала, у него такое тело, но он еще владеет крупнейшими компаниями по производству шин в Восточной Азии или что-то в этом роде.
– Господи, с таким телом…
– Вот это да!
– А как вы думаете, у него тоже есть «Совершенство»?
Я крепко зажмуриваюсь, выдыхаю, считаю до десяти и ищу троих мужчин, которых мне полагалось отследить.
Окаси, окаси, я – окаси.
– Я ищу идеальную женщину, – объяснял мне один из них, бразилец с золотыми часами размером с мой кулак – заказными, с гравировками, кошмар сбытчика, если бы я решила их стащить. – Мне нужно, чтобы в «Совершенстве» у нее было не меньше восьмисот тысяч баллов, и она бы стремилась набрать миллион.
– Как все точно рассчитано.
Он уставился на меня, как на идиотку.
– Мужчина не может достичь совершенства, пока у него нет жены, – пояснил он. – Брак – это союз двух сердец, двух тел, двух душ. Кто бы она ни была, она тоже должна быть совершенной.
– А как вы измерите это совершенство? – спросила я. – Вам это скажет приложение?
– Конечно, скажет, – ответил он. – Вот так я все и узнаю.
Я стянула у него часы.
Мою душу охватила какая-то озлобленность.
На девятый день я проследила за миссис Гото.
Апартаменты номер семьсот восемнадцать, сорок три года, два года в разводе, в настоящий момент обручена с мистером Моти из апартаментов номер двести шестьдесят один – идеальный мужчина для идеальной женщины. Как же я научилась ненавидеть эти слова.
Водитель отвез ее к дворцу Мэйдзи с его садами, но она не выказала ни малейшего интереса к этим императорским землям с их арочными мостиками и висячими деревьями. Вместо этого она позвонила в безликую белую дверь, ведущую в безликое белое здание, и дверь закрылась за ней с легким механическим шипением.
Безликие прочные двери всегда вызывают любопытство у воров. В семь вечера я украла электронный ключ у охранника, возвращавшегося со смены, а в два часа ночи проникла внутрь по трубе мусоропровода с автостоянки на заднем дворе с его пропуском в кармане и купленным по Интернету набором отмычек в сумочке.
Частная медицина. Она легко определяется: в бесплатной медицине нет столько растений в кадках или кофе-машин. Диваны не обтянуты кожей, ковры не толстые и не чистые, кабинеты не украшены небольшими медными табличками, и никто не рад вас видеть.
Я вообразила, что здесь занимаются пластической хирургией. («Я очень доволен своим телом, – прошептал один мужчина, накопивший четыреста тысяч пятьсот баллов, с которым мы вместе пили саке. – Даже занимаясь спортом и придерживаясь хорошей диеты, я выглядел совсем не так, как мужчины в кино, пока не поставил себе «Совершенство».)
Я заключила, что в «Совершенстве» невозможно набрать 1 × 106 (один миллион) баллов без какого-либо хирургического вмешательства. Даже самые красивые, даже самые потрясающе красивые природной красотой все равно что-то корректировали, подтягивали или разглаживали. Совершенство, казалось, является не свойственным человеку качеством.
И все же, идя по лечебно-оздоровительному центру, мимо дверей с фамилиями профессоров и врачей, мимо отделений и служебных помещений, я не заметила ни операционных, ни послеоперационных палат. Я двигалась со скоростью человека, которого не должны приметить, и верила – меня не вспомнят, если я вдруг наткнусь на уборщиц или же ночных охранников.
Кабинеты психологов, тренингов, детокс-терапии, физиотерапии, диетотерапии – двери летели мимо, и я не понимала, что они здесь делают и что они здесь значат. У двери с табличкой «Спектрокраниотомия» я остановилась и с помощью украденного электронного ключа проникла внутрь.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:21
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:30
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:33
елая комната: белые полы, белые стены. Большая красная кушетка посередине, столб из нержавеющей стали, поддерживающий регулируемые элементы. Огоньки, провода, выключенные машины, акронимы и символы на катакане и хирагане. Надеваемый на голову шлем, присоединенный к центральному распределительному коммутатору аппаратуры. Пара очков, подключенная к сетевой проводной разводке. Сервер, спрятанный за стеной шкафа, флагманская модель, девяносто тысяч долларов США в базовой комплектации. Щелчок выключателя, и очки начали излучать свет, изображения вспыхивали сквозь оптику слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить.
Лежавшие в ящичке брошюры рассказали мне куда больше, чем мои скудные познания в нейробиологии. По-английски и по-японски в них говорилось:
Эксклюзивно для членов Клуба ста шести, процедуры, предоставляемые нашей клиникой, помогут вам найти совершенство внутри себя. Уверенность, самоуважение, оптимизм, амбициозность и преданность – если вы дошли до этой ступени, все это лежит внутри вас, и с нашей революционной новой услугой мы поможем вам обрести силы стать таким человеком, каким вы хотите.
Картинки.
Идеальные женщины в кресле, шлем на головах. В ушах мини-наушники, подключенные к звуку, которого я не слышала. Носовые зажимы, прикрепленный к языку датчик, а может, вовсе и не датчик, а нечто другое, создающее ощущения, чувства. Зажимы на пальцах, игла в одной руке, препараты и электричество.
Идеальные мужчины в идеально белых рубашках, великолепно освещенные солнцем и горделиво улыбающиеся.
Идеальные семьи, играющие с идеальными детьми на идеальных пляжах у лазурного моря.
Свидетельства клиентов.
Мне приходилось делать вид, что я та, кем на самом деле не была, и когда бы жизнь ни становилась для меня лучше, я все время думала, что этого не заслужила. Процедуры помогли мне увидеть мир в новом свете. Я достойна настолько многого, что никогда и представить себе не могла.
Внизу – фотография женщины в шелковом костюме, руки скрещены на груди, плечи расправлены, голова гордо поднята.
Чего стоит моя жизнь? – спрашивал заголовок, а у нее под ногами сквозь огромные стеклянные панели виднелся распростертый внизу город. Моя жизнь теперь совершенна, и я изменяю мир к лучшему, просто живя в нем.
Дверь в комнату открылась, и вошла уборщица вся в синем.
На ее лице – удивление, тотчас сменившееся подозрительностью. Если бы мир помнил меня, это был бы косяк, провал, ведь я стою здесь, явно совершая нечто незаконное, а в момент неуверенности я чувствую, как лицо у меня становится виноватым, прежде чем нацеплю на него улыбку. Передать мой словесный портрет в не столь мультиэтническом Токио не составит особого труда, но я – ничто, лишь легкий дискомфорт в груди, который позже можно списать на икоту, я – страх, исчезнувший так же быстро, как и нахлынувший, я, (ничего не стоящая?)
уже практически забытая, когда чуть отталкиваю ее в сторону и бегу к двери.
Глава 45 Растущее подозрение, на котором я сейчас сыграла.
Украв документы журналистки из «Сан-Франциско кроникл», которая внешне немного походила на меня, я добилась встречи с заместителем министра по городскому строительству. Он поклонился, когда я вошла, а я поклонилась еще ниже, и мы обменялись карточками, держа их обеими руками. Вместе со своей обычной визиткой он достал еще одну, которая превратилась в десяток невероятно тонких карточек, сделанных из прессованной платины с его именем, выгравированным золотом.
– Я жертвую их в храмы, – объяснил он, когда я вертела одну из них в пальцах, ощущая колюче-острые края. Наверное, на лице у меня проступило какое-то воровское выражение, поскольку он быстро отобрал ее у меня, спрятав драгоценные предметы в их хранилище. – Это и денежное пожертвование, и гарантия того, что мое имя запомнят.
Я напустила на лицо несколько агрессивную улыбку и внимательно оглядела замминистра, суммируя стоимость его костюма, сшитых на заказ кожаных туфель и часов – прекрасной работы, где циферблат постепенно менялся с движением стрелок, когда луна догоняла заходящее солнце. В шестнадцатом веке часы были переполнены символами Смерти: Смерть, бьющая в колокол, выползающая из своего логова, Смерть, ждущая в конце каждого опасного часа. Как же изменилось время.
Мои мысли снова ушли в сторону. В комнате находится человек, это мое общество, он меня видит, он меня видит, сосредоточься на этом.
Вопросы – сначала легкие, тщательно заготовленные. Долго ли он на этом посту? Каковы новые проблемы в жилищном строительстве? Меняющаяся демография. Перенаселенность в городах? Распад сельских общин? Законы по планировке. Защита жильцов. Разбалансированность рынка. Апартаменты ста шести.
– О, да, прекрасный образец городской архитектуры, не так ли?
Действительно прекрасный, и верно ли я решила, что он лично участвовал в проекте?
– Нет, лично не участвовал, но помогал в его продвижении.
Но разве там уже не стояло какое-то здание?
– Очень небезопасное здание, ужасно старое, жильцы прозябали в антисанитарных условиях, ужасно, просто ужасно.
Малообеспеченные семьи выселены из своих жилищ, изгнаны из города и…
– Это самый негативный аспект этого дела! – вдруг резко оборвал он меня, внезапно сделавшись враждебным. Странно, как быстро происходят в людях перемены. В обществе, где учтивые манеры поставлены во главу угла, попрание столь формализованных стереотипов быстро демонстрирует необходимость не просто сохранения лица, а его сохранения путем разбития лица оппонента.
Враждебным он мне совсем не нужен, так что я немного ерзаю на стуле, хлопаю глазами и выдаю несколько совершенно невинных вопросов – новые инициативы, извлеченные уроки, накопленный опыт – и только в самом конце, когда встаю и собираюсь уходить, засунув в сумочку совершенно ненужные записки, тихо спрашиваю его заговорщическим голосом:
– А у вас есть «Совершенство»?
Его взгляд быстро отрывается от кожаного бювара на столе и впивается мне в лицо.
– Семьсот девяносто четыре тысячи пятьсот баллов, – говорю я, воркуя как можно нежнее.
– Девятьсот восемьдесят одна тысяча четыреста баллов, – выдыхает он, впившись глазами мне в лицо. – Оно изменило мою жизнь. Мне казалось, что я никчемен, а теперь знаю, что могу делать все, что захочется.
– Именно так я себя и чувствую.
– Теперь я гораздо лучше.
– Я тоже.
Он наклонился вперед, и я последовала его примеру, пока не почувствовала его дыхание у себя на шее, ощутила, как он им наслаждается, как жар растекается у него по коже, но не шелохнулась, не отшатнулась и не отклонилась назад.
– Я получил двести пятьдесят тысяч баллов, когда проект ста шести был одобрен. «Вы приняли идеальное решение, – сказало мне приложение. – Вы строите совершенную жизнь». Это идеальный дом.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:03:44
1
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:01
Я улыбнулась и кивнула, ничего не сказав в ответ.
Когда я уходила, он лучезарно улыбался мне, словно старый друг, с радостью убедившийся, что время не нарушило нашу связь.
Глава 46 Еще один прием, еще один день. Собрание ста шести, элиты, совершенных. Я стащила нагрудный бейджик у кого-то из обслуги, надела черные туфли, черную юбку, черную блузку и белые перчатки и вошла в зал с подносом сасими, приправленных измельченными чайными листьями, как раз в то время, когда прием близился к разгару.
Собрались только совершенные, они так непринужденно болтали, так громко смеялись, так мудро высказывались.
Они брали с подноса угощение, сотворенное поваром, специально для этого доставленным спецрейсом, каждый кусочек отмечен числом калорий и витаминной схемой.
«Совершенство» знает, что вы едите! – гласила карточка на моем подносе.
Я дождалась, пока угощение разберут, затем отправилась в туалет, заперлась в кабинке и переоделась. Платье от… кого-то… я уже перестала разбираться. Туфли от… кого-то еще. Мне пришлось стащить шесть кредитных карточек и снять с них как можно больше наличных, прежде чем счета заблокировали, но даже при этом модные тренды почти истощили мой бюджет.
«Совершенство» – не для бедных.
