Паркер, улыбавшийся мне в Токио. Отказавшийся помочь, когда я чуть не сгорела в Стамбуле.
– Да, – ответила я. – По-моему, зашла бы.
– Филипа создала устройство, которое сделает всех совершенными и одинаковыми. «Совершенство» продает нирвану в электромагните.
Ниродха и магга, освобождение от самсары, окончание буддистского пути о восьми праведных столпах.
– Возможно, это своего рода рай, – задумчиво произнесла я. – Возможно, сто шесть, когда сделаются совершенными, станут к тому же и свободными.
– Возможно, и станут, – ответила она, катая палочки между пальцами. – Свободными от сомнений, тревог, вины, сочувствия, сопереживания и всего, что привносят эти чувства. Станет лишь вопросом времени то, когда процедуры будут применяться не только к членам Клуба ста шести. Они представляют собой хороший подопытный материал: добровольцы, наблюдаемые через «Совершенство». Но Рэйф видит в этом прибыли, и я не сомневаюсь, что все это станет хорошо продаваться. Вы можете представить себе мир, где все проходят процедуры? Можете представить планету, населенную совершенными, улыбающимися клонами?
– Да. Кажется, могу.
– И вам от этого не противно? – задумчиво спросила она, кладя палочки на край тростниковой салфетки с наигранным удивлением на лице. – Это же омерзительное зрелище.
– В мире много чего омерзительного – отчего же вы сражаетесь именно против этого?
– Ах, да, понимаю – а может у меня быть просто на это причина? Защитники окружающей среды борются с изменениями климата, а все же их домашние питомцы пока не утонули в водах талых арктических ледников.
– Так вы не скажете?
– А вы мне скажете, почему выкрали «Куколку» вместе с другими бриллиантами?
– Мне захотелось врезать изнеженным богачам. Мне хотелось их напугать и унизить. У моей подруги – нет, не подруги – было «Совершенство», и ей было очень одиноко, а я этого не заметила, и она умерла, а они все плевать на нее хотели, и я подумала… врезать им. Это у меня стало недолгой утратой профессионализма.
– Мне это представляется вполне достойной причиной.
– Не было это причиной, просто не было. Так вы мне не скажете?
Байрон поддела кусочек кимчи кончиком палочки и не ответила.
Я откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Флэшка лежала между нами, и в какой-то момент я подумала: а не выйти ли мне на улицу, зашвырнуть ее в море, а потом посмотреть, не сметет ли это улыбку с ее лица.
Никто из нас не шевелился. Наконец я спросила, кивнув на флэшку:
– Что вы станете делать с содержащейся там информацией?
– А вы вообразите.
– Нет. Я слишком долго и много чего воображала. Иногда нужно прекратить фантазировать.
– Я подорву «Совершенство», разрушу его изнутри. Я покажу всему человечеству, что это позор и гадость, и никто этого не забудет.
Я вздрогнула, и она засекла это движение, не поняла его, лишь едва заметно нахмурилась. Я облизала губы, посмотрела вниз и в сторону и спросила, глядя в пол:
– А люди при этом погибнут?
– Возможно. – Флэшка лежала между нами, базовый код нирваны, рая без сомнений, мира без страха. Она чуть наклонила голову и вскинула брови. – А это для вас проблема?
– Возможно. Думаю… да.
– Чтобы разрушить «Совершенство», я должна лишить Рэйфа способности продавать его. Чтобы пресечь стремление людей получать процедуры по своей воле, ущерб должен быть значительным.
– Есть способы достигнуть этого, не громоздя горы трупов.
– Может, вы и правы. А может, и нет.
Молчание. Я открыла рот, чтобы сказать, что все это грязь и непристойность, просто смешно, гадко, недостойно – мы недостойны, мы сами недостойны судить, быть, говорить, убийца и воровка, это же смешно, конечно же, смешно.
Но слова так и не пришли.
Вместо них пришла хозяйка. Керамические чашки с супом и лапшой, капустой и жареными потрошками, рыбными фрикадельками и, разумеется, еще кимчи, чтобы пряным огнем забить все вкусы.
Байрон умело орудовала палочками. Она обеими руками подняла чашку и сдула поднимавшийся от нее пар. Выхлебала суп, не пользуясь ложкой.
– Вы сможете скопировать процедуры? – спросила я.
– Если это содержит все токийские данные? Да.
– Вы сможете убрать программирование Рэйфа?
– Зачем?
– В проекте Филипы есть алгоритмы, заслуживающие того, чтобы их оставили. Вы сказали, что все начиналось с речевой дефектологии, с лечения депрессии…
– Как только вы начинаете пытаться перепрограммировать человеческий мозг извне, остановиться уже нельзя, – парировала она резче и жестче, чем, как мне показалось, ей этого хотелось.
– Разве это не является извечным аргументом против любой науки? Генная терапия, ретровирусы, генная инженерия, атомная энергия…
– Из чего мы получили потенциальное средство от рака, урожаи, которые в состоянии прокормить многие миллиарды людей, резистентные к антибиотикам бактерии и ядерную бомбу, – отрезала она. – Я никакой не луддит, но если вся история человечества чему-то нас и научила, так это тому, что мы – дети, и с такой игрушкой нам лучше не связываться.
– По-моему, вы ошибаетесь, – ответила я. – Мне кажется, что в процедурах Филипы есть что-то, что могло бы помочь мне. Я согласна практически со всем, что вы сказали – согласна, что процедуры эти недопустимы и превратились в совершеннейшую мерзость. Но основополагающая технология, какой ее замышляла Филипа, не хороша и не плоха, это просто инструмент. Мне кажется, она поможет мне стать кем-то, кем я уже очень давно не являюсь, и мне нужно знать, есть ли у вас способности и возможности распаковать эту информацию, или же мне придется вернуться к Филипе, чтобы получить то, что мне нужно.
Удивление, искреннее и неподдельное, отразилось у нее на лице. Я повысила голос, и хозяйка таращилась на нас из другого угла ресторанчика. Байрон поставила чашку на стол, положила рядом палочки, какое-то мгновение собиралась с мыслями и, наконец, выдохнула:
– Вам нужны процедуры?
Я выпустила воздух, больно давивший на стенки желудка, и ответила:
– Да.
– Во имя Господа, зачем?
Ужас, негодование, непонимание меня и себя самой. Может, она решила, что начала меня понимать, а теперь обнаружила, что так глубоко ошиблась?
– Затем, что люди меня забывают, – ответила я. – И я очень давно одинока. Пока меня это устраивало. Все шло нормально. У меня были свои… свои правила. Бегать, считать, гулять, говорить, получать знания, постоянно что-то узнавать, заполняя пустоты, предназначенные для других вещей вроде… вроде работы или друзей, или… но все было нормально. Все шло хорошо. Потому что именно это надо было сделать… а потом я увидела Паркера. Единственного и неповторимого Паркера из Нью-Йорка, запомнила его слова, запомнила, как записывала их и читала – но не запомнила его самого. Однако он прошел процедуры. И теперь я его помню.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:10:43
Байрон сложила палочки вместе, потом подняла руки и осторожно переплела пальцы, сознательное действие, физическое напоминание самой себе быть или не быть чем-то еще. Нейролингвистическое программирование: резиновый ремешок на запястье. Вжик – и я нечто другое, вжик – и я спокойна. Она была спокойна, она была само спокойствие.
Вжик-вжик. Что бы я ни делала в этот момент, я в ужасе.
Медленно, понимая или не понимая, нахмурив брови, сжав губы: Байрон обдумывала ситуацию.
Обдумывать: прокручивать в голове. Думать тщательно и осторожно.
Как коротко, как быстротечно цветенье лилий в поле. Мы – как они, о да! Мелькают и летят наши года, Ведь жизнь есть миг, не боле. Может ли знание сдержать слезы? «Подумай», стихотворение, автор Кристина Россетти (1830–1894). Заполняет ли знание то место, что предназначено для фантазий, воображения, мечтаний о друзьях и любви? Заполняет ли дыхание пустоту, где во мне должно быть человеческое, взращенное и вскормленное человеческим опытом, опытом людей? Неужели я ничто больше, кроме этого?
(Поиск по «Гуглу»: идеальная женщина. Губы, как у знаменитости Икс, волосы, как у знаменитости Игрек, муж, машина, дом, кольцо с бриллиантом, молодая, белая, ребенок, может, двое детей – было время, когда мне хотелось стать идеальной, ничто не стояло у меня на пути, потому что не было никого ни вокруг меня, ни позади меня, ни рядом со мной, только я сама, только моя воля, Ницше, воля к власти, христианство, торжество слабости, слова, всегда слова, и мысли, и слова, и заткнись, заткнись, заткнись!!)
Затем она произнесла:
– Быть забытой – значит быть свободной. Вы же это знаете, не так ли?
Легко брошенная фраза, маленькая частичка большого спора. Я услышала эти слова и так сильно врезала обеими руками по столу, что суп выплеснулся через край ее чашки, звякнули приборы, она вскочила на ноги, а я выкрикнула, срываясь на визг:
– Я никогда не была свободной!
Мой голос прозвучал так, что хозяйка чуть присела. Он перекрыл все остальные шумы, так что наступившее молчание заполнило ресторанчик и сделалось оглушительным.
Я – мое дыхание. Я – мое неровное и прерывистое дыхание. Я – ярость. Я – мои слезы. Когда они брызнули? Я – несправедливость, я – проклятие. Я здесь, я реальна, запомни меня, запомни все это, как кто-то может забыть? Как ты можешь глядеть на мои покрасневшие глаза и покрывшееся пятнами лицо, слышать мой голос и забыть меня? Ты вообще человек? А я?
Наконец она сказала исполненным доброты голосом:
– Ну, хорошо.
Я – мои пальцы, вцепившиеся в стол.
Я – стол.
Сооружение из пластика и металла.
Я – холод.
Я – темнеющее снаружи небо.
Я – бьющееся о берег море.
Слезы – всего лишь соленая теплая вода у меня на лице – ничего больше. Химические соединения. Муцин, лизоцим, лактоферрин, лакритин, глюкоза, мочевина, натрий, калий – вот что такое слезы. Биологический механизм смачивания глазного яблока. Любопытный факт: слезы от эмоций несколько отличаются по химическому составу от базальных или рефлекторных слез.