Я снова вошла в зал, красивая женщина, которая была там с самого начала. Я пила шампанское, ела сасими, согласно кивала во время разговоров о моде, кино, технологиях и власти, подобным образом прокладывая путь к своей главной цели.
Вот она – стоит там же, где и всегда: Филипа за спиной брата. Ее серебряный браслет, математическая загадка, воплощенная в металле, по-прежнему у меня на запястье. Я не снимала его с тех пор, как она мне его подарила. Я посмотрела и увидела, что, как и я, она была несовершенной. Единственная несовершенная женщина в зале, хотя она изо всех сил пыталась соответствовать. Ее улыбка не ослепляла, а прическа не была волосок к волоску. Маникюр на руках – так себе, а платье – вот ведь кошмар – то же самое, что и в прошлый раз, к тому же уже не в тренде. Более того, что-то еще, что я уже видела раньше.
Печаль в глазах, печаль в уголках губ, плотно сжатых, когда она глядела на людей в зале.
Нельзя быть печальным и совершенным одновременно.
Я протиснулась поближе к ней и молча наблюдала, как передо мной нескончаемой чередой проплывают совершенные люди, живущие совершенной жизнью, прежде чем заговорила.
– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала я, и она подняла взгляд, хотя головы в мою сторону не повернула. – Социальные стрессы порождают психологическую тревогу. Физический аспект усиливает социальный. После очень малого количества циклов мы можем начать впадать в стойкие заблуждения. Что мы боимся людей. Что мы никчемны. Мы с вами могли бы стать совершенными, если бы только смогли обуздать слабейшую часть самих себя – свои мысли. Вы не согласны с этим, доктор Перейра-Конрой?
Ее глаза обратились на меня, и мне показалось, что я заметила навернувшиеся в них слезы.
– Да, – ответила она наконец. – Согласна.
– У вас нет «Совершенства», – добавила я.
Она ответила, не раздумывая, по-прежнему внимательно изучая меня взглядом:
– Нет.
– Принадлежа к Клубу ста шести, можно получать процедуры. Какова их цель?
– Они делают вас счастливой.
– Совершенной?
– Лучше.
– Определите это «лучше».
Ее губы сжались и напряглись, взгляд метнулся к брату, лениво с кем-то болтавшему.
– Умнее? Проницательнее? Мудрее? – предположила я. – Уверенной. Амбициозной. Сексуальной. Чувственной. Точно такой, как в Голливуде.
Ее взгляд снова вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.
– Я создаю технологии, – наконец выдохнула она. – Мой брат задал параметры того, чего они должны достичь.
Теперь я смотрела на него. Рэйф Перейра-Конрой: спина прямая, улыбка широкая, жмет руку кому-то незнакомому. Гладкий, как мельничный пруд, твердый, как мрамор, яркий, как лунный свет в беззвездном небе.
– И как все это работает? – спросила я.
Она заговорила быстро, глядя перед собой, словно наблюдала видимое лишь ей одной:
– Высокоскоростное усиленное научение. Нейропластичность – ваш главный козырь. Позитивные ценности превозносятся. Позитивные модели поведения усиливаются. Допамин впрыскивается при стимуляции позитивных действий. Электрическая стимуляция активирует аксоновые окончания. Визуальная и слуховая поддержка. На ранних стадиях тестирования мы вводили электроды в самые мозговые центры. Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, социальные стрессы порождают психологическую тревогу, страх, ужас, активность потовых желез, расширение капилляров, колебания кровяного давления, изменения дыхательного ритма…
Я положила ладонь ей на руку, останавливая ее. Ее взгляд быстро метнулся на меня. Она повернулось ко мне, задыхаясь, замолчала, заставила себя притормозить, с легким содроганием выдохнула, полуприкрыла глаза. Затем, уже медленнее, продолжила:
– Новое упрочение. Идеалы успеха усиливаются постоянно повторяющимся формированием и восприятием этих идеалов. Я достигну успеха. Я уже успешен. Я могу достигнуть успеха. Я счастлив. Я счастлив. Я счастлив. Мы вводим электроды в человеческий мозг и повторяем этот цикл, пока идеал не становится истиной.
Филипа сделала паузу. Я по-прежнему держала ее за руку, сильно сжав ее. Филипа чуть покачнулась. На какое-то мгновение мне показалось, что она вот-вот упадет, выдохшись в монологе. Затем она снова вздохнула и произнесла:
– Я разработала процедуры, чтобы сделать людей лучше. Мне казалось, что я могу использовать их, чтобы стать храброй. Но люди не хотят быть храбрыми, говорит Рэйф. Люди хотят быть совершенными. Именно на это они сейчас и нацелены, все эти процедуры. Они стирают вашу душу и делают вас кем-то новым.
Она закрыла глаза, наконец, выдохнула, снова их открыла и, кажется, увидела меня впервые.
– Наверное, это очень тяжело, – в конце концов сказала я, – видеть, как ваши идеи превратились в нечто чудовищное.
– Да, – ответила она, по-прежнему не поворачивая головы, чтобы не встретиться со мной взглядом, – тяжело.
Мы немного постояли рядом, молча, всеми игнорируемые, не стоящие внимания зала. Потом она взяла меня за руку, слишком сильно сдавив ее, заметила браслет у меня на запястье, вцепилась в меня еще сильнее, так, что пальцами могла бы достать до кости, и прошептала мне на ухо, только мне:
– Это вы? Вы та, которую мы все забываем?
Я резко вырвала руку, чуть пошатнувшись, высвободилась и пристально поглядела ей в глаза. Я не заметила в них враждебности, одно лишь любопытство, восторженное и восхищенное.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:26
– Матисс показывал мне записи с камер видеонаблюдения, на которых мы встречались с вами в Дубае, а потом здесь, когда ели лапшу. Я сказала, что в тот вечер ела одна, но вы были рядом и очень долго со мной разговаривали. Я думала, что вспомню вас после того, как мне покажут вашу фотографию, но у меня не получилось. Я держала ваше фото и видела ваше лицо, потом закрывала глаза и больше его увидеть не могла. Рэйф сказал, что я сумасшедшая, но охрана тоже вас не запомнила, а Матисс доказал, что все это правда. Так это вы?
У меня пропали слова, у меня пропало дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание, я – мое дыхание
пусть и слишком быстрое.
Зачарованная и, возможно, здесь стоит подобрать другой эпитет, она изучала мое лицо, скользила взглядом по телу, ища какие-то намеки на то, кто я такая, как работаю, словно все это было написано у меня на коже.
– Мне говорили, что вы можете вернуться. В этом вашем возвращении есть какая-то химия или электрические импульсы?
Я отступила назад, повернулась в поисках выхода, паника
чистая паника
не могу совладать с дыханием
ноги не слушаются
ноги не мои
глаза не мои
мой мир, когда я двигаюсь к двери, поворачиваюсь, нажимаю, толкаюсь в толпе гостей
не мой
не могу улыбнуться
не могу быть воровкой
профессионал
я
теряю контроль
ковыляя к выходу, и это лишь потому, что страх – физическая реакция
потому что адреналин обостряет все чувства
так что я замечаю Гогена до того, как становится слишком поздно.
Вон он, стоит там, в дорогом черном костюме, с наушником в правом ухе, сложив руки перед собой и обозревая толпу гостей. Похоже, у него нет с собой моей фотографии. Но нет – вон, в телефоне, он проверяет его каждую пару минут и смотрит он не на текстовые сообщения.
Гоген проследил меня до самой Японии.
Я не могу управлять своим телом.
Я беспорядочно верчусь, ища другой выход, и
мужчина спрашивает:
– Простите, у вас все в порядке?
Он…
…совершенен.
Конечно же, совершенен, пропади он пропадом.
Идеальные зубы, идеальная кожа, идеальные волосы, идеальный костюм, идеальная улыбка, идеальная осанка, все идеально-идеально-идеально, а у меня плыл макияж. И еще что-то такое, какое-то знакомое ощущение, исчезающее так же быстро, как и появляющееся.
– Может, позвать на подмогу персонал? – предлагает он. Американский акцент, одет в черное, одеяние запахнуто справа налево – на мертвецах кимоно запахивают наоборот – светлокожий парень, каким-то образом рисующийся, хорошо выглядя в официальном японском облачении.
– Не угодно ли платок, у вас тушь, кажется, немного…
Совершенный: быть показным до глубины души.
Блестящие светлые волосы, идеально гладкая кожа, ни одной заметной морщинки. Я чувствую, как рука моя поднимается, чтобы врезать ему, и с усилием опускаю ее вниз, так что он замечает, а тело мое вихляется, как брошенная кукла. Я с силой вжимаю ногти в ладонь, надрываю кожу, это хорошо, я сосредоточиваюсь.
Взгляд Гогена по-прежнему блуждает по залу. Я не побегу, не сейчас, когда у него под рукой мое фото, ярким квадратом светящееся на телефоне. Он станет искать женщину, которая побежит.
– Благодарю вас, – произносит голос, очаровательный, глубокий, стереотип английского богатства, отчего-то необъяснимо мой. – Очень любезно с вашей стороны.
Его платком я очень аккуратно прохожусь по краешкам глаз, словно этими движениями объясняя, что нет, конечно же, нет, я не плакала, просто что-то в глаз попало…
Ногти глубоко вжимаются в левую ладонь.
Я – моя боль.
– Кто-то сказал?..
Возможно, начало рыцарского ухаживания? Кто-нибудь задел мою честь, надо ли здесь с кем-нибудь сразиться? Мужское совершенство: идеально соответствовать тому, что общество считает качествами настоящего мужчины.
Он разглядывал меня, чуть наклонив голову набок, с полуулыбкой на губах позволяя мне чуть покрутиться под его взглядом, и я снова подавляю в себе искус врезать ему, вместо этого спрашивая:
– Вы знаете, что такое лента Мёбиуса?
Слова, сказанные ради того, чтобы хоть что-то сказать – Гоген у входа.
– Да, – ответил он, и я на мгновение так удивилась, что мое поле восприятия снова сузилось до очертаний его лица. – Знаю. Любопытный, однако, вопрос.
Мимолетная вспышка раздражения: я уже приготовилась к активному неприятию этого человека, и выражение изумления на его лице не умалило мою убежденность.
– А вы можете математически отразить ее свойства? – бросила я.
Слова, ассоциируемые с женскими качествами: чувственная, сдержанная, воспитанная, сострадательная, эмоциональная.
– …гольф?
Он говорил что-то банальное, вероятно, перечисляя вещи куда более интересные, чем математика. Мореплавание, саке, сумо… гольф.
Я подхватила канапе с проплывавшего мимо подноса, позволив себе чуть повернуться, причем так, что Гоген мог видеть лишь мой затылок, и, разумеется, даже он не смог бы по этому меня распознать.
– Гольф, как интересно, – мелодично проворковала я, раскатывая разрезанный овощ между пальцами, прежде чем раскусить его пополам.
От этого моего движения он вздрогнул, и мне понадобилось мгновение, чтобы заключить, что именно это откровенное зрелище того, как женщина ест, с аппетитом, обнажив зубы, выставив вперед губы, держа жирными пальцами наполовину съеденный бутербродик, и вызвало у него такое отвращение. Я облизала губы, широко улыбнулась, глядя в его изумленные глаза, а потом очень медленно, исключительно напоказ, вытерла пальцы о рукав платья. Он выпучил глаза, а я взяла его под руку и спросила, впившись взглядом в его светло-серые глаза:
– А вы играли в клубе «Сайпресс пойнт»?
Пара секунд, в течение которых его одолевали противоречивые мысли. Секрет мошенничества в том, что надо всегда бить в область самых сокровенных желаний, а любой фанат гольфа мечтает сыграть в «Сайпресс пойнт».
– Нет, – выдохнул он. – Но я знаю, что здесь есть кое-кто из членов этого клуба.