Я – знания.
И тут Байрон повторяет с такой добротой в голосе, пожилая женщина, улыбающаяся мне через стол, возможно, борющаяся с искушением взять меня за руку:
– Ну, хорошо.
Я заставила ее записать условия нашей договоренности.
Уай: по получении базового кода «Совершенства» Byron14 обязуется предоставить Уай, как только это представится возможным, информацию и доступ к процедурам, которые смогут сделать ее запоминающейся.
Подписано обеими.
Никто из нас не высказал предположений, что произойдет в случае нарушения договора. Это было бы неучтиво.
Я сфотографировала салфетку с нашими договоренностями. Она тоже. Затем я заставила ее сфотографировать меня, мое лицо вместе с салфеткой. Она спросила: зачем; я ответила: чтобы запомнить.
Во второй раз она не стала спрашивать, зачем.
Мы доели ужин, и она рассказала мне анекдот про рыбу, когда-то услышанный от одного российского олигарха. Он оказался длинным и на удивление похабным.
Я чувствовала на лице соленые полоски от высохших слез, но это были чьи-то чужие слезы. Я была лишь своим голосом. Я рассказала ей анекдот о патриархе, раввине и мулле.
Она смеялась искренне и от души, а когда принесли счет, она расплатилась, не задавая вопросов, посмотрела на совсем уже потемневшее море и спросила:
– Как мы будем поддерживать связь?
– Я пошлю вам сообщение с инструкциями. Сохраните салфетку как напоминание о наших обязательствах.
– Я вряд ли их забуду.
– Нет, – беззлобно ответила я. – Забудете. Но я помогу вам их вспомнить.
– Мы договорились, хотя я и не понимаю ваших условий.
Мы пожали друг другу руки. На фалангах пальцев ее правой руки ощущались тонкие мозоли, застарелые и размягченные от повторения какого-то действия. Мне стало интересно, есть ли у нее дети, и подумала, что если есть, то они наверняка ее очень любят.
– Вы поразительная женщина, Уай, – задумчиво произнесла она. – Как это ни странно, я рада, что познакомилась с вами.
– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вам еще представится возможность познакомиться со мной вновь.
Я дождалась, пока хозяйка убрала со стола, положила салфетку на стол рядом с флэшкой, вежливо улыбнулась и исчезла.
Глава 57 Чего мне не хватает, когда меня забывают:
• Дружбы
• Любви
• Общества
• Правды
• Понимания
• Перспективы
То, что невозможно делать одному:
• Воздвигать памятник
• Целоваться
• Получать рекомендации
• Играть в покер
• Обсуждать проблемы с другом
Вопрос: стоит ли позволить Филипе ввести электроды мне в мозг, тем самым стирая все особенности того, кто я есть и во что верю, если это позволит мне сделаться запоминающейся?
Я лежу всю ночь без сна, но ответа нет.
Глава 58 Паром обратно в Мокхпо.
Байрон плыла на нем, сидела на том же самом месте, сдвинув брови и положив сжатые в кулачки руки на колени. Спала ли она прошлой ночью? Под глазами у нее залегли темные круги, возможно, ей не давал заснуть шум прибоя.
Пару раз я прошла мимо нее, и всякий раз она выглядела изумленной, поражаясь тому, что наблюдательность ее подвела.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:21
На следующее утро я встала в пять часов, а в шесть услышала, как у нее прозвенел будильник. За завтраком я сидела за несколько столиков от нее, вышла вслед за ней на улицу, села в поезд до Бульгук-донга, глядела, как она обозревает пустые дороги с тихими белыми гостиницами по сторонам, ведущие к храму на вершине высокого холма. Город для туристов, где гостиницы предлагают обслуживание на корейском, японском, китайском, русском, английском, французском, немецком и испанском языках. Одинокий супермаркет для немногих оставшихся тут местных жителей, туристическое агентство – круглое здание с покатой крышей, сидящая внутри женщина, протянувшая Байрон листовку и сказавшая:
– Вы проделали очень долгий путь, чтобы попасть сюда.
Полупустая автостоянка, немощеная желтая дорожка между деревьями, ведущая вверх. Я шла в пятнадцати шагах позади Байрон, поднимаясь к спрятавшемуся на вершине холма храму Бульгаска, объявленному министерством туризма «корейской исторической и живописной достопримечательностью номер один», не забудьте посетить туристический центр (недавно открытый) и пещеру (священную, притаившуюся среди холмов). Буддистская свастика, вырезанная на древнем срубе, деревья с красной осенней листвой, склонившиеся над застывшими прудами, где плавают древние парчовые карпы, за одним из которых с любопытством следит серый котенок, предвкушающий ужин.
На извилистой тропке, ведущей к пещере, не было людей, кроме нее и меня, взбиравшихся вверх. Через километр с лишним – каменная скамья слева, вырезанный в скале символ бодхисатва, бегущая река, качающиеся на ветру деревья.
Пара корейских туристов, спускающихся вниз, обвешанных рюкзаками и с большим фотоаппаратом, улыбнулись Байрон, проходя мимо нее, и кивнули в знак приветствия. Мне они тоже улыбнулись и продолжили спуск. Я слушала звуки их шагов по листьям и гравию у себя за спиной, мерное шуршание камней, катившихся вниз из-под их ног, и прошла еще три-четыре метра, прежде чем поняла, что их шаги смолкли. Я оглянулась через плечо, а они стояли, глядя на меня и по-прежнему улыбаясь вежливыми, заинтересованными улыбками. Я шагнула в сторону, увидев впереди Байрон, неподвижно стоявшую спиной ко мне, опустив взгляд. Я зашагала было дальше, но остановилась. Она обернулась, держа в руке телефон. На дисплее была моя фотография.
– Ой! – сказала я, пока она изучала фото и мое лицо, сравнивая одно с другим. – И снова здравствуйте, – добавила я, глядя через плечо на теперь уже, возможно, совсем не туристов, поскольку было что-то особенное в том, как они двигались и как смотрели.
– Здравствуйте, Уай, – ответила Байрон.
Тень сомнения, мгновение, когда у меня засосало под ложечкой, но голос остался ровным:
– Здравствуйте, Байрон.
– Можно спросить, сколько раз мы встречались?
– По-настоящему лишь однажды.
– В Тадохэхэсане?
– Да. Мы вместе ужинали.
– Я так и предполагала. Счет был больше, чем мог бы съесть один человек, хотя я помню, что ела одна.
Двое туристов, теперь уже точно не туристов, были совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки от меня, не то чтобы агрессивные, но и не собиравшиеся уходить.
– А в другие разы? – спросила она.
– Мы разговаривали по телефону в Мокхпо.
– Разве? Я получила текстовое сообщение с указанием сесть на паром, но вас там не было.
– Была.
– А на пароме обратно?
– Тоже.
– А в поезде?
– Да, все время.
– Вы за мной следите?
– Конечно.
– Как?
– В настоящий момент не очень успешно, но это, наверное, все временно.
– Как в… почему я вас не помню?
– У меня есть одна особенность.
– Какая такая особенность?
– Где бы я ни появлялась, люди меня забывают.
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, – просто объяснила я, – что люди меня забывают.
Медленный кивок, чтобы выиграть время на обдумывание. Затем, не спуская глаз с моего лица, она полезла в карман и вытащила еще один мобильный телефон.
– Я записала наш разговор за ужином. Каждое слово. И сейчас тоже все записываю.
Шумящий в кронах деревьев ветер, выведенная на тропинке свастика, символ приносящего счастье или удачу объекта в индуизме и буддизме, символ смерти в Европе и на Западе.
Я перевела взгляд с Байрон на псевдотуристов и обратно, после чего сказала:
– Закройте глаза. Сосчитайте до шестидесяти.
Она стушевалась, но потом закрыла глаза. Я тоже. Я ощутила дуновение ветерка у себя на затылке, уклон тропинки под ногами, летящее время, и мне не нужны были цифры, не надо было думать, время пришло, и я стояла неподвижно.
Я услышала легкий вдох, быстрый и испуганный, открыла глаза и увидела глядевшую на меня Байрон, крепко сжимавшую в руке телефон, ее растрепавшиеся от ветра волосы, открытый рот, прищуренные глаза.
Недолгое молчание. Байрон кивнула, и туристка сняла у меня со спины рюкзачок, но я не сопротивлялась. Она прошлась по его содержимому, проверила мой телефон, ничего там не нашла, потом тщательно меня обыскала, ощупав руки, грудь, ноги, лодыжки, ничего интересного, изучила мой бумажник, паспорт, корешок железнодорожного билета. Оружие не доставали, но мы представляли собой четырех незнакомых людей на лесной тропинке, и я не знала, что спрятано у туристов под их ярко-синими куртками с капюшонами.
И все это время Байрон не спускала с меня глаз. Теперь уже пораженных, не в силах скрыть охватившего ее интереса, пока она не выпалила:
– Как же я вас забываю?
Ее напряженное лицо выражало нечто большее, чем любопытство, чем нахлынувший успех. В своем напряжении оно выглядело почти эротично.
– Просто так получается, – пожала плечами я.
– Пожалуйста, объяснитесь. – Отвращение, обида, ну что за ответ.
– Если бы я знала, то не следила бы за вами.
– Я к этому причастна?
– Разработанные Филипой процедуры сделали запоминающимся единственного из мне подобных, которого я когда-либо встречала. Они стерли его доброту, его ум и его душу, но я могу его вспомнить. Это дает мне два варианта: я могу обратиться к Филипе и умолять ее, чтобы она повторила весь процесс применительно ко мне, за исключением уничтожения моих души и разума. Или же я могу передать информацию вам с ясным пониманием того, что однажды вы совершите для меня то, что я не могу совершить сама, – сделаете меня запоминающейся. Поскольку вы не можете запомнить этот договор за исключением оставляемых им физических свидетельств, я здесь и слежу за вами. Зачем вы записали наш разговор? – спросила я.
Непринужденный ответ, резкий и правдивый:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:43
– Оттого, что я старею. У меня прекрасная память, но тонкие нюансы можно уловить при втором или третьем прослушивании.
– А как вы меня узнали?
– У меня есть ваше фото.
– Этого… обычно недостаточно.
– Я часами вглядывалась в него, но как бы напряженно ни присматривалась, не могла вас запомнить. Поэтому я запоминала слова. Я разработала мнемотехнику для схватывания вашего описания, и запомнила процесс запоминания. Пол, рост, возраст, цвет волос и прическа, цвет глаз, одежда – просто слова, бесполезные без лица, но в данном случае, возможно, достаточные. Вы не используете гипноз? – недоверчиво спросила она.
– Нет.
– Вы меня чем-нибудь опоили?
– Нет. Вы видели меня, – ответила я. – А потом забыли.
– Как?!
– Я же сказала: просто так получается.
– Это невозможно.
Она перевела взгляд на двух стоявших у меня за спиной туристов.
– Вы помните, как я закрывала глаза? Вы помните, что эта женщина стояла здесь? – спросила она.
– Да, мэм, – ответила женщина.
– Да, мэм, – произнес мужчина.
В их английском слышался какой-то легкий выговор, возможно, американский.
– Они находились со мной в физическом контакте, – объяснила я. – Глаза у них были открыты, и я не исчезла из их кратковременной памяти. Люди забывают лишь тогда, когда заканчивается разговор. Вы тоже забудете этот момент, хотя у вас и останутся записи.
Она медленно кивнула. Вопросы за вопросами, и ни один из них не представлялся точным. Мы стояли минуту, затем две. Теперь две минуты превращаются в три, затем в четыре, и я понимаю, что Байрон считает. Она медленно считает с шестидесяти до одного, а потом снова так же, используя ритм чисел для упорядочения своих мыслей, для подавления шквала гипотез, всех этих «вероятно» и «может быть», невозможного и допустимого, доказанного и необъяснимого, сводя мысли в точку лишь к данному моменту и тому, что должно произойти. От понимания этого у меня в глотке вспыхнул смешок, который я успела подавить, прежде чем он вырвался, и мы продолжали ждать.
Шестьдесят и еще шестьдесят. Затем, как будто время – ничто, как будто ветер не дул, и настоящее не сделалось прошлым, она подняла на меня взгляд и незатейливо спросила:
– Если я попрошу вас отправиться со мной, вы согласитесь?
– Наверное, нет.
– Я не причиню вам зла.
– Вы можете и не вспомнить этого своего обещания.
– Прошу вас, поедемте со мной.
– Нет. Рано или поздно вам захочется спать, а когда вы уснете, вы все забудете.
– Я запомнила наши разговоры в онлайне.
– Я оставляю запоминающиеся свидетельства. Вы запомните чтение написанных мною слов – исчезают лишь мое лицо и мои действия.
– Значит, я забуду этот разговор, но если вы его расшифруете и перешлете мне электронной почтой, я его запомню?
– Вы запомните расшифровку – это разные вещи.
– Вам нужны процедуры.
– Да.
– Тогда, как вы говорите, у вас два варианта: или отправиться к Филипе и позволить ей стереть вашу душу, или остаться со мной.
Моря размывали сушу. Вулканы вздымались из центра земли, расплавленный базальт превращался в камень, оседал пепел, мир вращался. Луна прибывала и убывала, прибывала и убывала, замедлялась на своей орбите и уплывала в космос. Солнце расширялось и краснело, могилы усопших превращались в ископаемые окаменелости.
– Есть хочется, – ответила я. – Вы случайно не знаете, здесь где-нибудь продают сандвичи?
Глава 59 Ее помощникам удалось раздобыть где-то внедорожник и подогнать его по грунтовой дороге к небольшому дворику за пещерой на вершине холма. С обочины дороги можно было почти разглядеть море, полоску чуть посерее у самой линии горизонта. Внизу под порывами ветра колыхался лес, вверху неслись тучи, спеша куда-то на восток, оставляя за собой тонкие рваные завитки.
В салоне машины пахло какой-то химией, которую используют прокатные компании. На спинке каждого сиденья красовалась моя увеличенная фотография с надписью одним и тем же твердым почерком, гласившей: Она – это _why.
Водитель, мужчина в бейсболке и больших круглых темных очках, ждал у автомобиля, держа зажженную сигарету двумя пожелтевшими пальцами. На его тощей груди под порывами ветра колыхалась футболка с символикой клуба «Манчестер юнайтед». При нашем появлении он выбросил окурок, молча кивнул и запрыгнул на водительское место. Я устроилась сзади, между Байрон и женщиной, и ничего не сказала.
Мы ехали молча, пока у водителя не зазвонил телефон, и он раздраженно ответил, прижав его подбородком. Звонила его мама узнать, все ли у него хорошо. Да, все хорошо, конечно, у него всегда все в порядке. Ну, это она уже слышала… Мама, я на работе… Ну, конечно же, сыночек, я просто хотела тебе сказать…
Водитель сбросил вызов. Мы снова ехали молча, Байрон не спускала с меня глаз.
В какой-то момент сидевший впереди мужчина отвел взгляд, зачарованный видом окружавшего нас леса, а когда оглянулся, то ахнул, увидев меня. Его напарница резко посмотрела ему в лицо, а он что-то пробормотал по-корейски о правде и памяти – больше я не разобрала.
Затем женщина прищурилась и посмотрела в сторону, возможно, намереваясь отвлечься самое большее на минуту, но забыла, что специально переключила внимание, так что когда она оглянулась пять минут спустя, у нее перехватило дыхание, и она вцепилась в ручку над дверью, уставившись на меня, словно боялась, что вылетит с сиденья.
Потом она перекрестилась.
Перепись населения в Южной Корее в 2005 году: двадцать два процента буддистов, двадцать восемь процентов протестантов и католиков. Однако в демографическую методику вкралась ошибка: никого не спрашивали, относятся ли они к конфуцианцам, поклоняются ли своим предкам или же ищут истину у шаманов. В этом уголке мира совершенно нормально молиться и Иисусу, и Гуаньинь, являющимся, возможно, проявлениями одной и той же сущности, только в различной форме.
Я без улыбки взглянула на Байрон, которая ничего не сказала. Она не сводила с меня глаз, тем самым не позволяя себе разрушить уверенность в моем присутствии.
У стоявшей на шоссе станции техобслуживания мы остановились, чтобы перекусить гамбургерами. Сандвичей мы не нашли, а сами гамбургеры оказались горячим компромиссом между биг-маками и пибимпапами, но все же это была хоть какая-то еда. Байрон ела молча, пока мы ехали, и лишь когда подчистила все до крошки, а я почти слизала с пальцев острый соус, она спросила:
– Чем вы живете?
– Ворую, – ответила я. – Я первоклассная воровка.
Казалось, на этом все ее вопросы исчерпались.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:11:44
не надо так быстро, я не успеваю читать(((((((((
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:08
Где-то за двадцать с лишним километров от Тэгу мы остановились в маленьком городке с блочными домами постройки 1960-х годов, жавшимися к ступенчатому склону горы. Небольшое здание со светло-желтыми стенами и крытой розовой черепицей крышей выходило окнами на бурную горную речушку, весело бежавшую по мелким гладким камешкам. Черно-белая кошка рассматривала нас с края стены, а лежавший под ней сонный пес, серый и без ошейника, открыл один слезившийся глаз, поглядел сначала на нас, потом на кошку, затем снова на нас и, не найдя ничего интересного, снова заснул.
Водитель первым вышел из машины и тотчас же зажег сигарету, куря ее долгими затяжками, прислонившись к капоту. Мужчина и женщина вылезали медленно, не желая отводить от меня взгляды дольше, чем на несколько секунд. Я последовала за ними, и холодный воздух немного разогнал тошноту у меня в желудке. Спокойно. Я – холод. Я – мое застывшее лицо.
Байрон жестом пригласила меня войти, я последовала за ней.
Коридор, выстланный тростниковыми ковриками, где можно оставить обувь. Набор тапочек разных размеров, украшенных яркими пластиковыми бусинками. Лестница, ведущая наверх к неизвестным комнатам, на стене – фотография далай-ламы, с улыбкой подписывающего книгу фломастером. Дверь в гостиную, одновременно служащую кухней: подушки на полу, телевизор с плоским экраном у стены, газовая плита, набор книг на корейском и английском. Путеводитель по здешним местам.
Гостевой туристический дом, рассчитанный на недолгое пребывание.
Байрон жестом указала мне на подушку, села напротив меня, неловко подвернув под себя ноги и хрустнув тазобедренным суставом. Женщина подала ей телефон, который включили на запись и положили между нами. Мужчина установил на треноге цифровую видеокамеру.
– Вот такая ситуация, Уай, – наконец сказала Байрон. – Один из нас все время будет находиться рядом с вами. Все разговоры будут записываться на видео. Можно предложить вам чаю?
– С удовольствием.
– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя хоть как-то стесненной.
– Возможно, вы напрасно все это затеяли.
– Мне нужно понять, кто вы.
– Я воровка.
– Мне нужно понять вашу сущность.
– Удачи вам, – пожала я плечами.
На плиту поставили чайник. Из шкафа достали три одинаковые чашки. Вопрос: зеленый чай или красный?
Зеленый чай Байрон, красный – мне, спасибо. Покрепче и с молоком, если оно есть.
Мы с Байрон молча пили чай, она не сводила с меня глаз.
Я сказала:
– Вы знаете, что если я уйду, вы меня никогда не найдете.
– Вы же здесь, так ведь? Вас когда-нибудь… извините за выражение, но подходит лишь оно… обследовали?
– Врачи не запоминают, кто я.
– У меня есть связи.
– Я не подопытная крыса.
– Значит, вы не до конца серьезны в своем стремлении к тому, чтобы вас помнили, – просто ответила она. – Если это и вправду так, тогда вы правы – вы можете уйти, и мы почти наверняка никогда вас не найдем. Но вы меня тоже никогда не найдете, это я вам обещаю.
С этими словами она встала, все еще глядя на меня.
– Вам захочется спать, – произнесла я. – Когда вы заснете, то все забудете.
– Я знаю, чего хочу от всего этого, – прозвучал ее ответ. – А вы?
Она ушла, а я осталась.
* * *
Мгновение в ночи.
Я сидела, скрестив ноги, прямо перед камерой.