– Я вступила туда, набрав девятьсот пятьдесят тысяч баллов, – ответила я, чуть поигрывая пальчиками на его локтевом сгибе. – Вы не видели совершенства, пока не увидите «Сайпресс пойнт».
– Как вам это удалось?! – Теперь зависть, заставившая вновь обратить на меня внимание. – Я столько лет пытаюсь туда попасть!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:04:45
– Отыграла игру, – пожала я плечами. – Я достигла совершенства.
– Я тоже, – ответил он. – Но моя жизнь останется неполной, пока я не сыграю на той площадке.
– Обязательно сыграете. Теперь вы можете стать, кем захотите.
Мои пальцы по-прежнему у него на локте, не разрывая контакта. Гоген у меня за спиной, но теперь я была уверена, я знала, что делала, снова все под контролем, управляя всем вокруг себя, этим человеком, собой, да, черт подери, и миром тоже. И поганым миром тоже.
Совершенство: подняться над всем человеческим в своей идеальности.
Затем он произнес:
– Меня зовут Паркер.
И тут на мгновение у меня снова перехватило дыхание, и мне пришлось выровнять его, загнать поглубже в грудь и сосчитать от десяти до одного.
– Вы слышали обо мне? – спросил он, видя, что мое молчание затянулось.
– Когда-то я знала одного Паркера, – ответила я. – В Нью-Йорке.
– Это невозможно! – хмыкнул он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.
– За исключением Человека-паука. – Слова – я помню, как читала их, а не слышала, но все же… – Я уверена, что если бы мы встречались, я бы вас запомнила.
Похоже, что-то промелькнуло в его взгляде, но улыбка осталась прежней.
– Я тоже уверен, что запомнили бы.
– А чем вы занимаетесь, Паркер? – Снова его поворачиваю, используя как прикрытие от глаз Гогена, манипулирую его телом, легонько, еще легче.
– Казино. Несколько лет назад мне крупно везло за игорными столами, а теперь я владею столами, за которыми мне везло.
– А давно у вас «Совершенство»?
– Три года.
– И как вы находите процедуры?
– Могу честно сказать, что они изменили всю мою жизнь.
– Каким образом?
– Они сделали меня тем, кто я сейчас.
– И кто же это?
– Кто-то, кого стоит запомнить.
Мои пальцы по-прежнему у него на руке, ему хотелось быть физически ближе ко мне. Я решила, что он вожделел не меня, а скорее возбуждался от самого себя. Соблазнение меня давало отдушину для выражения его блеска и лоска. Такими тщеславными очень легко манипулировать. Его тело, на полшажка ближе, его бедро, коснувшееся моего.
Я играла в эту игру, я была своей улыбкой, я была своей кожей, я была женщиной, столь же возбужденной им, как он сам собой.
Гоген у входа, внимательно смотрит. Я держалась к нему спиной.
– А почему вы здесь, единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка?
Что за человек говорит эти слова?
Звенящий смех, милая улыбка, легкий реверанс, поглаживание руки под рукавом, что это за женщина, нацепившая мое лицо?
Она – созданная мною сущность, некая исходная позиция, куда я отступаю, когда мне что-то угрожает. Она – любая, кем хочет быть, чтобы успешно закончить дело.
– Мне выдалась неплохая возможность. В Макао есть клуб, который хочет расширить свой бизнес. Ты всегда знаешь, что можно вести бизнес с членами Клуба ста шести, с людьми вроде нас.
Я посмотрела ему в лицо, ища на нем отблеск чего-то, хоть чего-то, что можно бы назвать сомнением или комизмом, и ничего не увидела. Масса гостей снова сместилась, и мы сместились вместе с ней, и вот опять передо мной оказалась Филипа, смотрящая перед собой. Я уже исчезла у нее из памяти, но этот человек, этот незнакомец со знакомым именем смотрел на меня, смотрел с удовольствием, и я почувствовала…
Мои пальцы крепче сжали его руку.
Другую руку я протянула вверх, коснулась его подбородка, повертела голову в разные стороны, ощущая его кожу. Что я могла вспомнить о Паркере, человеке, встреченном мной в Нью-Йорке? Не его самого, а лишь список примет и отличительных черт, который я составила, ничего не значащие слова. Серовато-русые волосы (их можно перекрасить), серые глаза (это осталось), родинка на подбородке (исчезла – значит, не мой Паркер, явно не мой).
Мои пальцы прошлись по его подбородку, ощутили легкое изменение текстуры кожи, место, где хирург с неописуемым мастерством аккуратно удалил мешавший нарост. Я с восхищением ощупывала то место, невидимое глазу, но различимое на ощупь, легкое прореживание рубцовой ткани, и он схватил меня за запястье, отдернул мою руку в сторону с приклеенной улыбкой на лице (идеальные люди всегда улыбаются) и любопытством в глазах.
– У вас просто потрясающий хирург, – выпалила я. – А вы еще что-нибудь делали?
– Немножко. Нос, несколько морщинок на лбу, чуточку тут, чуточку там, сами знаете, как это делается. Я подумал: а почему бы и нет? Почему не стать лучше? Теперь люди видят, кто я на самом деле, – задумчиво произнес он. – Они мне завидуют.
– А это хорошо?
– Да, конечно. Мы подаем пример, какими должны быть люди.
– А теперь они вас помнят? – спросила я, и вот – его глаза едва заметно сверкнули. – Они помнят, кто вы?
– Меня все помнят – тихо ответил он. – Я – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка.
– А до процедур? До «Совершенства»? Кем вы были тогда?
На язык ему быстро приходит бойкий ответ, вот-вот заговорит «Совершенство», вот-вот оно отметет все, что может напугать, что может угрожать маске, которую он носит, но нет.
Вероятно, нет.
Вероятно, осталась еще крохотная частичка надежды, поскольку в тот момент Паркер из Нью-Йорка замер, отбросил свой бойкий и очаровательный ответ, вместо этого поглядев мне в глаза, крепко схватив меня за руку и спросив:
– Кто вы?
И это оказался он.
Конечно же, он.
Конечно.
Я вырвала руку, резко отвернулась, смешалась с толпой гостей и принялась быстро протискиваться сквозь нее. Взгляд Гогена метнулся ко мне, но это нормально, совершенно нормально, пусть смотрит, мне просто нужно на мгновение прервать его зрительный вектор, пусть он опять забудет, я описываю круг за кругом, вот Филипа за спиной брата, Гоген у входа, Паркер посреди зала, и Паркер
такой совершенный
Совершенный: лишенный любых чувств, которые могут когда-то что-то означать,
и не пытающийся следовать за мной.
И в течение тридцати секунд он уже все забыл.
Я поворачиваюсь снова и снова, кружа по залу. Здесь нет камер видеонаблюдения, что является крупной ошибкой. Кто-нибудь может увидеть меня на записи с них – такое случалось раньше, в те времена, когда я обчищала казино, компьютеры всегда засекали меня раньше, чем люди. Однако Клуб ста шести слишком элитарен, чтобы устраивать внутри него наблюдение, так что я кружу, кружу, кружу, а в самом конце восторженно улыбаюсь Гогену, проходя мимо него, и замечаю, как в кармане его рука сжимается вокруг мобильного телефона, когда я ухожу.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:05:37
Сжимая в руке кодовый жетон, я направляюсь к «Прометею».
Подготовка, подготовка, подготовка.
Это являлось священной догмой для похитителя драгоценностей, с которым я когда-то пила коктейли на морском берегу в Хорватии. Он работал с «Розовыми пантерами» еще до того, как на сцене появилось молодое поколение и дела у них пошли неважно.
– Подготовка! – воскликнул он, высасывая последние капли алкоголя из апельсинового ломтика. – У этого нового поколения нет никаких умений. Они врываются куда-нибудь, начинают размахивать пистолетами, хватают первое, что под руку попадется, ну, может, тысяч на десять-двадцать долларов самое большее, но дело этого не стоит, совсем не стоит.
И снова, лежа в объятиях Луки Эварда той ночью в Гонконге, когда моя голова поднималась в такт его дыханию, покоясь у него на груди, когда я, по-моему, была счастливее всех, самой счастливой, какой только себя помню.
Я тогда спросила… кое-что… прижавшись к нему. Я боялась, что когда мы перестанем разговаривать, он заснет, а во сне все забудет, и это мгновение исчезнет навсегда.
Сейчас.
И теперь.
И вот – исчезло.
Так что я его разговорила, и он сказал:
– Вор однажды нарушает закон, по мелочи, и это легко, это сходит с рук, ты чувствуешь себя прекрасно, это легко, никакого особого ущерба. В следующий раз все снова легко, и еще раз, и еще, и еще, пока это не становится привычкой. Просто ты это делаешь, и все. И вот однажды тебе захочется чего-то большего – возможно, новую машину или новый дом – и у кого-то это есть, а у тебя нет, но все нормально, потому что ты знаешь, как это взять, а также знаешь, что заслуживаешь этого, потому что это не просто то, что ты делаешь, это то, кто и что ты есть. А на следующий день ты берешь пистолет, но ты не пустишь его в дело, однако ты привыкаешь к тому, как удобно он лежит у тебя в руке, и когда погибает твоя первая жертва, ты, наверное, пугаешься, а может, и нет, потому что носил с собой пистолет так долго, что это стало естественным и привычным. Неизбежным. Частью тебя. Вот именно такие люди меня и пугают, которые не идут на какое-то дело, а становятся этим делом. Которые не знают, когда остановятся.
– А разве полицейские не такие? Они не становятся частью своей работы?
Он на секунду задумался, потом тихонько рассмеялся каким-то горловым смехом.
– Может, и становятся. На тебя что-то такое начинает давить, когда ты, например, пытаешься вычислить и поймать убийцу. Ты знаешь, что он где-то рядом, готовый убивать, а внизу тебя ждет семья его очередной жертвы, и ты задумываешься… а есть ли у меня право уйти домой в пять вечера, зная все это? Могу ли я отдыхать на выходных, когда он рядом? Иногда тяжело быть хорошим полицейским и кем-то еще.
– А что же эта женщина в Ханг-Хоме? Она убийца?
– Кто знает? Может, однажды и станет такой.
Недолгое молчание, но он еще не спал, белки глаз сверкали в полумраке номера отеля, мысли парили где-то вдали. Я целую его в шею, не давая уснуть, растягивая это мгновение в вечность: он сейчас и я сейчас, это воспоминание, эти мы, чего я почти никогда не говорила, мы вместе, я и кто-то еще, кто часть меня, в настоящем времени.
Немного спустя он произнес:
– Я никогда не говорил о причале в Ханг-Хоме.
– Что?
– Ты сказала – женщина в Ханг-Хоме, но я о ней ни разу не упомянул.
Сон с него слетел, а я уже начала задремывать.
– Конечно же, упомянул, – ответила я. – Разумеется, упоминал.
Между нами воцарилось молчание. Теперь он был начеку, в половине пятого утра, когда город уже просыпался, над морем занимался рассвет, а он внимательно глядел на меня, и то, что было между нами, то мгновение, которое должно было длиться вечность, уже исчезало.
Прямо сейчас.
Я чувствовала, как оно стремительно ускользает.
Становится воспоминанием, лишь моим воспоминанием, чем-то только для меня, и каким-то нереальным в своем одиночестве, словно я все это себе навоображала, нафантазировала ночь с Лукой Эвардом, сон, который рассеется.
И вот.
Все исчезло. Разорвалось, как паутина, обрывки которой колышет ветер.
И я сказала:
– Пойду попью воды. Тебе что-нибудь принести?
– Нет.
Я отправилась в ванную и заперлась там, осталась сидеть с выключенным светом, обхватив голову руками, отсчитав пятьсот вдохов и выдохов, а когда я оттуда вышла, он уже все забыл. Он спал, и все закончилось.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Я украла кодовый жетон мистера Канеко из спортзала, а отпечаток его большого пальца «срисовала» с бокала с вином.
В универмаге я стащила шелковый костюм и большой «дипломат», который разобрала и снова собрала, положив туда все, что мне нужно.