Мужчина наблюдал за мной, а я смотрела, как он наблюдает.
Байрон, спящая наверху.
Женщина, спящая в другом углу комнаты.
Сменяясь, они вели наблюдение, чтобы запомнить.
Каждый раз, когда кто-то из них просыпался, то удивлялся моему присутствию, но они всегда оставляли себе записки: она – это _why, тебе нужно стеречь ее, не забывай.
Каждые три часа они ставили новую видеокамеру, просто направленную на меня и все записывающую.
В два часа ночи мужчина задремал.
Я смотрела, как его голова тихонько поникла, а свет все горел, а камера все записывала, и ждала, пока в уголке его губ не соберется слюна, готовая вот-вот потечь. В темноте за окном я слышала отдаленный шум шоссе и близкое журчание речушки. Я встала, выключила камеру, налила себе еще чашку чая, взяла ее и вышла на улицу, чтобы полюбоваться звездным небом.
Глава 60 Я вспоминаю Рейну бин Бадр эль-Мустафи.
В голове у меня неотступно вертится вопрос: должна ли я была знать? Должна ли была заметить ее боль, могла ли сделать хоть что-нибудь, чтобы ей помочь?
Очевидные ответы: конечно, нет. Не дури.
Даже если бы ты что-то и сделала, она бы этого не запомнила. Ты говоришь добрые слова, внушаешь ей, что все будет хорошо, что она красивая, замечательная, уже совершенная, как она есть. И может, она улыбнется, рассмеется и на мгновение забудет о лежащей на кушетке Лине и о «Совершенстве» в ее телефоне…
воля к успеху – внутри вас!
…а потом отвернется, и все слова твои – пыль, ветром гонимая, и все твои дела ни черта не значат, и она умрет.
Я иду по токийским улицам, вспоминая слова давно умершего императора-философа Марка Аврелия (121–180 н. э.), автора «Рассуждений». Вот что изрек император: Не смерти должен бояться человек, но того, что никогда не начнет жить.
И еще: Ты обладаешь властью над мыслями своими, а не над происходящим вовне. Пойми это – и обретешь силу.
Среди его зафиксированных с меньшей тщательностью заявлений встречается фраза о твердой решимости уничтожить языгов в Германии. Геноцид врагов Рима представлялся вполне разумным военным решением: история всегда не так проста, как в кино.
Как же я здесь оказалась?
По-моему, в какой-то момент я, наверное, сделала выбор, хотя кажется, что он был намного честнее, если можно так выразиться, чем решения, принятые вокруг меня, а я действовала таким образом, который можно описать как
Я закрываю глаза и вновь, как всегда, вижу маму, идущую по пустыне, только теперь она оборачивается, чтобы взглянуть на меня, следующую за ней по пятам, улыбается и спрашивает: почему так злишься, лепесточек?
Я облажалась, мам. Облажалась целиком и полностью.
А что так?
Я думала, что стану жить. Думала, что стану дисциплиной, жизнью, живущей, машиной, всем, что я есть, всем без остатка, живущей, дышащей, побеждающей мир, побеждающей это поганое забывание, плевать на мир, плевать на память, думала, что стану богиней солнца, паломницей, крестоносцем, думала, что я…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:20
пойду лучше баланс делать
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:12:32
…думала, что я все контролирую.
А разве нет? – спрашивает она, отпивая из спрятанной под одеждой фляги. (Наверное, воду: мне снится, что виски.)
По-моему, нет. Я выбирала. Что-то делала, куда-то ездила, оставила след на песке. Не контролировала себя. Украла эти дурацкие бриллианты в припадке ненависти. Стала охотиться за «Совершенством», потому что оно разозлило меня. Смотрела на Рейну и ничего не видела. Приехала в Корею, и меня нагнули. Ничего не контролирую. Не могу остановиться. Не вижу себя. Не знаю, откуда я и куда двигаюсь. Лишь «сейчас» – вот все, что у меня есть. Если закрою глаза, как ты думаешь, забуду ли я свое лицо?
А вот теперь ты и впрямь дуришь, укоризненно сказала мама. Да не просто дуришь, а накручиваешь себя так, что потом не выпутаться.
Мам?
Что?
А что если во всем лишь моя вина? Что если я забыла… а это что-то сделанное мной? Человек на другом краю света смотрит на мою фотографию и видит мое лицо. Я не невидимка, но потом он отводит взгляд, и он уже меня забыл. Люди заполняют пустоты, ищут способ увидеть меня, не боясь этого, но это все ложь, сплошная ложь, родители меня забыли, ты меня забыла, весь мир меня забыл, а что если дело во мне, если это моя вина?
Воля – внутри тебя!
Под усыпанным звездами ночным небом Кореи, стоя босыми ногами на песке пустыни, моя мама рассмеялась.
И что из того? – спросила она. Ты станешь кричать на солнце за то, что оно светит, и на ветер за то, что он дует? Ты проклянешь море за то, что оно бьется о берег, и огонь за то, что он обжигает? Хоуп Арден, мне казалось, что я воспитала тебя гораздо лучше. А теперь возьми-ка себя в руки и продолжай жить.
Я думала над ответом, но отвечать не хотелось, так что я снова открыла глаза, чтобы увидеть настоящее, ночь, почувствовать холод и услышать тишину, а потом все сидела и думала ни о чем.
Я – Хоуп.
Я – воровка.
Я – машина.
Я – живая.
Я – никчемная.
Я – праведная.
Я – ничто из этого.
Никакие слова не могут вместить меня.
Когда утром Байрон спустилась вниз, я все еще сидела на улице.
– Вот и хорошо, – задумчиво протянула она, увидев меня устроившейся на шатком пластиковом стульчике прямо у двери. – На прикроватном столике я нашла записку от самой себя, где говорится, что мы вас нашли, но я не думала, что это будет правдой.
– Вы встретили меня вчера, – объяснила я, когда она растирала руки от еще не рассеявшегося утреннего холодка. – Это все есть в записи.
– В моей записке говорилось, что вы были не уверены, останетесь или уйдете.
Я пожала плечами.
– Ваши помощники заснули. Я было подумала уйти, но решила остаться.
– Это… хорошо. Очень хорошо. Вы мне вчера говорили, какой чай пьете?
– Самый простой, черный, крепкий, с молоком.
– Я забуду это к тому моменту, когда войду в дом?
– Да – если вы только все это не записываете, а потом не забудете воспроизвести.
– Наверное, вам что-то заказать в ресторане – сущий кошмар.
– Я люблю шведский стол, – ответила я, поднимаясь со стульчика и направляясь к двери. – И еще суши-бары, где тарелки ползут, как на конвейере.
Глава 61 Мне выдали новый паспорт.
Подвезли до аэропорта.
И каждый шаг записывала Байрон или кто-то еще.
У Байрон была тетрадь с записями четким и разборчивым почерком. На каждой странице новая мысль фиксировалась изящными буквами, начертанными черными чернилами серебристой перьевой авторучкой.
– Это одна из моих маленьких слабостей, – объяснила она, катая ее между пальцами.
Я быстро пролистала тетрадь, следя за ходом ее мыслей, когда мы ехали в машине в международный аэропорт Инчхона.
Следит ли за мной _why?
Откуда у _why взялся этот номер?
Почему я плыву на этом пароме?
Как я решила приехать в эту гостиницу?
– Это все до того, как мы поужинали? – спросила я ее.
– Да. Гостиница меня очень насторожила. Я помню, как взбиралась на холм с большой целеустремленностью, но, закрыв дверь в спальню, осознала, что понятия не имею, зачем я отправилась туда, в это местечко, в этот номер. Ни в телефоне, ни в компьютере у меня не было никаких сообщений, ничего, обосновывавшего эти решения, это время и место.
– Я поражена – большинство людей что-то выдумывают.
– Когда живешь одна, нужно развивать строгий критический подход.
Наши взгляды не встретились, и я опять обратилась к тетради.
– А потом вы получили мое приглашение на ужин?
– Да.
Я перевернула страницу – вот оно: записи вдруг пошли яркими прописными буквами, в каждой из которых сквозил ужас.
ЗАЧЕМ Я ЗАПИСАЛА 59 МИНУТ РАЗГОВОРА, О КОТОРОМ НЕ ПОМНЮ, БЫЛ ЛИ ОН ВООБЩЕ?
– Мне казалось, что вы двинетесь дальше, – вздохнула я. – Так почти все делают.
– А вы явитесь в поисках гонорара – процедур – позже?
– Таков был мой план.
Байрон кивнула, забрала у меня тетрадь и аккуратно написала:
Уай верит, что процедуры смогут сделать ее запоминающейся.
– Это ведь так, не правда ли? – задумчиво спросила она, поднимая на меня взгляд. – Я об этом уже спрашивала? Каждый раз при разговоре с вами меня беспокоит то, что я повторяюсь.
– Все повторяются, – ответила я. – Мне как-то безразлично.
Самолетом до Сан-Франциско. Мы сидели рядом, но в какой-то момент даже Байрон заснула, да и я тоже. Проснувшись, она удивленно уставилась на свою салфетку, на которой было написано:
Ты летишь в Америку с Уай. Она – сидящая рядом с тобой женщина. Ее зовут Хоуп.
– Вас зовут Хоуп? – спросила она.
– Да.
– Мы, разумеется, говорили об этом десяток раз.
– Меньше, чем вы думаете, но я уверена, что все еще впереди.
– Поразительно. Я помню, что лечу с кем-то, кого забываю, но не могу вспомнить, что это вы.
– Люди помнят произошедшее с ними, а вы записываете все важное. Вот таким образом вы помните, зачем летите. Вы забываете меня, мое лицо. Весьма впечатляет то, что ваша методика позволяет вам столько запоминать.
– Вы просто поразительная, – выдохнула она, протянув руку и погладив меня по щеке, как мать, успокаивающая ребенка. Или, может быть иначе: хозяин, гладящий горячо любимого питомца. – Вы просто невероятная.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:15:39
На таможне нас разделили, но Байрон не выпускала из рук телефон, следя за фотографией и припиской, гласившей: Ты встретишь эту женщину на выдаче багажа. Не уезжай без нее.
Она с трудом высматривала меня в толпе, так что я сама к ней подошла.