С заднего сиденья полицейской машины я стянула раскладную дубинку и баллончик с перечным газом. Факт: все японские полицейские должны научиться дзюдо.
Я украла набор мини-отверток, маленькую электродрель, фонарик, упаковку свечей, бутылочку бензина для зажигалок и пару защитных очков для сварки. Я засекла, сколько горит одна свеча, и обрезала остальные под нужное мне время.
Отмычки я купила по Интернету. Пакетик простого йогурта стоил потрясающе дорого, но это же Япония. В моей гостинице лежали спички с ее рекламой, и я их взяла. Петарды висели у ворот храма, но мне это показалось святотатством, так что я купила их в магазине напротив.
Я крала коды и ключи, теперь уже осторожно, поближе к концу – все надо было украсть как можно ближе ко дню операции, чтобы пропуска не деактивировали, а коды не поменяли.
Я получила доступ к первой линии компьютеров на ресепшн «Прометея», украв аккаунт электронной почты у компьютерщика с одиннадцатого этажа и разослав от его имени вложение под названием «Важное обновление системы безопасности» секретарям на ресепшн, которые открыли его, и каждый их удар по клавиатуре сделался моим.
Я купила услуги у хакера, скрывавшегося под ником «ОсумиБылаПтеродактилем», и за десять минут до моего входа в здание «Прометея» она взломала управление веб-камерами в вестибюле и заморозила ввод данных в них на десять секунд до моего входа и на десять секунд после него. Мое лицо не попало в объективы.
Я вошла через главный вход, и никто меня не остановил.
Это было мое шестое посещение офисов «Прометея».
Гоген будет где-то рядом. Как он добрался до Токио? Возможно, просмотрел видео с камер на самолете в Шарм-эль-Шейхе, пытаясь обнаружить меня, а вместо этого обнаружил себя, наставившего нож на женщину, которую не мог вспомнить. Возможно, ему не удалось придумать убедительную версию того, как он добыл бриллианты, мой багаж и мои паспорта. Гоген поразил меня как личность, гордящаяся своей памятью, и поэтому, разумеется, он прибыл в Токио, поскольку Филипа ела с кем-то, кого не смогла вспомнить, а Токио – это то место, где располагается «Совершенство».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:05:52
Он станет смотреть в оба, но это ничего. Я сосчитала камеры видеонаблюдения, прошла пятнадцать шагов в сторону лифтов, прижавшись к стене слева, на шестнадцатом шаге резко свернула вправо, отсчитала семь шагов по коридору, резко свернула влево, прошаркала еще восемь шагов, прижавшись спиной к стене, и ускользнула от первых двух камер.
Резко влево по коридору, восемь шагов, резко вправо, двадцать два шага – и вот я у мужского туалета. Вход в дамскую комнату просматривался камерой, висевшей наверху чуть вправо; мужчины подобного любопытства не удостоились.
В туалете я раскрыла свой «дипломат» и переоделась в халат уборщицы и синие брюки. Волосы я убрала под бейсболку, вытащила из шкафа у раковин ведро на колесиках, засунула в него мешок с инструментами и пакетик йогурта, а сверху пристроила швабру.
Шаркающей походкой уборщицы я двинулась к лифтам, опустив голову и повернув ее чуть-чуть влево, чтобы камера не засекла мое лицо, и нажала на кнопку вызова.
С помощью украденного бейджика я пробралась на семнадцатый этаж. Свет выключен, на столах ни пылинки. На этом настоял строгий руководитель отдела разработок мистер Ямада. Он также настоял, чтобы каждый день весь его отдел по десять минут практиковал дзадзэн, а сам расхаживал вдоль молчаливых рядов своих медитирующих подчиненных, держа в руке крохотный колокольчик, с помощью которого начинал и заканчивал обряд. Другие пристрастия и отличительные черты мистера Ямада: фанатичное, но бесталанное коллекционирование комнатных растений, ревностный болельщик команды «Сан-Франциско джайнтс», а также человек, который в молодости снискал себе славу создателя совершенно нового поколения технологии VHS. Дни триумфов безвозвратно ушли, теперь он превратился в обрастающего жирком управленца.
Его кабинет отделялся стеклянными перегородками от остального офисного пространства на этаже с открытой планировкой, хотя он с гордостью подчеркивал, что жалюзи у него на окошках никогда не опускались. Но из всех работавших на семнадцатом этаже только мистер Ямада обладал доступом на этаж выше, где и шла настоящая работа над «Совершенством».
Он хранил пропуск в сейфе за небольшой, оклеенной фанеровкой дверцей, в северо-восточном углу своего кабинета. Сейф был цифровым, пять кнопок явно выделялись налипшим на них с его пальцев потом и жиром, две цифры даже начали стираться. Я записала 1, 2, 5, 7 и 9, переставила их как 25/11/79, дату рождения его старшего сына. Первая попытка оказалась неудачной, но, переставив день и месяц на американский манер, где даты начинаются с месяца, я с легкостью открыла сейф.
Я украла его карточку-пропуск, который он так глупо хранил в таком дурацком месте, и прошла одиннадцать шагов, прижавшись плечом к стене, потом проползла пятнадцать шагов на четвереньках между столами, волоча за собой ведро и ускользая от камер, пока не добралась до мусорной корзины вне зоны их видимости. Она была из прочного металла и стояла рядом со шкафом с документами. Я набила ее смятыми листами бумаги, опрокинула набок, облила все вокруг жидкостью для зажигалок и осторожно зажгла обрубок свечи, поставив его на край лужицы.
Потом отползла, давая пламени соскользнуть вниз.
Дверь на восемнадцатый этаж была шесть с лишним сантиметров толщиной и приводилась в действие пневматическими поршнями. Здесь от камеры наблюдения ускользнуть было нельзя, и я не смогла бы ее отключить, не попав в зону видимости еще одной камеры в другом конце зала, так что я плюнула на них и быстро проникла за дверь.
Абсолютно точно, что при открывании двери где-то сработает сигнализация, поскольку мистера Ямада в здании не было, и дверь не должна была открыться, а двери, сконструированные на выдерживание подрыва заряда мощной взрывчатки, просто так не открываются. Я включила у себя на телефоне секундомер и через две ступеньки понеслась наверх, сжав в руке ведро. Никаких сирен или звонков, лишь вспыхивавшие вокруг лампы, разбуженные моими шагами. Карточка мистера Ямада открыла дверь на следующий этаж, и я оказалась там, где раньше никогда не бывала, в офисе, к моему разочарованию, похожему на любую другую контору на планете Земля: стулья, столы, компьютеры с двумя-тремя мониторами каждый, какие-то выключены, какие-то по-прежнему бесшумно работают, обрабатывая ночью файлы, перемалывая цифры, пока люди спят.
Пятнадцать метров от лестницы до еще одной железной двери. С восьмизначным цифровым кодом, который меняли каждые три дня и который невозможно взломать «на раз». Но в его силе таилась его же слабость, потому что восьмизначный код, меняемый каждые три дня, почти невозможно запомнить по горло загруженным работой людям, и в таких системах самым уязвимым элементом является человеческий фактор. Я поискала взглядом стол мисс Сато, единственной женщины в офисе, блестящего специалиста по кодированию, которую высокое начальство перевело на невысокую должность лишь в силу того, что она женщина. Она пожаловалась мне, когда мы болтали после занятий пилатесом, что рядом с ней сидит мистер Сугияма, который никогда не помнит кода от двери и всегда его записывает – вопиющее нарушение режима безопасности, просто вопиющее, но кто ее слушал и слышал?
А я вот послушала.
На занятиях пилатесом мисс Сато была в футболке с изображением черного медведя, евшего рыбу. С молнии ее рюкзачка свисал деревянный кролик. С украшенного рыбками чехла для мобильного телефона свисал крохотный соломенный воробей, плясавший у ее запястья, когда она звонила. Энгимоно: талисманы на счастье. Теперь я выискивала эти талисманы и увидела стол, с которого мне безмятежно улыбалась одинокая соломенная фигурка, возможно, жирная панда, возможно, просто пятно с разрисованным лицом. Слева находился стол столь ненавидимого мистера Сугияма с дырявой памятью, а в самом конце его ежедневника в кожаном переплете обнаружился восьмизначный код, нацарапанный почти нечитаемым почерком на розовом стикере.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Восьмизначный код открыл дверь, а документы мистера Ямада закрепили дело.
Двадцать три секунды по секундомеру, шесть вдохов, пять выдохов.
Сигнализация начнет надрываться еще сильнее, ну и пусть. Пускай приходят.
Комната за дверью оказалась почти такой, какой я ее себе представляла. Я с трудом закрыла за собой дверь и услышала, как она защелкнулась. Ряды серверов, источавших тепло, которое еле успевали уносить вентиляторы, подававшие холодный воздух, отмеченные и отмаркированные буквами и цифрами, высокочастотные провода, закрепленные в хитросплетения ответвлений, массивы данных, уносящихся куда-то в пустоту. Шум состоял из глухого шипения движущегося воздуха, стрекотания магнитных пластин и урчания жестких дисков.
Единственный активный компьютерный терминал с единственным монитором, ярко-синим в шумном полумраке. Я приложила отпечаток большого пальца мистера Канеко к украденному у него серому жетону, и на панельке появились шесть цифр. Я вбила их в терминал, подождала, считая вдохи и выдохи, два, три, четыре, услышала голоса в офисе у себя за спиной. Компьютер разблокировался. Я вставила в порт флэшку, спецдоставку от Byron14, запустила файл и стала ждать.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:11
Девять вдохов и выдохов, десять вдохов и выдохов.
Моя кожа горит от нетерпения, моя кровь пылает в жилах, я жива, я жива, в этот момент я все-таки жива.
Сколько времени требуется для записи данных на флэшку?
(Интерфейс USB 2.0–60 Мб/с, но в реальности ближе к 40 Мб/с. При условии, что с сервера «Прометея» нужно скопировать, по крайней мере, 16 Гб данных… Это получается: 1000 Мб – а точнее 1024, мысли двоичным кодом – умножить на 16… Выходит 16 348 Мб для копирования, делить на 40, получается примерно 410 секунд, делим на 60 – это чуть меньше семи минут, и неважно, как часто ты смотришь на флэшку, все равно на круг выходит семь минут.)
Подготовка, подготовка, подготовка.
Я оставляю флэшку копировать и, наконец, слышу далекую песнь пожарной сигнализации, когда зажженная мной внизу свеча догорела до точки соприкосновения с жидкостью для зажигалок. Жидкость вспыхивает, поджигает бумагу в корзине, которая источает дым и жар, один из которых – вероятно, второй – приводит к срабатыванию пожарной сигнализации.
Время я от этого не выиграю, но несколько минут – вполне.
Я стою у закрытой двери, держа баллончик с перечным газом в левой руке, а дубинку – в правой. Будто на занятии по дегустации, и я здесь – королева. По всему миру существуют курсы фитнеса, иностранных языков, шитья, кулинарии, живописи и боевых искусств, где на протяжении многих недель меня уговаривали не платить за обучение, поскольку «первое занятие – бесплатно». Через десять недель я обычно говорила, что «кое-чего достигла», а через двадцать весь набранный опыт обычно терял свою ценность, потому как отрезок времени, нужный преподавателю для того, чтобы понять, что я уже набралась опыта, растянется на целое занятие, а дальше продвинуться я не смогу.
Интенсивные курсы. Пять часов на плавание. Восемь – на испанский язык. Четыре – на карате. Шесть – на «начальную военную подготовку, фитнес и бокс» в ледяные ноябрьские выходные в парке Лондон-филдс. Достаточно, чтобы получить представление о том, где и как я могла бы облажаться. Достаточно, чтобы все это узнать, а если припрет, я без боя не сдамся.
Пятьдесят пять секунд.
Шестьдесят.
Кому бы ни принадлежали голоса поднявшихся на восемнадцатый этаж, пожар на семнадцатом отвлек их, но очень ненадолго.
Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…
Сто секунд.
Сто двадцать.
На сто пятидесятой секунде с того момента, как после моего вторжения сработала сигнализация – позорнейшее время реагирования из всех мной виденных – кто-то попытался открыть снаружи дверь в серверную и обнаружил, что она заперта.
Послышались крики, топанье ног, а я все ждала.
Искали коды и карточки-пропуска, двести двадцать секунд, двести сорок.
На трехсотой секунде кто-то ввел код, и дверь начала открываться.
Я брызнула желтой перечной струей в появившееся в проеме лицо, и под чей-то визг резко захлопнула дверь и навалилась на нее всем телом.
Голоса, отрывисто кричащие, какое-то неясное бормотание, затем кто-то гораздо более агрессивный и уверенный, чем его непрерывно визжавший коллега, начал всей своей массой бросаться на дверь. Я отстранилась, раз удар, два удар, три удар, а на четвертом отпрыгнула в сторону. Он ввалился в открывшуюся дверь плечом вперед, потеряв равновесие, и рухнул на пол. И снова струя перечного газа, и на этот раз, в награду за прыть, удар по лицу кончиком дубинки. Выбитые зубы, хлынувшая кровь, и чертовски удачно, что у него в руке оказался пистолет. Он падает, я забираю у него оружие и стреляю почти наугад в сторону двери.
Интенсивные курсы: мне казалось, что научиться стрелять будет нелегко, но в Америке это стоило сорок долларов плюс улыбка.
Они ждали, и я тоже выжидала.
В серверной был только один вход и выход. Мужчина у моих ног стонал в полубреду, прижав руки к лицу. Я пнула его ногой.
– Пошел вон, – сказала я, и хотя он оказался наполовину ослеплен, дважды повторять ему не пришлось. Он на ощупь добрался до двери и быстро на четвереньках выскочил наружу, ища, где бы ему промыть глаза.
Я ждала.
Триста двадцать секунд. Еще чуть меньше ста секунд, и копирование на мою флэшку закончится.
Затем раздался голос, говоривший по-английски, тихий и знакомый, и хотя я к этому приготовилась, дыхание все-таки участилось.
– Мисс Донован? – Это Гоген. Кто же еще, как не Гоген? – Мисс Донован, вы там?
Я вытащила из ведра петарду и начала приматывать ее к баллончику с перечным газом.
– Мисс Донован? Мисс Донован, вы меня слышите?
Отвечать нет смысла, но загрузка на флэшку еще не закончилась, так что мне требовалось еще немного времени.
– Привет, – ответила я. – Заходите, и я тут все и всех перестреляю.
Глубокий вздох, но, возможно, еще и вздох нетерпения? Знакомо ли Гогену чувство нетерпения?
– Мисс Донован, отсюда нет другого выхода.
Почему мисс Донован? Паспорта, которые он нашел в моем багаже, содержали целый веер имен, но «Рейчел Донован» было моим давнишним «псевдонимом».
– По-моему, мы раньше уже встречались, – задумчиво протянул он из-за приоткрытой двери. – Похоже, мы какое-то время весьма тесно общались.
– Вы можете описать мое лицо?
Недолгое молчание. Затем ответ:
– У меня в руке ваше фото.
– Сколько раз вы на него смотрели?
Снова молчание.
– Закройте глаза, – предложила я, – и убедитесь, сможете ли сказать, как я выгляжу.
Молчание. Я вытащила из ведра защитные очки.
– Мисс Донован, – наконец откликнулся он, – кто бы вы ни были и как бы вам ни удавалось проворачивать этот ваш… ваш трюк, вы слишком замечательны и талантливы, чтобы окончить здесь свой путь. Однако мистер Перейра-Конрой поручил мне защищать его интересы, что я и сделаю.
Четыреста шестьдесят секунд.
Шестьдесят одна, шестьдесят две, шестьдесят три…
– Прошу вас – бросьте оружие на пол и выходите, – продолжил он спокойным тоном. Но вот же он – страх, в его голосе страх, который я приняла за нетерпение, но нет, это страх, поскольку я – великое непознанное, нечто, что он не может объяснить, а подобные вещи не вызывают у Гогена нетерпения, он скорее всего боится.
На четыреста семьдесят девятой секунде закончилось копирование на флэшку полного содержимого ядра программы «Совершенство». Произошло это беззвучно, в комнате ничего не изменилось, никаких взрывов компьютеров, никаких искр. Некогда единственный в своем роде продукт теперь был клонирован, и я обвязала нос и рот своей элегантной белой блузкой, затянув узлом рукава, пока Гоген ждал.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:21
///
///
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:32
Наконец он сказал:
– Я видел запись вашего разговора с доктором Перейра-Конрой в заведении, где вы ели лапшу.
Я вытащила флэшку, примотала ее к лодыжке, а сверху натянула носок.
– Ее охранники клянутся, что она ела одна, хотя они все время следили за вами обеими.
Дубинку под руку, крепко сжимавшую взятый у упавшего охранника пистолет, петарда привязана к баллончику с перечным газом, очки на лице, пластиковый пакет с оставшимся инструментом и пакетом йогурта на локте. Свободными остались лишь ноги, готовые бежать.
– Еще я видел вас на камерах на приеме в Дубае прямо перед тем, как украли бриллианты. А потом еще и тут, в Токио, в здании ста шести, где вы обследовали апартаменты и крутились вокруг семьи Перейра-Конрой. Я был там, вероятно, смотрел прямо на вас, однако похоже, что связь между фото на дисплее и увиденным мной образом – скорее неувиденным – вашего лица у меня в мозгу как-то нарушилась. Такое стойкое разобщение подразумевает, что вы достигли чего-то большего, чем просто… преходящий трюк фокусника. Доктор Перейра говорит, что это самое захватывающее явление, о котором она слышала за всю свою научную карьеру.
Доктор Перейра-Конрой – одна из самых поразительных личностей, которых я встречала за свою криминальную карьеру, философски заключаю я, но ничего не отвечаю, поскольку он сосредотачивает все свои слова, все свое внимание на мне, лишь бы не забыть, делая себя узником осознания меня, этого момента, настоящего.
У меня за спиной начинают выключаться серверы, издавая легкий разочарованный визг ломающихся агрегатов. Присланная Byron14 флэшка похитила массу данных, но понадобилось лишь несколько килобайт, чтобы запустить вирус, сделавший свое черное дело. Конечно, он их не остановит, этот маленький кусочек кода, но, по-моему, Байрон получила удовольствие от момента, когда комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шумом вентиляторов.
Молчание. Я закрываю глаза и представляю, как Гоген кивает своим мыслям, понимая, что я делаю, возможно, переживая, а возможно – и нет.
– Даже последующее забывание есть своего рода modus operandi.
Угроза, он только что мне угрожал. Чем же конкретно?
Modus operandi: в переводе с латыни – способ действий, термин впервые использован в 1654 году.
Сокращение: МО, используемое полицией по всему миру.
Другие полицейские сокращения: ВВП (внимание всем постам), ДТП (дорожно-транспортное происшествие), СМЭ (судмедэксперты), СОБР (специальный отряд быстрого реагирования), УАС (угон автотранспортного средства)…
Modus operandi, или почерк – метод, используемый полицией для связывания преступлений, и Лука Эвард произнес:
– Обещаю, что вы не пострадаете.
Здесь.
Тут.
Сейчас.
В этот момент.
Я здесь.
В этом пространстве.
В моей вселенной.
Во всей вселенной.
Здесь.
И Лука Эвард
произносит:
– Вам не следует бояться.
Его здесь нет – прошлое поглотило его, оставив спать в постели в Гонконге. Прошлое поглотило сказанные нами слова, оно убило его, прошлое убило его так же надежно, как оно убило его слова, и так же верно, как оно убивает меня
его здесь быть не может. Они не смогли доставить его в Токио. Он сидит неподвижно в своем совершенстве там, где я его оставила, ожидая меня в мгновении, застывшем в моей памяти
Его здесь быть не может.
И, конечно же, воровка, в которую превратилась Хоуп Арден, профессионал, прекрасно знает, что может. Гоген отследил мои денежные транзакции, он должен был отследить мой почерк, и кто же ждал меня в конце пути? Кто лучший в мире специалист по женщине, которую все забывают, отдавший этому делу многие годы?
Лука Эвард здесь и сейчас.
Вселенная разверзается, и рушатся небеса, смещаются галактики, и иссыхают океаны, мне кажется, что это мгновение, наверное, продлится вечность, разрушая все, что я когда-либо построила, стирая идеальное мгновение в Гонконге, поскольку – посмотрите: вот мы, и вот он, видящий меня как воровку, знающий меня как воровку и, вероятно, догадывающийся, что я еще и нечто больше. Знает ли он, что забыл, понимает ли он, что он забыл, подозревает ли, ненавидит ли он меня, любил ли он меня вообще, как я его любила
профессиональная воровка с моим именем поджигает фитиль петарды.
Гоген слышит это и кричит: берегись.
Я бросаю петарду за дверь.
Суета, поспешная беготня.
Я закрываю глаза.
Туманности сжимаются в солнца, кометы проигрывают свои нескончаемые битвы с силами притяжения и сгорают в атмосферах огромных космических тел.
Петарда взрывается.
Вместе с этим лопается баллончик с перцовым газом, плотное желтое облако наполняет комнату, вырываясь в атмосферу. Оно жжет сквозь обмотанную вокруг носа и рта блузку. Нет, «жжет» – не то слово, когда жжет – не выворачивает наизнанку желудок и не сжимает стальными клещами горло. Облако иссушает, от него тошнит, у него привкус выплюнутых целиком распухших языков.
Я выхожу за дверь. Желтое кислотное облако завивается в воздухе, мешая видеть. Осколки петарды все еще с шипением взрываются, колотя по барабанным перепонкам, плюясь искрами, прыгающими по полу и извивающимися, словно задыхающаяся рыба на сковородке. Сквозь туман из газа и дыма я вижу, что их шестеро, все шикарно одеты, один уже на полу. Шикарно – все, кроме Луки: он оделся обычно или приехал, в чем был: неглаженая рубашка, чуть коротковатые брюки, из-под которых виднеется один приспущенный носок, глаза зажмурены, его душит отравленный воздух.
Я бы его пожалела, но сейчас на это нет времени.
У стоящего ближе всех к двери – пистолет. Левой рукой я толкаю вверх его локоть, а правой изо всех сил бью дубинкой по запястью. Все они ослеплены, но кто-то все же стреляет на звук, пока Гоген, прижавший руки к лицу, не кричит: нет, не стрелять, ты же в нас стреляешь, придурок!
Его произношение, когда ему больно, не такое рафинированное, как мне казалось. В нем проскальзывает какой-то западногерманский говор, слова не совсем те, лицо раздулось, словно тыква, и возможно, мне все-таки жаль
что бы ни значило слово «жалость»
поэтому я обрушиваю дубинку ему на колени, а не на горло.
Могла бы я его сейчас убить?
Когда вокруг творится такое, это не совсем тревожная мысль.
И не очень-то захватывающая.
Один из охранников, с трудом не закрывая глаза в оседающем желтом облаке, пытается меня схватить. Рука впивается мне в запястье, другой рукой он пытается ударить меня в живот, но промахивается. Сила у него есть, и подкрепляет он ее движениями тела, не вытягивая руку, но напирая на меня ногами, грудью и бедрами. Обычно такая сила сокрушительна, но сегодня ее слишком много, и инерция удара лишает его равновесия. Я бью его по пролетающей мимо меня руке, потом обрушиваю дубинку ему на шею, подсекаю колени, когда он начинает падать, и двигаюсь дальше.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:06:48
Остался всего один с пистолетом. Он даже не знает, куда целиться. Я молча вырываю у него оружие, мне нет нужды ему что-то ломать, бросаю его себе за спину, достаю свой пистолет и ору:
– Все на пол!