– Невероятно, – выдохнула она. – Вы то и дело становитесь невидимой. Вы существуете только в настоящий момент, а потом ваше лицо поглощается памятью.
– Ну что, пойдемте? – предложила я в ответ.
Сан-Франциско. Когда-то испанский, затем мексиканский, потом на короткий период времени город-государство, прежде чем, наконец, войти в состав США. Город, окруженный другими городами, стоящими на берегу моря. Его почти целиком разрушило страшное землетрясение 1906 года, но то, что уцелело, сделалось в глазах американцев историческими реликвиями, и таксист, который вез нас через мост в Окленд, непрерывно жаловался, что принадлежавший ему домик в Сан-Рамоне – цены в Сан-Франциско он не потянул – был построен в незапамятном 1949 году.
– А разве это плохо? – спросила я, глядя на распростертые под нами синие волны.
– Мэм, – фыркнул он в ответ, – это просто кошмар. Местное начальство говорит, что если у тебя дом постройки до пятидесятых годов, нужно содержать его в исторической первозданности.
– А что это значит?
– Это значит, что нужно весь его перекрасить в тот цвет, который он имел при постройке, чтобы соответствовать исторической эстетике. Ну, мы так и сделали – это стоило целое состояние в том смысле, что выкрасить его может один человек, который держит монополию на рынке – и вы знаете, какого цвета был дом в сорок девятом году?
– Нет, не знаю.
– Светло-персикового. Вот вы верите? Я восемь лет прослужил в морской пехоте, по воскресеньям веду класс по бейсболу, дети смотрят на меня, как на образец, и каждый вечер я возвращаюсь в этот дом светло-персикового цвета, будь он неладен.
Я кивнула и улыбнулась.
– Я не очень-то смыслю в политике, – задумчиво протянул он, – но когда увидел, какого цвета должен быть дом, вот тогда и понял, что наша страна спятила.
Мы остановились в гостинице в Окленде, стоявшей на вершине холма и выходившей окнами на море. Кипарисы с бурыми жесткими листьями тихонько покачивались вокруг пустого бассейна. Жена хозяина, развалившаяся рядом с грязной плиткой в откидном кресле в бикини и темных очках, сказала:
– Извини, дорогуша, но сейчас у нас засушливый сезон.
Двое детей, семи и пяти лет, жалобно глядели, стоя на краю бассейна, где должна плескаться вода.
– У Руфи сегодня день рождения, но она дуется потому, что праздновать будут вечером у бабушки, а она хотела пригласить друзей сюда, но сюда их звать нельзя, верно, Руфи, потому что мама с папой работают.
С этими словами женщина снова разлеглась в кресле, прилепив под подбородком кусочек фольги, чтобы тот отражал свет на ее аккуратно округленные ноздри.
Ее муж, с усами и покрытым сосудистой сеткой красным носом, спросил нас:
– На двоих или два отдельных номера?
– На двоих, – быстро ответила Байрон, – если вы не возражаете.
– А вы родственницы?
– Хоуп такая душка, – ответила Байрон, приобняв меня одной рукой за плечи. – Даже не знаю, что бы я без нее делала.
Столкнувшись с двусмысленной улыбкой пожилой дамы, что еще оставалось делать мужчине, кроме как улыбнуться в ответ и протянуть ей ключи?
Байрон нерешительно произнесла:
– Если я приму душ…
– Вы меня забудете, но я по-прежнему останусь здесь.
– Я начинаю понимать это как совершенно захватывающую перспективу. Я могла бы научиться радоваться постоянному удивлению от того, что всякий раз обнаруживаю ваше присутствие.
Я улыбнулась и ничего не ответила, а она, отправившись мыться, оставила дверь ванной чуть приоткрытой, словно это имело какое-то значение.
Я смогла вынести всего несколько минут местных новостей.
– Мне не нужно, чтобы из Вашингтона мне указывали, чему должны учиться мои дети. Мне не нужно, чтобы жирные столичные коты тратили мои деньги на то, чтобы учить меня, что так и что не так у меня в семье, что мне носить в заднем кармане, нож или пистолет, и как следить за своим здоровьем! Это моя жизнь, и какого черта они в нее лезут?
– Мэм, можно спросить, как вы относитесь к абортам?
– Я считаю, что каждая жизнь священна.
– Вы верите в то, что правительство имеет право законодательно регламентировать то, что женщина может делать со своим телом?
– Так, погодите-ка, что-то вы тут делаете, что-то делаете…
– Мэм, я просто пытаюсь…
– …А я честно с вами говорю, честно обсуждаю то, что очень важно, а вы пытаетесь превратить все это в…
– …Должны ли женщины выбирать…
– Наше правительство потратило мои деньги на обучение детей, которых я даже ни разу не видел, чему-то такому, о чем я даже не знаю…
Я переключала каналы, щелчками прорываясь сквозь сплошные полицейские драмы и мыльные оперы, пока не наткнулась на новостную программу о различных гаджетах, где двое мужчин и ослепительно красивая женщина обсасывали самые последние технологические игрушки, и, конечно же, ну, разумеется, там присутствовало…
– …«Совершенство» – итак, Кларисса, ты ведь его опробовала, верно?
– Ну да, Джерри, да, и это абсолютно сенсационно! Я не только чувствую позитивный настрой на большую целеустремленность, действительно пытаясь достичь того, кем я хочу быть, но и получаю просто фантастическую награду за свои постоянные усилия. Это не просто обновленное приложение по стилю жизни, это обновление меня самой…
Я выключила телевизор и легла лицом вниз на односпальную кровать. Одеяло было тонким, но можно было постелить еще в зависимости то того, стоит ли жаркий, солнечный калифорнийский день или прохладная калифорнийская ночь, когда с моря дует ветерок, а с гор тянет холодком. Над кроватью висела подушечка с вышитой надписью «Дома – лучше всего». На прикроватной тумбочке под лампой с зеленым абажуром лежала Библия. В самой тумбочке кто-то оставил рецепт жаренных на рашпере ребрышек и бутылку «кока-колы». Выслушайте внимательно слово мое и объяснение ушами вашими. Вот, я завел судебное дело; знаю, что буду прав.
Я стояла перед зеркалом в спальне, изучала свое лицо, глаза, проводила пальцами по коже, таращилась на свое отражение и гадала, почему я его запоминаю.
Зачем я здесь оказалась?
Шум воды в ванной стих.
Я считала пакетики с сахаром, выстроившиеся в баночке рядом с чайником.
Кнопки на пульте от телевизора.
Зажигавшиеся в городе огни, когда садилось солнце.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:15:53
Байрон ахнула при виде меня, плотнее завернулась в полотенце, тряхнула головой и сказала:
– Подождите.
Потом вернулась в ванную, вышла оттуда в халате и добавила:
– Может, нам надо было взять два отдельных номера?
– Боитесь, что вас застанут разгуливающей голышом, – предположила я.
– Трудно совместить достоинство и старость, особенно когда забываешь, в чьей компании находишься.
– Вы захотели номер на двоих, чтобы иметь возможность наблюдать за мной, – вздохнула я. – Вы боитесь того, что когда меня не видите, я не реальна.
Она не ответила, а я отвернулась от зеркала и легла спать.
Глава 62 Я проснулась и увидела Байрон, сидевшую в ногах моей кровати. Тетрадь была раскрыта, и она заполняла страницы новыми записями, вопросами и воспоминаниями. В руке она держала салфетку, на которой я нацарапала свои условия. Пробивающиеся в комнату лучи восходящего солнца, калифорнийская мечта, идеальный климат, апельсиновые деревья и виноградники, богатство и вода – все это, возможно, было в прошлом. До засушливого сезона, исторической первозданности и спятившего мира.
И вновь, на несколько секунд, ее почти чувственный взгляд, вытянутые пальцы, скользящие по моему лицу.
– Когда я проснулась сегодня утром, мне показалось, что я приехала сюда одна, потому что хотела наведаться в Беркли.
– А что там, в Беркли?
– Зародыш, ядро моей команды. Моей целью по-прежнему остается разрушить «Совершенство», заново переписать все процедуры, но чтобы это сделать… в университете есть несколько перспективных кандидатов.
– Вы собирались вот так вот набрать их? Подойти и заявить: «Привет! Я хочу развалить «Совершенство» изнутри – вы подпишетесь на это?»
– Конечно, нет. Прикрытие под благотворительные фонды, якобы корпоративные собеседования – мне это не в новинку. – Она отмахнулась от моего вопроса легким взмахом руки, словно бабочка вспорхнула. – Когда я включила ночник, то увидела вас и вспомнила, что писала о вас, но даже этого едва ли оказалось достаточно. Это поразительно, как сознание придумывает историю для заполнения места, предназначенного вам, просто поразительно.
Мне вдруг стало не по себе – я подтянула одеяло к самому подбородку, а она сказала:
– Я… поищу что-нибудь на завтрак. Дам вам немного побыть одной.
В тетради у себя она записала: Женщину, которая будет с тобой завтракать, зовут Хоуп. Она та, кого ты не можешь запомнить.
Сделав это, она встала, заложив страницу в тетради пальцем на случай, если чернила размажутся.
Неделю ничего не происходило. Байрон занималась своими делами. Она ездила в Беркли, разговаривала с каким-то людьми в тихих закутках кафе, долго сидела за ноутбуком. Читала газеты. Ждала телефонных звонков, на которые всегда отвечала, выйдя из номера.
– Я думала о вас, – задумчиво произнесла она. – Однако планы уже начали выполняться до того, как я узнала об этой вашей особенности.
– Как вы разрушите «Совершенство»? – спросила я, когда однажды вечером она вернулась со встречи с человеком, имя которого отказалась назвать. – Что вы с ним сотворите?