– Делайте, как она говорит, – хрипит Гоген, и не послышался ли мне бристольский выговор? Возможно, но он его скрывает, беря себя в руки. – Делайте, как она говорит, – повторил он, придавившись грудью к полу, и все подчинились моим словам, даже Лука Эвард с зажмуренными глазами и смятым, словно пластиковый пакет, лицом.
Я стояла посреди помещения, владея ситуацией, и подумала, что это тоже своего рода совершенство. Идеальная воровка, идеальный контроль.
Тишина, нарушаемая лишь стоном раненых, у одного из которых изо рта сочится желтая слюна.
– Вы это все записываете?! – рявкнула я.
Молчание.
– Похоже, да, – заключила я, переводя взгляд с Гогена на Луку и обратно. Никто из них не поднял головы. – По-моему, вы поняли, что машины ничего не забывают, даже если забываете вы. Я хочу, чтобы вы слышали мой голос после того, как я исчезну. Меня зовут Хоуп. Я хочу, чтобы вы запомнили мои слова. Эти слова – единственная существующая часть меня. Не преследуйте меня. Не пытайтесь меня найти. Не забывайте.
Я пошла к двери, считая шаги, вдохи и выдохи.
Лука лежал ближе всех к выходу: голова повернута в сторону, глаза зажмурены, губы покрасневшие, лицо распухшее.
Слова: каскад слов.
Я ощутила их у себя на языке и закрыла рот.
Потом я пустилась бежать.
Глава 50 Подготовка, подготовка, подготовка.
Полиция на подходе, внизу выхода нет, но это нормально.
Подготовка, подготовка, подготовка.
Офис охраны располагался на шестнадцатом этаже. Я вошла туда с пистолетом, подержала троих охранников под прицелом, перестреляла все компьютеры и исчезла.
Меня они забыли, хотя пули придется как-то объяснять.
Шкаф уборщицы на одиннадцатом этаже. Я выбрала его из-за потолочной ниши вверху – необычно большой, чтобы вместить какое-то очистное устройство, которое так и не удосужились установить.
Я взломала торговый автомат и взяла оттуда три бутылки воды, две упаковки горошка с васаби и плитку шоколада.
Я лежала в потолочной нише, медленно попивая воду и жуя шоколад. Я обмазала йогуртом лицо, руки, запястья и шею – все места, которые могли подвергнуться воздействию перечного газа. Оставшийся йогурт я съела и принялась ждать.
Час.
Два.
Три.
Девять часов.
День.
Время шло, а я ждала.
Полиция тщательно обшарила здание, но меня никто не искал.
Я закрыла глаза, лежа на спине в потолочной нише, съела несколько горошин с васаби, мне захотелось в туалет, я в безмолвии и темноте сосчитала до сотни и продолжила ждать.
Время шло, а я ждала.
Ждала, пока изгладится воспоминание.
Гадала, где же Гоген и где остановился Лука Эвард.
В дешевой гостинице – он всегда останавливался в дешевых гостиницах, даже когда за него платили другие. Слушал ли он запись моего голоса, поставил ли ее на повтор?
Возможно, он мог обмануть сам себя, записать мои слова десяток раз, а потом еще столько же. Тем самым он запомнит процесс письма, и оттого слова останутся, даже если связь между моим произнесением их и тем, что проникло к нему в память, почти исчезнет.
Я сосчитала до тысячи и, возможно, уснула, а когда проснулась, сосчитала до двух тысяч и уже не спала.
А когда все закончилось, пролежав там двадцать четыре часа, я выбралась из потолочной ниши, спустилась по лестнице на цокольный этаж и улыбнулась охраннику у двери. Мое лицо, взятое с камер видеонаблюдения, а потом распечатанное, висело на стене у него за спиной, когда я проходила мимо него, но в тот момент он стоял к нему спиной и, хотя он его и изучал целый день, мои черты стерлись у него в памяти, и он улыбнулся мне, когда я выходила на улицу.
Глава 51 Меня зовут Хоуп.
Я – королева гнусной Вселенной.
Я – лучшая из всех воров, когда-либо ходивших по этой гнусной Земле.
Я…
…в полном порядке.
Я…
…зашибись, великая, просто потрясающая, я…
…профессионалка.
Дисциплинированная.
Посылающая всех куда подальше на все восемь направлений во всех их поганых машинах.
Объем кода в устройстве или программе в возрастающем порядке:
Меньше –
• Космический шаттл
• Операционная система Windows 3.1
• Марсоход «Кьюриосити»
• Операционная система Android
• Операционная система Windows 7
• Офисный пакет Microsoft Office 2013
• Социальная сеть «Фейсбук»
• Программное обеспечение в комплектации современного автомобиля
– Больше.
Данные.
Я сидела где-то на скамейке и смотрела в пустоту.
Ела.
Пила воду.
Слонялась от одного места к другому.
Данные становятся информацией лишь при их интерпретации.
Я
сейчас плачу
не зная почему.
Именно это я и делаю, но это не информация.
Я еду в скоростном поезде из Токио, но как я здесь оказалась.
Я заранее купила обратный билет как часть пути отхода, и сейчас, похоже, им пользуюсь.
Я вставила флэшку Byron14 в свой ноутбук и взглянула на украденные материалы.
Абракадабра, не понятная никому, кроме специалиста.
Базовый код «Совершенства».
Глава 52 Паркер открыл казино в Макао.
Я посмотрела об этом сюжет в новостях, видела, как он пожимает руки и улыбается в объективы телекамер. Теперь он стал известен. Все знали его имя, единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка.
Рэйф Перейра-Конрой подписал соглашение с королевской семьей Дубая о совместной разработке и продвижении исламской версии «Совершенства», превозносящей ценности, почитаемые благочестивыми людьми
такие ценности, как щедрость, доброта, благотворительность, паломничество, долг, верность, благонравие
кодексы благонравия
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:17
На острове всего три автомобиля, уведомил меня на неуверенном английском мужчина, жевавший жвачку. Он это точно знал, поскольку являлся владельцем одного из них и к тому же единственного такси на весь остров. Он знал все места, куда могли отправиться люди, а также такие, куда люди не забирались, он знал обе гостиницы и какая из них лучше, а также дорогу к ресторану на берегу моря.
Я поблагодарила его за доброту, но от поездки отказалась. Оглянувшись, я увидела, как Байрон, одетая в добротное зеленое пальто из мягкой ткани и плотные коричневые брюки, пропустила руку через лямку серого, покрытого пятнами рюкзака и встретилась со мной взглядом. Я кивнула ей и начала карабкаться по склону холма по извилистой тропинке.
Байрон последовала за мной.
Две гостиницы: первая оказалась едва ли не комнаткой за кухней с раскатанной на полу постелью, без занавесок, но зато с обещанием накормить утром супом. Я было решилась, но присутствие Байрон могло бы сделать проживание там затруднительным.
Все выше по склону. Вершина вулканной горы в облаках, цепляющихся за верхушки сосен. Кружащая над головой хищная птица, высматривающая птиц поменьше, гнездящихся внизу на крытых шифером крышах. Мерный гул двигателя выходящего в море огромного корабля, разносимый ветром. Женщина в яркой юбке, обтягивавшей колени так плотно, что затрудняла ходьбу, кивнула мне, когда я проходила мимо нее. Старик в старой непромокаемой куртке, увидев Байрон, воскликнул на смеси корейского и китайского, что это возмутительно, потрясающе, великолепно и невероятно, что женщина в ее годах путешествует одна, и позвал меня, чтобы помочь этой почтенной даме, но Байрон покачала головой и ответила – по-японски с едва заметным акцентом, – что все в порядке, спасибо, и продолжила подъем.
Шагая вверх, я не увидела ни магазинов, ни признаков каких-либо ремесел, за исключением синего куска брезента, на котором сушилась рыба.
Гостиница на вершине холма оказалась практически погруженной во тьму, кроме нескольких горевших у порога лампочек. С одной стороны здания над крутым обрывом был пристроен балкон, чтобы сделать вид на море как можно эффектнее. Вывеска на пяти языках сообщала посетителю, что в гостинице принимались кредитные карточки, но не чеки. В вестибюле за отдельную плату работал вайфай. Входная дверь оказалась заперта, но я упорно звонила в звонок, и через минуту мне открыла женщина с изможденным лицом и неестественно широко раскрытыми глазами, потиравшая лоб и щеки.
Байрон стояла у меня за спиной и молча ждала, а я вдруг подумала, не ощутила ли она того же, что и я: прилива сочувствия к женщине, открывшей нам дверь. Неудавшаяся пластическая операция, до странности измененные черты лица, улыбка на лице, от которой, наверное, становится больно. Количество хирургических вмешательств с косметическими целями, проведенных в Южной Корее в 2009 году: 365 000. Проведенных в Бразилии в 2013 году: 2 141 257. В США: 3 996 631. Самые распространенные в мире пластические операции: увеличение размера груди и липосакция. Самая распространенная операция в Корее: половинное усечение век. Операция, сделанная для того, чтобы глаза смотрелись менее «азиатскими».
Можно ли стать совершенным, подумала я, не будучи при этом белым?
9 фунтов 99 пенсов за 125 мл «королевского отбеливающего крема». Применять без ограничений. Аккуратно отбеливает и тонирует.
– Мы даем вам лучший номер, мисс Смити, – сказала женщина за стойкой, едва не подпрыгивая от возбуждения при виде клиентки в осеннее время. И еще, еще одной, теперь она вся светилась от восторга, когда на пороге появилась Байрон.
– Это ваша подруга?
Я обернулась, чтобы взглянуть на Байрон, и та впервые подошла ко мне, встала почти в метре от меня и ответила ровным голосом с южноанглийским выговором, почти как Гоген:
– Мы только что познакомились, но мне кажется, что мы подружимся.
– Да, – ответила я, часто дыша, и сердце у меня заколотилось так, что я почувствовала его биение у себя в горле. – Крепко подружимся.
Ей дали номер по соседству со мной. Наши балконы соединялись. Я стояла и смотрела, как волны бьются об окаменевшую лаву, слушая крики чаек, летевших вслед за скользившим по волнам судном, тяжело груженным рыбой. Ветерок, сначала прохладный, сделался холодным, и я подставила ему свою кожу, чтобы он остудил мое сердце, мою кровь и мое дыхание, пока, наконец, из своего номера не вышла Байрон и не замерла на балконе по соседству с моим. Нас разделяли низкая поросль вьющейся лозы и пара цветков в горшках.
Наконец она произнесла:
– Я не видела, как вы входили в гостиницу.
Наша встреча уже забыта.
– Или же как садились на паром.
Она меня боится: довольно интересное и не лишенное приятности развитие событий. Byron14, вероятно, гордится своей наблюдательностью, но все же вот она я, появилась, словно по волшебству, и это поразительно, и поэтому она боится.
Я не могу долго оставаться в этой гостинице; если мы всего лишь постояльцы, хозяева будут бесконечно удивлены, когда узнают, что у меня есть ключ.
– Чашечку кофе? – предлагаю я. – Или что-нибудь поесть?
– Я тут подумала, а не прогуляться ли мне вокруг горы. Если уж я так высоко забралась.
Никакой спешки: она уверена в своей власти. Она знает, что я никуда не денусь.
– Прекрасная мысль. Увидимся, когда вы вернетесь.
Она не отправляется гулять вокруг горы. Если бы она помнила, что говорила мне о своих планах, то, наверное бы, им последовала. Я отправляюсь побегать вдоль берега моря. Он покрыт галькой, постепенно переходящей в песок под сенью нависших деревьев. Я устаю всего через несколько минут и возвращаюсь в гостиницу по склону холма.
Я записываю время и место – ресторан гостиницы, в спешке прибираемый для гостей, свалившихся, как снег на голову, – и подсовываю бумажку под дверь ее номера.
Душ.
Переодевание.
План, страховочный план, страховка для страховки. Если слишком четко держаться плана, то можно в нем запутаться и погибнуть, но если не сможешь планировать наперед, то погибнешь наверняка.