В ответ на это она открыла файл у себя на ноутбуке. Документ с моей флэшки, украденный у «Совершенства». По дисплею бежали имена – тысячи, десятки, сотни тысяч – мужчин и женщин со всех уголков света. Рядом с каждым – дата рождения, домашний адрес, собственный капитал, ежегодный доход, ежегодные расходы, кредитный рейтинг, текущий рейтинг на «Совершенстве» и выпадающие меню для дополнительных данных. Передвижения за последние два месяца согласно отчетным файлам GPS с их мобильных телефонов. Родственники, друзья, члены семьи со ссылками на странички в «Фейсбуке» и с маленькими желтыми флажками напротив тех, кто тоже пользуется «Совершенством». Количество поглощенных калорий, сделанные по кредитной карточке покупки, посещенные рестораны, случайные связи во мраке ночи, последние три фильма, приобретенные по Интернету на сервисе «видео на заказ», наиболее часто посещаемые веб-сайты, пятьдесят последних отправленных текстовых сообщений, сто последних электронных писем, размер обуви, размер брюк…
– Достаточно, – сказала я, когда она наобум выбирала людей в ноутбуке. – Довольно. И что «Прометей» делает со всей этой информацией?
– Конечно же, продает ее. А вы как думали?
– А что вы с ней сделаете?
Ее губы сжались в тонкую нитку.
– Этот список содержит имена всех, кто в настоящий момент пользуется «Совершенством». У меня нет времени обращаться к каждому из них индивидуально, чтобы открыть всю правду, так что я поставлю спектакль.
– Какого рода спектакль?
– Это зависит от того, – задумчиво протянула она, – как пойдут дела в следующие несколько месяцев.
Я снова полюбопытствовала на следующее утро, а потом еще и вечером, за завтраком и за ужином, но как-то раз она сказала:
– Я, кажется, записала, что вас волнует то, что я стану делать с «Совершенством» теперь, когда вы его для меня украли. Вас это волнует?
– Нет, – соврала я, мгновенно залившись пунцовым румянцем и ощутив, как у меня в ушах бешено заколотилось сердце. – Вовсе нет.
Она кивнула, сделала пометку в тетради, и больше я об этом не спрашивала.
Жуткий страх. Ужас. Может быть
…экстаз?
Разве это чувствуешь, когда тебя помнят?
Разве это… то мгновение, когда Байрон выспрашивает меня о чем-то, что я сказала или сделала, о чем-то, что она по-своему может запомнить как сделанное мной… разве так ощущаются последствия?
Я бегу в гору наперегонки с трамваем, и на какую-то секунду мне кажется, что я действительно могу его обогнать.
Но вот Байрон сказала:
– Я думала об этой вашей особенности. И в голову мне пришли две-три мысли.
И все изменилось.
Частное отделение в частной больнице – а интересно, в Америке какие-нибудь другие есть? Платная медицина предполагает дрянной кофе, секретаршу, встречающую вас возгласом: «Эй, привет!» и временем ожидания десять минут.
Врач с редеющими седыми волосами, тщательно зачесанными на веснушчатом черепе, с невероятно длинными пальцами, кончавшимися блестящими наманикюренными ногтями, в кожаных туфлях и переброшенным на шею ярко-синим стетоскопом поприветствовал нас, как заглянувших на огонек старых друзей, и проводил в свой кабинет.
Все разговоры вела Байрон. Магнитно-резонансная томография, исследования спинномозговой жидкости, пробы ДНК, проверка функции щитовидной железы, исследования глаз – список обследования, который она для меня составила, был длинным и в некоторых случаях включал довольно болезненные вещи.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:16:15
– Именно так вас станут запоминать, – объяснила она, когда мне помогали залезть на выдвижной стол МРТ-томографа. – Мы выясним, как вы функционируете.
Внутри аппарата через огромные наушники включили успокаивающую музыку. Я закрыла глаза, увидев почти вплотную прилегающий кожух, и вспомнила тесный ящик в Стамбуле, когда начался пожар, и холод воды в Гонконге, когда я туда прыгала. Помимо воли дыхание у меня участилось, и я еще сильнее зажмурила глаза и принялась считать мышцы на каждом пальце ноги, капилляры в пальцах рук, щелчки механизмов и постукивание двигавшихся магнитов. Я считала вспыхивающие и пляшущие точки под закрытыми веками, а потом, когда движение огоньков в темноте сделалось слишком беспорядочным и трудным для отслеживания, снова начала считать вдохи и выдохи и, обнаружив, что дыхание сделалось ровным, я успокоилась.
Когда меня вытащили из цилиндра, врач ненадолго – но лишь ненадолго – удивился, увидев меня. Он помнил, как поместил пациента внутрь аппарата, поскольку он, разумеется, провел последние сорок минут за исследованием моего мозга, но за это время мое лицо успело расплыться, и ему лишь удалось растерянно выпалить, после того, как я заговорила:
– О, да вы англичанка?
В своем списке Байрон вычеркнула слово «МРТ».
* * *
Проба спинномозговой жидкости.
Колени к груди.
Крепче.
Подбородок вниз.
Позвоночник изогнут, распялен, хорошее слово – «распялен»; растянут, расширен – по-французски «выпуклый, протуберантный» от латинского protuberare: набухать, выпячиваться
вводимая игла причиняет жуткую боль
боль – это мое тело
просто что-то телесное
иглу ненадолго оставляют во мне, пока спинномозговая жидкость как-кап-кап из межпозвоночной пазухи в маленькую пластиковую чашечку.
Байрон внимательно наблюдает, а я смотрю на нее, и ее лицо вообще ничего не выражает.
Вечером Байрон отправилась на очередные встречи по другой своей работе, своей настоящей работе: по «Совершенству», только по «Совершенству».
– Вы собираетесь за мной проследить? – спросила она. – У меня тут записано, что вам нравится за мной следить.
– Не в этот раз, – ответила я, сворачиваясь калачиком на гостиничной кровати.
Она кивнула без особой уверенности и оставила меня в покое.
Прогулка по Форт-Мейсону после заката. Здесь можно с почти полной уверенностью представить, что находишься в европейском городе: низкие жилые дома, окрашенные в бледные пастельные цвета, велосипедисты, петляющие между машинами, деревья гинкго, готовые осыпать свои вонючие плоды, каштаны, усеянные колючими шариками, дети, прыгающие через трещины в тротуарах. Какая-то женщина собирала деньги на приют для животных.
– Каждый год мы получаем больше двух тысяч животных только из района большого Фриско! – воскликнула она, тряся жестяной банкой у меня под носом. – Это собаки, избиваемые владельцами, кошки, выбрасываемые из машин, питомцы, которых мучили, морили голодом и бросали умирать. Покалеченные, беззащитные животные, виновные лишь в том, что доверились людям. Мы делаем для них все, что можем, но иногда попадаются настолько изувеченные как физически, так и морально, что их приходится усыплять. Но в этом году, с вашей помощью, мы сможем опустить уровень эвтаназии всего лишь до одного процента. Это сотни прекрасных, верных и любящих созданий, которые получат второе рождение и новый дом!
– А почему люди так плохо обращаются со своими питомцами? – спросила я.
Она покачала головой.
– Милочка, я сама многие годы задаю себе этот вопрос, и каждый раз, по-моему, все ближе к ответу. Я понимаю, что это очередная печальная история о печальном человеке. Если честно, я никак не могу понять, что заставляет человека мучить существо, которое его любит, которое нуждается в его заботе, и надеюсь, что никогда этого не пойму. Хотите познакомиться с Салли?
Салли, бурого окраса псина с заживающими шрамами на ребрах, спине и шее, смотрела из-за ног хозяйки огромными влажными глазами, и когда я протянула ей руку, шагнула вперед, чтобы обнюхать и прижаться ко мне тощим телом.
– Ее хозяином был адвокат из Форест-Хилл. Он мог насмерть переспорить любого городского судью, но когда приходил домой, то просто срывал всю злость на Салли. Понимаете, у нее были проблемы с мочевым пузырем, а этот парень, по-моему, не понимал, что нельзя заставить животное слушаться одним лишь криком, нужно любить, нужно набраться терпения, нужно сделать так, чтобы оно само все поняло. Однажды он набросился на нее с кухонным ножом, а потом бросил истекать кровью за пятнадцать кварталов, но она нашла путь домой, и городские службы нашли ее умирающей на лужайке. Мы вообще-то не должны слишком привязываться к попадающим в приют животным, но вот с Салли я просто не могла сказать «нет».
Салли глядела на меня, выжидающе стуча хвостом по земле, и я задумалась, помнят ли меня животные так, как это не удается людям, может, у них мозги как-то по-другому работают. Сказать ли об этом Байрон? Станет ли она потом препарировать собачий мозг, как и мой, чтобы узнать, что там тикает внутри?
Я дала женщине двадцать долларов и какое-то время просидела на корточках, пока Салли совала мне лапы в руки и облизывала пальцы, а я все гадала, могу ли остаться здесь навсегда – нет, не могу, – и пошла дальше.
Электроэнцефалограмма. Впрыскивают радиоактивное вещество и наблюдают, как оно циркулирует в моем теле. Я неделю писала синькой.
Врач пробормотал:
– О, Господи, я не… Ну, конечно же, да, тысяча извинений, я, наверное, на что-то отвлекся…
Медсестра спросила:
– Вы ведь новенькая, так?
Профессор нейрохимии воскликнул:
– Нет, я был один! Потом вы вошли в кабинет, здесь никого не было, я бы запомнил…
Студент-когнитолог задумчиво рассуждал:
– У нас нет модели. У нас просто нет модели, у нас даже нет рамок, чтобы попытаться заключить в них модель, и мы не знаем, откуда начать с подобным случаем…
Когда я ждала в коридоре, пациент, сидевший через два кресла от меня, вздохнул:
– Вчера у меня было двенадцать тысяч баллов, а сегодня уже одиннадцать тысяч, и я не знаю, почему. Как вы думаете, я теряю баллы из-за радиотерапии?
Байрон объявила:
– Мы делаем успехи, уверяю вас, я знаю, что они не ощущаются, но исследования Филипы, процедуры, ваш мозг – мы выясним, как она это все проделывала, мы найдем способ сделать вас запоминающейся…
Она, конечно же, повторялась. Все всегда повторяются, когда я рядом.