Мне стало интересно, где же Лука Эвард и подумал ли он обо мне хоть раз.
Глава 56 Национальное корейское блюдо – это кимчи.
Когда путешествуешь, очень важно делать это с открытым сознанием. Это позволяет завязать разговор с незнакомым человеком, похвалить хозяина, поучаствовать в беседе и найти некую ограниченную перспективу.
Я говорю это как человек, пробовавший кимчи с открытым сознанием, и кушанье показалось мне отвратительным. Возможно, как утверждают тонкие его ценители, мне попадались блюда, приготовленные не лучшим образом.
Главный ингредиент: капуста, хотя можно использовать огурцы или зеленый лук. Приправляют соляным раствором, острым красным перцем, имбирем, редисом, креветочным и/или рыбным соусом и так далее. Помещают в глиняный сосуд, возможно, с добавлением ферментированных креветок для ускорения процесса, и оставляют закопанным в землю на несколько месяцев, пока все содержимое хорошенько не сквасится. Первый корейский космонавт Ли Со Ён отправилась к звездам с наиболее дорогим кимчи, известным людям, после того, как блюдо подверглось специальной обработке в целях удаления самых болезнетворных бактерий и уменьшения запаха. Кому захочется провести в космосе полгода, воняя любимыми бабушкиными квашеными овощами?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:36
Byron14 уже сидела внизу за столом у широкого окна, выходившего на море. В ресторане были только мы вдвоем. Когда я присела за стол, наша хозяйка подала кимчи вместе с меню, дабы мы прониклись духом и атмосферой этого блюда.
Недолгое молчание. Висевшие над морем тучи темнели, закрывая солнце и застилая небо. Корабли поменьше тянулись в порт, а большие сухогрузы, казалось, застыли на горизонте, пока не взглянешь туда вновь и не обнаружишь, что они исчезли. Горевшие в ресторане лампы светили так, что наши лица отражались в стеклянной посуде. Я надеялась, что перед выходом из номера Байрон сходила в туалет, – мне понадобится ее неотрывное внимание.
Наконец она спросила, взглянув на меня
(в первый раз)
(в этот раз):
– «Совершенство» у вас?
Я положила флэшку на стол между нами.
Глаза ее сверкнули, дыхание чуть перехватило – удивление? Волнение? Возможно, и то, и другое.
– И это все?
– Это все.
Ее взгляд задержался на флэшке, пожалуй, чуть дольше, чем ей хотелось, потом обратился на меня с чем-то похожим на усилие воли. Она была умна, возможно, даже настолько, чтобы разыгрывать дурочку, улыбаться и кивать тупости других, но сейчас притворство исчезло, она радовалась тому, что я ее боюсь.
– И вся эта беготня лишь для того, чтобы вы передали мне ее за ужином?
– Мне казалось, что я позволила бы вам заплатить по счету.
Байрон говорит тихим голосом с четким британским произношением:
– Признаюсь, я озадачена. Зачем все это путешествие? Зачем вся эта перестраховка?
– Мне надо было поговорить с вами наедине, с глазу на глаз, в замкнутом пространстве и вне опасности.
– Зачем?
– Встреча на моих условиях позволяет мне контролировать ситуацию.
– Есть много способов контролировать ее, при этом не рискуя.
– Слова слишком сложны. Мне надо было встретиться с вами.
– Ну, хорошо, – наконец произнесла она. – Я здесь. Это того стоило?
Я постучала по столу, указательным пальцем касаясь флэшки.
– Это вы мне скажите.
Молчание. Напряженное молчание. Создаются впечатления, формируются образы. Пусть смотрит, гляжу ей в глаза, дерзость, я, мой взгляд, пусть таращится и делает какие ей угодно выводы, это все ничто, это всего лишь настоящий момент.
На море занимается шторм, ни грома, ни молнии, лишь ветер и волны, и очень быстро темнеет.
Наконец она произнесла:
– Я не видела вас на пароме.
– Нет, не видели.
– Я не видела вас в порту.
– Нет, и там тоже не видели. У меня к вам есть вопросы.
Она чуть приподняла плечи и опустила подбородок.
– Ну, хорошо, задавайте.
– Кто такой Гоген? – спросила я.
Легкая улыбка в уголках губ, взгляд обращается к морю, потом к потолку, потом возвращается ко мне. Она не спешит.
– Раньше он работал на одну из правительственных спецслужб.
– А теперь?
– А теперь работает на семейство Перейра.
– Почему?
– Пансион побольше.
– Пожалуйста, ответьте по существу.
– Скорее всего чувство вины, как мне кажется. Мы когда-то были любовниками.
Так ясно, так просто, так легко – ложь? Правда? Или правда, звучащая, как ложь?
Она продолжила, ведя пальцем по краю тарелки с кимчи, но не притронувшись к еде:
– Рэйф и Филипа уверены, что Матеуса Перейру убили. Гоген думает примерно так же, более того, ему кажется, что он должен был сделать все, чтобы этого не случилось. Его терзают угрызения совести, что ему это не удалось.
– А Матеуса убили?
– Следователь вынес так называемый открытый вердикт. В заключении токсикологической экспертизы содержались двусмысленности и неясности.
– А Гоген считает, что это вы убили Матеуса?
– Да.
– А вы его убили?
Она на мгновение втянула губы, потом слегка выдохнула, улыбнулась, взглянула на меня без раскаяния или радости и ответила:
– Да.
Она знает, что отдаст и что получит.
– Почему?
– По массе причин. Вам это интересно?
– Гоген свел меня с вами. Если бы он этого не сделал, вряд ли бы он так усердствовал и рыл землю. Вы втянули меня в самый эпицентр своих дрязг и разборок.
– Это не совсем так.
– Неужели?
– Нет, – задумчиво произнесла она, осторожно собираясь с мыслями, и легким голосом продолжила: – Конечно же, нет. Вы сами захотели выкрасть «Куколку» в Дубае. Сами захотели провернуть это дело в разгар самой важной для Рэйфа презентации, на глазах у всего мира. Вы сами захотели унизить его и поставить крест на перспективах «Совершенства» в ОАЭ. Вы сами заварили эту кашу и подняли шум, а нас с Гогеном привлекли лишь его отголоски.
– Мне просто хотелось заполучить бриллианты.
– Правда? Существовало множество способов их похитить, не прибегая при этом к унижению Рэйфа.
– Мне хотелось…
И тут я умолкла, повернула голову и стала глядеть на сгущавшиеся над морем тучи, где-то далеко, у самого горизонта, где море превращалось в потемневшее небо.
Байрон поправила палочки для еды и ждала. На Востоке никогда не оставляйте палочки в чашке с рисом после того, как закончите есть: это означает подношение мертвым. Другие традиции: четыре – несчастливое число, си созвучно смерти, также всегда помните, что… что… да плевать. Что угодно.
Она ждала, пока меня не охватит дискомфорт, ждала, пока у меня начнут путаться мысли, исчезнет самоконтроль, а слова и отрицания бесцельно закружатся в голове там, где должна царить дисциплина. Выждав еще мгновение, она взглядом указала на лежавшую между нами флэшку и произнесла:
– Я так полагаю, что это не единственная копия.
– Нет. Почему вы убили Матеуса?
– Не уверена, что это имеет отношение к нашему разговору.
– Имеет, уж поверьте мне.
Она шумно вздохнула, после чего начала говорить размеренно и спокойно.
– Возможно, потому, что на его совести лежала смерть многих тысяч людей. Разумеется, сам он их не убивал. Матеус представлял собой нечто большее, чем просто медиамагнат. Он вкладывался в политику, активно занимался лоббированием, управлял различными компаниями. В этом нет ничего необычного: он был человеком с деньгами и убеждениями. А убеждения придают правде некую окраску. Когда появилась работа с предположениями, что, например, употребление в пищу лимонного сорго столь же эффективно в лечении рака, как химиотерапия, он велел своим редакторам все это освещать. Естественно, работа была написана каким-то психом, и ее тотчас же забыли, но он о ней раструбил. Полицейский застрелил ребенка, и по команде Перейры фараона объявили героем, а на ребенка навесили ярлык вора, совершенно неисправимого в свои тринадцать лет. Полицейский был белым, а мальчишка черным – обычная история. Выборная кампания, основанная на ненависти к иностранцам, к беднякам, ко всему неизвестному, причем эксперты разбивали ложь за ложью – но Матеус Перейра не печатал мнения экспертов, а скорее… печатал вой. Всегда громкий и оглушительный вселенский вой.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:08:53
В те времена я еще работала в государственных структурах, и однажды мне позвонили и сказали, что Матеус намеревается опубликовать статью о бывшей жене одного парламентария. Этого парламентария как раз судили за коррупцию – он подделал отчетность, продал общественные активы стоимостью миллиард триста миллионов фунтов группе своих дружков за четыреста миллионов, взяв в процессе этого прекрасную комиссию сто пятьдесят миллионов. С дружками он кантовался еще в университете, и все они дружили с Матеусом. Но этот парламентарий к тому же еще и избивал свою жену, и вот однажды она не выдержала, собрала бумаги, доказывавшие все его деяния, и отправилась в полицию.
Мы предоставили ей защиту свидетелей, дали новое имя, новое все. Матеус ее разыскал. Заголовок гласил: «Лицо предательства», после чего следовали четыре страницы сенсационных материалов, где она расписывалась как наркоманка, изменяющая мужу, и лжесвидетельница. Фотографии ее, ее дома, ее детей. Я сказала, что статья арестована по решению суда. Не печатайте ее, этим вы скомпрометируете ведущееся расследование. Я добралась до самого верха и пробилась к самому Матеусу. А он лишь поглядел на меня и сказал: «Да подавись ты, сука».
Она повторила его слова как-то отстраненно, словно едва помнила их, поскольку они сделались нечеловеческими после слишком многих обдумываний.
– Дело о коррупции, конечно же, развалилось, а парламентарий снова пошел по надежному избирательному округу и победил. А на следующий день, когда он заполучил обратно детей, его жена попыталась отравиться таблетками. Она не умерла – в таких вещах передоз довольно трудно рассчитать. Мы подали на Матеуса в суд за компрометирование ведущегося расследования. Он проиграл с присуждением выплаты штрафа в семьдесят пять тысяч фунтов. Услышав об этом, он рассмеялся. «Да подавись ты, сука», – сказал он и, разумеется, был прав. Он делал, что хотел, вот и все, а самое большее, что ты мог сделать, – так это подавиться. Визг стоял довольно громкий: «Премьер-министр солгал», «Это привело к инфаркту», «Иммигрант убил свою квартирную хозяйку». Все эти поломанные жизни, придушенные в зародыше дискуссии, шум, поднятый по поводу содержания, упрощение, однобокая подача материала, грубое попрание любой мысли, которое он обратил против всего человечества. Люди, умершие из-за того, что отказались принимать лекарства, потому что верили в действенность лимонного сорго, пистолетные выстрелы, потому что он экстремист, перехвативший у нас работу, женщины, заклейменные шлюхами, оторвами, плохими матерями, те, кому все сошло с рук, потому что они знали, с кем нужно водить дружбу… И вы еще удивляетесь, почему кто-то хотел, чтобы Матеус умер?
Я покивала куда-то в пустоту, подумала о Луке Эварде и без особой уверенности попыталась возразить:
– Это же современный мир – есть пути и способы найти справедливость…
– Ну, например.
– Правда.
– Бессмысленно, если вы не можете сделать так, чтобы ее услышали.
– Закон.
– Нет, если у вас нет денег, чтобы за него заплатить.
– История полна битв, выигранных угнетенными у власть имущих.