Ночью в… где-то во Фриско. Может, в районе Мишен. Мексиканские тако. Я устала, чуть подвыпила, горели фонари, на губах – привкус острого перца, приятная боль, напоминающая о том, что по моему телу бежит кровь, считаю пульс: тук-тук, тук-тук, тук-тук…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:16:31
Я бегу и, продолжая бежать, забегаю еще дальше, в парк «Золотые ворота», почему я здесь? Я не намеревалась его разыскивать, но я помню это место, ноги сами принесли меня сюда по покрытой гудроном дороге между деревьев. Обувь на мне совсем не для бега, но я все равно бегу, днем здесь просто замечательно, это невероятное место: японский чайный сад, стрельбище для лучников, бизоний уголок, сад с тюльпанами, утки в прудах, мемориальная роща в честь жертв СПИДа.
Я бегу.
Пока мои ноги уже не могут бежать, и тогда я перехожу на шаг, пока не обнаруживаю такси и понимаю, что забыла адрес гостиницы, и тогда я хохочу.
* * *
А потом, однажды, ничем не примечательной ночью, я в половине четвертого иду в туалет, а когда возвращаюсь, то слышу, как Байрон ворочается на кровати, и в темноте раздается щелчок снимаемого с предохранителя пистолета.
Я замираю, и она тоже.
Нет прошлого, нет будущего, есть только настоящее.
Это мгновение.
Я говорю:
– Это я, Хоуп.
Молчание в темноте. Затем шорох простыней и звук откидываемого одеяла. Щелчок – и загорается свет, я шарахаюсь назад. У Байрон есть пистолет, не знаю, где она его прятала, она держит его в правой руке, смотрит на меня, свет сглаживает морщины у нее на лице, таком жестком во внезапном напряжении.
Я – это мгновение.
Я говорю:
– Загляните в свои заметки. Послушайте свои записи.
Она смотрит на прикроватную тумбочку. Там лежит записка, написанная ее же рукой.
ТЫ ПУТЕШЕСТВУЕШЬ ВМЕСТЕ С _WHY. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАПОМНИТЬ ЕЕ. ТЫ ЖИВЕШЬ С НЕЙ В ОДНОМ НОМЕРЕ.
Рядом с запиской – моя фотография. Она медленно опустила пистолет, взяла в руку фото, подняла его на уровень глаз, между нами, мое зафиксированное лицо, медленно перевела взгляд с него на меня. Кивок, мысль, фото возвращается на место.
Не говоря ни слова, она снова поставила пистолет на предохранитель, выключила ночник и опять заснула.
Глава 63 Воспоминания бессонными ночами.
Иногда дела идут медленно, работа подвигается тяжело, и мне надо по-легкому срубить денег.
Я часто выбираю казино.
Считать карты не так уж и трудно, когда знаешь правила. По закону это не запрещено. Однако в Лас-Вегасе тебя попросят «пройти», в Макао сломают пальцы, а в Абудже или Монгле сломают кое-что посущественнее. «Счетчиков» администрация довольно быстро вычисляет, для этого в системах наблюдения стоит специальное статистическое приложение. В подобных обстоятельствах самая лучшая модель поведения – по-быстрому выиграть и уйти, прогуляться, а потом вернуться к другому столу и поставить на очередного игрока с хорошими картами.
За игрой в блэк-джек в казино в Новом Орлеане мужчина негромко спросил меня:
– Вы считаете карты?
При этом он улыбался, впившись в меня взглядом, а сдающий тем временем менял колоды, не обращая ни на кого внимания.
Я провела пальцами по растущим стопкам фишек и сказала:
– А почему вы спрашиваете?
– Вы выигрываете гораздо чаще среднестатистической нормы для этой игры.
– Вы на казино работаете?
Он покачал головой.
– Преподаю математику в средней школе. Сюда жениться приехал. Я за двадцать минут просадил пятьсот долларов и твердо сказал себе, что хватит. Потом заметил вас и подумал… так вы считаете?
– Законом это не запрещено.
– Законом нет. Надеюсь, вы не находите меня слишком прямолинейным?..
Он уже наполовину отвернулся. Я схватила его за руку и снова притянула к себе. Если он уйдет, то все забудет.
– Нет, – ответила я. – Нет. Оставайтесь. Посмотрите.
Уже позже, в лифте, он провел ладонью по моей руке, и на мгновение показалось, что он вот-вот меня поцелует, но он быстро отвел взгляд. Я взяла его за руку, и когда мы оказались у меня в номере, он спросил:
– Господи, как тебе удалось снять такое классное местечко?
– Поставила большие деньги на фишку в казино. Здесь любят постоянно держать рыбок на крючке.
– Но ты же выигрываешь, – удивился он. – Они, конечно же, видят, что ты выигрываешь, так?
Когда он отправился в ванную, я стояла под дверью и распевала:
– Когда я танцую, все зовут меня Макарена! Все хотят меня, но не добьются, так что все сбегаются танцевать рядом со мной!
Звук моего голоса сохранял у него свежие воспоминания обо мне, и когда он вышел, то рассмеялся и сказал:
– Ты не похожа ни на кого из тех, кого я встречал раньше.
Он немного занервничал, когда я потащила его на кровать, но потом нервозность сменилась нежностью. Позже, когда казалось, что он вот-вот заснет, я принялась говорить, и он не спал, смущенно моргая глазами куда-то в пустоту, а я все болтала, понимая, что не могу остановиться, что слова не перестанут литься, пока, наконец, в половине пятого утра я все еще говорила, а он уже крепко спал.
Я нашла одеяло и укрыла его.
Я натянула кроссовки и оделась, потом вышла на улицу и побежала мимо закрытых ставнями витрин ресторанов по гонимому ветерком мусору под ослепительно горевшими фонарями по широким бульварам, где вновь начинали расти молоденькие деревца, а когда вернулась, в номере его не было. Наверное, он проснулся, ничего не помня. Я приняла душ и лежала на кровати, хранившей его запах, и не спала до самого рассвета.
Следующим вечером я наблюдала за ним, сидевшим за столом для игры в блэк-джек и пытавшимся считать карты. У него, наверное, сохранились в памяти какие-то базовые элементы того, что я наговорила, хотя сама я и исчезла. Я заметила поразительную надежду в его помыслах – нет, нечто большее: я заметила спасение и некую одухотворенность.
Когда он проиграл, я села рядом с ним и сказала:
– Привет. Я следила за твоей игрой. Тебе нужно попробовать что-то другое.
– Кто вы? – спросил он.
– В свое время преподавала математику в средней школе.
– Ой – я тем же самым занимаюсь.
– Сюда замуж выходить приехала.
– А я жениться!
– Вот это совпадение, – с улыбкой заключила я.
Тем вечером мы отправились к нему в номер, и, лежа в моих объятиях, он произнес:
– Господи, обычно я так не делаю, я не из таких.
И заснул через несколько минут. Я выскользнула из его номера несколько часов спустя, чтобы он не испугался при виде незнакомой женщины в своей постели, когда проснется.
Глава 64 Как-то раз Байрон взглянула на меня и сказала, когда мы неспешно завтракали в зале, расписанном изображениями воинственных индейцев, гордых ковбоев и забитых бизонов:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:17:29
– Вчера, шагая в гору, я поймала себя на том, что останавливаюсь и внимательно рассматриваю каждую встречающуюся мне женщину. – Я пожала плечами и ничего не ответила. – Это так сбивает с толку, когда не веришь собственной памяти, – задумчиво произнесла она, глядя на приборы, лежащие на краю ее почти нетронутой тарелки. – Это… это больше, чем сбивает с толку.
Я снова пожала плечами и откусила кусочек тоста.
Она смотрела на меня поверх остывавшего кофе. На стенах погибали американские аборигены, и скелеты бизонов устилали пыльные поля. Мысли, чтобы заполнить молчание: в пятнадцатом веке поголовье бизонов в Америке исчислялось примерно в шестьдесят миллионов, к 1890 году их число сократилось до семисот пятидесяти.
– Вы просто невероятная, – наконец выдохнула Байрон. Я взглянула на нее и увидела, что глаза у нее горят.
– Вы уже несколько раз это повторяли.
– Правда?
– Да.
– Это… еще и тревожит. Тревожит в том смысле, что ваша особенность не только не дает мне запомнить вас, но и не позволяет запомнить наше общение. Будь это только в одной части уравнения, я бы с этим почти смирилась, но в обеих… Может, нужно обследовать и мой мозг? Посмотреть, изменилась ли какая-нибудь часть меня от вашего присутствия? Возможно… повредилась. Вы проводили с кем-нибудь много времени? Вам представлялся случай понаблюдать за последствиями?
Лука Эвард, его пальцы, переплетенные с моими той ночью в Гонконге.
– Нет, – ответила я. – Не представлялся.
– Для людей моей профессии ваша особенность представляется просто чудесной. Если бы мы могли упаковывать вашу «забываемость» и продавать ее… Но вы не беспокойтесь. Я не «дикая» капиталистка, а здесь не остров доктора Моро. Хотя, вероятно, вы рассматривали подобную возможность?
– Что вы можете разрезать меня на кусочки, чтобы посмотреть, что там у меня тикает? Да, такую возможность я рассматривала.
Еле заметная пометка серебристой ручкой, словно она галочку поставила.
– И не убежали?
– Я решила рискнуть. Если я такая выдающаяся, зачем мне помогать?
– Мне, разумеется, все это чрезвычайно интересно. Чтобы сделать вас запоминающейся, необходимо понять, как вас забывают.
– Хотя это не имеет прямого отношения к «Совершенству»?
– Возможно. Однако я все больше убеждаюсь в том, что когнитология, скажем так, расцветает на необычных особенностях людей. Люди с травматическими повреждениями мозга представляют для нейробиологов наибольший интерес, поскольку при отсутствии некой функции значимость можно отнести за счет поврежденного участка мозга. Если, например, нам нужно установить, что у вас в мозгу что-то не работает или же работает слишком напряженно…
– По-вашему, это все так легко? Волшебная кнопка – и бац! Всех можно забыть или вспомнить?
– Нет, – задумчиво произнесла она тихим голосом. – Нет, я в этом сильно сомневаюсь. Но в ответ на ваш первый вопрос – ваша уникальная особенность может представлять некоторый интерес в раскрытии механизма процедур Филипы. Они сделали вашего друга запоминающимся…
– Мой друг мертв, – отрезала я жестче, чем хотелось бы. – Паркер умер, остался лишь «совершенный» Паркер.
Легкий кивок, признание того, что у нее нет времени пререкаться по мелочам.