– Неужели? Расскажите мне о значимой победе. Когда грянула катастрофа в Бхопале, свыше трех тысяч людей погибли, а полмиллиона получили увечья или сделались инвалидами. И каков итог? Семеро бывших служащих химической компании приговорены к двум годам тюрьмы каждый и к штрафу в две тысячи долларов. Головная компания оштрафована на четыреста пятьдесят миллионов долларов, а теперь является третьим в мире производителем аккумуляторов. Взрыв и пожар на нефтяной платформе «Глубоководный горизонт»: одиннадцать погибших и почти пять миллионов баррелей сырой нефти, вылившихся в море. Компания «Бритиш петролеум» оштрафована на четыре с половиной миллиарда долларов. Ее чистая прибыль в тринадцатом году составила двадцать три и семь десятых миллиарда долларов. Хотите более личностных цифр? Межрасовая ненависть, дискриминация по религиозным убеждениям и половому признаку. Репортажи об изменениях климата, о научных достижениях, о медицинских открытиях в противовес сообщениям о числе иммигрантов, насильственных преступлениях и похождениях знаменитостей – выделять ли нам правду, горькую, неудобную, кровавую правду? Скажите мне, в мире, где богатство есть власть, а власть единственно дает свободу, на что не решится отчаявшийся человек, чтобы его услышали?
– Гражданские права, равенство полов, свобода слова, отмена рабства…
– Экономическая необходимость. В тысяча семьсот восемьдесят девятом году французы устроили революцию и обрели императора. Американцы отвоевали свободу у англичан и поработили африканцев. После расцвета Арабской весны власть захватили военные и джихадисты. Интернет предоставил всем нам свободу слова, и что же мы обнаружили? Что побеждают те, кто громче всех кричит, а голос разума остается нем. Вы никогда не слышали, как священники провозглашали, что кроткие наследуют землю, и не удивлялись, улыбались или нет стародавние властители этим словам? Награду получишь после смерти. Нирвана. Колесо жизни медленно крутится, и мы поднимаемся от животных к женщинам, от женщин к мужчинам, от мужчин к царям, от царей к богам, от богов к… совершенству. А что такое теперешнее совершенство? Не распятие, не бедность, терпеливо сносимая на вершине горы. Нет – совершенная жизнь – это: годовая зарплата сто двадцать тысяч фунтов, автомобиль «Астон Мартин», дом дороже, чем за полтора миллиона фунтов, жена, двое детей и по крайней мере две поездки на отдых за границу в год. Совершенство есть идол, построенный на угнетении. Совершенство – это рай, держащий массы в узде, обещание будущей лучшей жизни, подавляющее стремление к бунту. Совершенство – это ненависть к самой себе, которую испытывает женщина с ожирением, видя по телевизору изящную модель. Совершенство – это горькая обида, которую чувствует хорошо оплачиваемый мужчина, когда видит какого-то жалкого миллионера. Совершенство убивает. Совершенство разрушает душу.
Молчание.
Голос она не повышала. Эти слова уже повторялись прежде сто раз, хотя, возможно, только самой себе. Солнце над морем почти село, его закатное отражение играло черным и золотистым на волнах и на нижнем крае туч. Наша хозяйка, увидев возможность вмешаться, мгновенно оказалась между нами, чуть не вскрикнув:
– Вы готовы сделать заказ?
Байрон держалась осторожно, заказав вегетарианские блюда: капусту с лапшой и суп с яйцом. Я выбрала что-то наугад и слегка улыбнулась, когда унесли меню и забрали со стола бокалы. Ни она, ни я тем вечером пить не собирались.
Уголки ее губ чуть дернулись, возможно, от отвращения? Она для меня по-прежнему непознанная земля. Вот и хорошо: я последую за ней на край света, встречусь с ней сто раз, пока полностью ее не узнаю.
– «Стоящий» – понятие почти такое же опасное, как «совершенство» – ответила она. – Стоящий, это значит…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:09:09
– Важный. Уважаемый. Имеющий заслуги или ценность. Обладающий качествами, заслуживающими признания и внимания.
– А разве мы недостойные? – спросила она, перекатывая кончик керамической палочки между указательным и большим пальцами правой руки. – Разве мы лишены добродетелей? Разве мы не великодушны с друзьями, не добры к незнакомцам, не умелы в нашей сфере деятельности, не надежны при уплате за жилье, не нежны с детьми, не бросимся тотчас же звонить в «Скорую», когда увидим, что человека сбила машина, не задумываемся над своими словами и поступками? Разве мы недостаточно достойны? Разве мы уже не совершенны? Совершенны сами в себе? Совершенны в том, кто мы есть?
– Мне не к кому применить и не с кем сравнить эти качества.
– Вы верите в Бога?
– Нет.
– Но у вас есть глаза, суждения?
– Да, я вижу мир, но у меня нет никого, с кем бы я могла сравнить свое видение его.
– Ну, конечно же, есть. У вас есть слова друзей и незнакомых людей. У вас есть рассуждения и мотивы. У вас есть критическое мышление, которое можно развить до невероятной степени. Короче, вам не нужно, чтобы мир говорил вам, какой следует быть. Особенно если мир твердит вам, что вы плохи, с какой стороны ни глянь.
– Я воровка, – произнесла я, и впервые с… не уверена, с какой поры… слова эти прозвучали без гордости. Почти… злобно, наверное.
И снова легкое пожатие плечами: подобные вещи не имеют для нее значения.
– Живи мы в другое время, в вашу честь, возможно, слагались бы баллады. А в наш век ноль целых семь десятых процента населения владеет сорока восемью процентами мировых богатств. Так что воровка – такое ли тяжкое обвинение?
– Да, – выпалила я, удивившись собственной горячности. – Если бы я крала, возможно, ради дела, если бы крала ради чего-то стоящего…
– Стоит жить, – поправила она меня, – когда альтернатива – это смерть. Жизнь драгоценна.
– Но Матеус Перейра умер.
– А его дети создали «Совершенство». Жизнь – штука сложная. Она отвергает математическую упорядоченность или чашу весов справедливости и правосудия.
Я наклонилась над столом, сплетя пальцы и положив подбородок на сведенные руки.
– А почему бы не убить Филипу? – спросила я. – Она же создала «Совершенство».
– Тогда уж лучше убить Рэйфа – он превратил его из научного проекта в то, что он мог бы продать. Филипа всегда была испуганным ребенком, она думала, что сможет запрограммировать людей, чтобы те стали умнее, добрее и храбрее, потому что этих качеств она как раз и оказалась лишена. Рэйф приметил ее работу и трансформировал в некий алгоритм, делающий богатых еще богаче, а бедных еще беднее, отделяющий «их» от «нас» и получающий прибыли от человеческой неуверенности в себе. Он создал Клуб ста шести.
– Элиты всегда существовали. Три четверти членов британского кабинета министров – миллионеры. Пробиться на место в конгрессе Соединенных Штатов стоит в районе десяти миллионов долларов. В Клубе ста шести нет ничего нового.
– Ничего, кроме процедур.
У меня перехватило дыхание. Она заметила это, заметила, как я отчаянно пыталась это скрыть, и мне это не удалось, и улыбнулась моим потугам. Я понимаю, что боюсь – очень боюсь – этой Byron14.
– Расскажите мне о них.
– А сами вы что наблюдали?
– Здесь у вас все, что Филипа когда-либо создала для «Совершенства», – ответила я, похлопав по флэшке. – Код приложения, имена людей, которые этим приложением пользовались, научные изыскания и методики по процедурам – и к тому же по бросовой цене. Скажите мне то, что я хочу знать.
Вздох, немного переигранный, и она откинулась на спинку стула. Это то, что она хочет раскрыть, не получая ничего взамен. Маленькая правда, которая, возможно, заглаживает большую ложь.
– Процедуры были разработаны Филипой Перейра. Неуклюжий и неловкий ребенок, наказываемый за свою неуклюжесть и неловкость, отчего, разумеется, она становилась еще более неуклюжей и неловкой. Сейчас она выработала хороший навык это скрывать, однако это всего лишь… алгоритм, скажем так. Рутинное действие, освоенное по порядку, когда она пытается просчитать свой путь по жизни. Я бы сказала, что она очень одинока.
По-моему, это так.
(Вы мне незнакомы. Так это вы?)
(Как же она разволновалась, когда встретила меня в последний раз.)
– Дальше, – выдохнула я.
– Она изучала мозг и мыслительные процессы. Семья разрешила ей это: нет смысла посвящать сестру в тонкости бизнеса, который целиком отходил к брату, – однако ее исследования становились все дороже и сложнее. Семья не совсем понимала, над чем она работала, пока она не прогорела, вложив в работу слишком много своих средств. Это произошло… два или три года спустя после смерти отца. Рэйф помог ей выпутаться, однако он куда более бизнесмен, нежели брат. Ценой стали ее исследования. Она, разумеется, согласилась. Для нее не имело значения, кому принадлежат ее разработки, пока она могла продолжать работу. Процедуры начались как эксперименты с целью помочь детям с тяжелыми нарушениями речевой деятельности. Полагаю, там задействовались какие-то электроды – здесь масса технических тонкостей.
Глубокая мозговая стимуляция. Использование электрического зонда для индукции токов малой величины для активизации до этого не стимулировавшихся областей мозга. Методика довольно сырая, хотя и дает многообещающие результаты при лечении депрессии, шизофрении и постинсультных осложнений – требуются дальнейшие исследования.
(Где я все это читала? В Токио, в гостинице, когда собирала материал на Филипу. «Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации, – сказала она. – Повторение мысли усиливает нейронные цепочки». Простое предложение, которое легко сказать второпях и которое наверняка никого не обидит, но внутри него заключены сборные элементы сознания.)
Байрон больше заинтересована в том, «что», нежели в том, «как».
– Результаты, разумеется, представляли для Рэйфа ограниченный интерес. Он мог продать их за небольшую цену, но они не являлись тем, что он мог бы рекламировать в газетах. Затем сестра открыла ему главную и конечную цель своих исследований, и тут его интерес, конечно же, многократно возрос.
– А в чем состояла эта главная и конечная цель? – спросила я, уже предчувствуя ответ, устав от подозрения, которое вот-вот станет уверенностью.
– Сделать всех лучше. Всех людей. «Совершенство» является лишь инструментом управления стилем жизни. Позитивные действия вознаграждаются, негативные – наказываются: ничего нового. Процедуры – это уже следующая ступень. Берете мозг обычного человека, со всеми его недостатками и страхами, и навязываете ему… – Пауза, улыбка, Байрон тихонько смеется при этом слове, но в смехе нет ни капли юмора. – «Улучшенную» модель поведения. От сомнения – к уверенности. От ужаса – к храбрости. Беспокойство превращается в амбициозность, покорность становится уверенностью в себе. Процедуры корректируют модели человеческого поведения, считающиеся несовершенными, недостатки характера, если угодно, и заменяют их моделью человечества, которое… скажем так… по-моему, должны сказать… положим, «совершенно»? Совершенный мужчина. Совершенная женщина. По сути своей, возможно, весьма привлекательная идея. Филипа влюбилась в нее – не в концепцию совершенства, а в очень простой посыл, что она могла бы сделать людей лучше. Когда она только начинала, то могла возвращать голос немым, помогать людям, страдающим от депрессии, выйти на уровень, с которого они смогли бы заново строить свою жизнь. Она депрограммировала фобии, помогала застенчивой женщине выступать пре
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:09:56
Она депрограммировала фобии, помогала застенчивой женщине выступать пред собранием ей равных, и все это с помощью науки. Для Филипы легче заниматься наукой, нежели, мне кажется, чем-то более «человеческим». Затем Рэйф взял ее продукт и переопределил конечные цели. Успех более не являлся целью преодоления навязчивой тревоги – процедуры планировалось предлагать членам Клуба ста шести, чтобы помочь этой новой элите стать чем-то большим. Рэйф задался вопросом, какие модели поведения будет… сексуальнее усиливать. Что именно его клиенты могут захотеть купить. Он нашел совершенство. Совершенство, определяемое глянцевыми журналами и мыльными операми, кинозвездами и индустриальными магнатами. Совершенно очаровательные. Совершенно рафинированные. Совершенно уверенные. Совершенно амбициозные. Совершенно чудовищные – вы зашли бы так далеко?
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»