– Однако «совершенный» Паркер запоминается, и достигнуто это при помощи процедур Филипы. Это интересно само по себе. Хотя чисто технически вы правы: ваше присутствие здесь является отклонением от главной цели. Тем отклонением, которое целиком меня захватило.
Я ждала, сжимая в руке прибор с такой силой, что мне стало больно, мышцы напряглись, дыхание перехватило. Затем я резко расслабилась, и она это заметила: глаза ее сверкнули, и она воскликнула:
– Феноменально! Вы – вы сами. Не просто ваша особенность, но вы, ум, заключенный в памяти, вы феноменальны. Жить. Выжить. Более того – развиться! Стать тем, кто вы есть, выкрасть «Совершенство». Вы хотите стать запоминаемой, и я поклялась вам помочь, однако вы должны понимать, что это может обернуться самым жутким разрушением прекрасного творения, ведь ваша «забываемость» превратила вас в нечто невероятное.
– Процедуры…
– Мы найдем способ, – быстро добавила она, слегка кивнув куда-то в пространство. – Все эти исследования, сканирования, мы найдем в вашем организме то, что делает вас иной, то, что заставляет людей забывать, и если мы сможем это деактивировать, даю вам слово, мы это сделаем. В конечном счете вы ведь этого хотите, верно?
– А обнаружив это?..
– Да. Конечно. Да, – ответила она, поиграв пальцами в воздухе. – Если мы сможем это деактивировать, мы также сможем активировать это в других.
Мгновение, пауза, во время которой я попыталась все осознать. Мысль слишком ужасная, чтобы произнести ее вслух.
– Вы… хотите, чтобы вас забыли… забывали? – с трудом выдавила я.
Она не ответила.
– Это проклятие! – выпалила я, пытаясь разрушить ее молчание. – Это смертный приговор.
Тишина.
– Если вы мне скажете, что вам нужно то, чем обладаю я, я исчезну сегодня же ночью.
Молчание. Байрон провела пальцами по краю стола, потом осознанным движением сцепила их, положив руки на колени. Она подняла глаза, наши взгляды встретились, и она улыбнулась деланой улыбкой.
– Я живу одна там, где никто никогда не появляется. Я работаю одна. Я гуляю вдоль берега моря, езжу в магазины и прячу лицо. Я уворачиваюсь от камер, путешествую по подложным паспортам, не завожу друзей, мне не нужно общество. Самое главное – это моя работа. Я отдала бы жизнь, чтобы увидеть, что она закончена.
– И что это у вас за работа?
– Свобода. По-моему, свобода.
– Что это значит? – спросила я, не в силах смотреть ей в глаза, с раскалывающейся от текилы головой, от ночи, которую я едва помнила. – Что это значит?
Она пожала плечами.
– По-моему… это – крестовый поход. Джихад. Бороться за…
– Я знаю, что такое джихад.
– Вот и хорошо. Бороться за дело свободы мысли. Первая битва идет, разумеется, за то, чтобы продемонстрировать, что в нашем мире и в наше время мысль несвободна.
– И поэтому вы охотились за «Совершенством» и пытаетесь его вскрыть?
– Да.
– И поэтому держите меня рядом с собой? Потому что вам кажется… что я свободна?
Недолгое молчание. Затем:
– Да. Мне кажется, что вы единственная свободная женщина из всех, кого я когда-либо встречала.
Я сидела, меня всю трясло, и слова просто не шли.
Словно ребенок, все, что я смогла сделать – это встать и уйти.
Глава 65 Обследования.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:17:46
И снова обследования.
Три недели по разным лабораториям и больницам в Калифорнии.
Сканирования, анализы, мазки, уколы.
Я пыталась поговорить с Байрон, но мне ничего не удалось из нее вытянуть. Она не могла вспомнить, что строила со мной какие-то отношения, а потому не могла мне доверять. Так что мы проводили дни в неспешной деловой атмосфере, пока она ставила галочки в своем списке, просматривая и пересматривая записи наших разговоров, описывала и обновляла свои наблюдения и размышления. У нее начали формироваться какие-то неясные впечатления, но они представляли собой, по ее словам, нечто похожее на воспоминания об увиденном спектакле. Она видела, как умирал Ромео и Джульетта погружалась в глубокий сон, но это не ее губы прикасались к яду и не ее сердце разбивалось. Она являлась свидетелем событий, вмещавших ее, а не действующее лицо или персонажа.
На четвертой проведенной нами вместе неделе она ускользнула на несколько часов, чтобы сделать МРТ своего мозга, выискивая долговременные нарушения, причиненные моим присутствием. По-моему, она так ничего и не обнаружила и на следующий день сидела за завтраком такая же спокойная и собранная, как всегда. Я подозревала, что наука не давала ей ответов, которые она искала.
На пятой неделе врачи дали мне ЛСД.
Препарат не назывался ЛСД, но эффект оказался почти таким же. На меня навесили с десяток электродов и усадили в удобное кресло, и я впервые в жизни ощутила вкус синего цвета, запах голоса Байрон, и видела картинки, просыпаясь от наплывавших снов, и пожирала время, поглощала одновременно прошлое и будущее, втягивала в себя весь кислород из воздуха, и чувствовала себя на верху блаженства, пока меня не охватил приступ паники. Я не могла дышать, я сквозь слезы хватала ртом воздух, не в силах перестать рыдать, ахать, тяжело дышать, бороться с болью в груди, которая, я знала, убьет меня, и я умру из-за всего этого, из-за Байрон, из-за «Совершенства», пока врач не дал мне какое-то успокоительное. А когда я проснулась, Байрон просто сказала:
– Боюсь, мы так и не смогли вас вспомнить.
Позже я просмотрела запись всей этой процедуры. Галлюцинации продолжались, по моему твердому убеждению, меньше десяти минут, но на записи проходит три часа, во время которых в клинике врачи, сестры и студенты входят и выходят бесконечной чередой, а Байрон спрашивает каждого: «Вы раньше видели эту пациентку?» – и все они качают головой, все до единого, и уходят с виноватыми улыбками.
– Возможно, здесь другой механизм, – предположила Байрон, когда везла нас в машине обратно в гостиницу. – Возможно, дело тут в электрических токах.
В тот вечер она улизнула очень рано, надеясь, что я стану досыпать после данного мне днем успокоительного, на очередную тайную встречу со своими связными и подчиненными. Мне стало интересно, откуда она берет деньги, стоит ли ее ограбить, подумала, а не проследить ли мне за ней, но потом решила, что не буду.
– Может, что-нибудь еще? – спросила она в тот день, когда врач предложил провести сеанс электросудорожной терапии, украдкой наблюдая за мной в ожидании того, на что я смогу решиться.
Ошибочное название: электрошоковая терапия. Стала известной благодаря роману и фильму «Пролетая над гнездом кукушки», где применялась в качестве наказания, превращая пациентов в пускавшие слюни овощи. Риск есть, но небольшой. Проводится обычно двусторонне, сила тока находится в пределах восьмисот миллиампер, сам аппарат для ЭСТ потребляет электроэнергии меньше, чем персональный компьютер, и представляет для пациента примерно такую же опасность, как общая анестезия. Однако часто возникают рецидивы, примерно в районе шести месяцев после первоначальной процедуры, и существуют опасения касательно потери долговременной памяти и нарушения мыслительных процессов, которые могут стать результатом того, что по своей сути является механизмом искусственного вызова сильного эпилептического припадка.
– Разве что вы захотите попробовать?.. – тихо продолжила Байрон, глядя на меня и выжидая, к чему склонятся мои мысли.
Стоило ли оно того? Шесть месяцев, может, больше, когда тебя станут помнить, цена – часть моей памяти, способность пользоваться ложкой? Шесть месяцев, когда незнакомые люди будут друзьями, знакомые не будут забывать мое имя, шесть месяцев, когда меня станут любить, обнимать и узнавать?
Конечно, оно того стоило, но когда мне показали процедурную, где это все произойдет, размером чуть меньше кабинета зубного врача, кресло, кислородную маску, сам аппарат, и открыли мне статистику – каждый год в США сто тысяч человек проходят эту процедуру, бояться нечего, – я вспомнила Грейси, свою младшую сестренку, в четыре года болевшую корью, приступы, когда температура у нее подскакивала до сорока двух и она сжимала мою руку. Да пребудет с тобой Сила – и я выбежала из процедурной, после чего мне пришлось стоять в коридоре, считая точки на зеленых и белых крапчатых плитках у себя под ногами. Байрон положила мне руку на плечо и произнесла:
– Ну, хорошо. Мы поищем что-нибудь другое.
На шестой неделе попробовали транскраниальную магнитную стимуляцию. Проводившие ее двое исследователей сказали:
– Сосчитайте до десяти.
Один, два, четыре, пять, семь, восемь…
– Кажется, я не могу сказать… – выдохнула я и не смогла обнаружить, что же я упустила.
Они хмыкнули.
– Да! – воскликнули они. – Мы знаем!
Казалось, не существовало никакой медицинской необходимости с помощью электромагнитных волн влиять на ту часть моего мозга, которая отвечала за счет до десяти, но им опыт очень понравился, а я не чувствовала никакой боли, пока они водили индуктором по моему черепу, поочередно вызывая вкус газированного апельсинового сока, воспоминания о концерте, на котором я была в Риме, шум моря, неспособность повторить по памяти алфавит и в какой-то момент легкий приступ хихиканья, длившийся с минуту после того, как они выключили индуктор.
Чего они не смогли сделать, по всей видимости, так это сделать меня запоминающейся, и когда на следующий день мы вернулись, они снова поместили индуктор у меня над головой и сказали: «Сосчитайте до десяти!» – найдя этот опыт столь же забавным, что и днем раньше.
Вечером Байрон спросила меня:
– Вы думали насчет электросудорожной терапии?
Мы ели жаренные на рашпере ребрышки, сдирая мясо с костей и бросая обсосанные серые объедки в стоявшее между нами большое блюдо, как викинги на пиру.
– Вы вчера меня уже об этом спрашивали.
– Извините, я не поняла.
– Мы ездили в больницу.
– Нет, я встречалась с… ах, да, вы, конечно же, там тоже были. Простите.
* * *
На следующее утро она спросила:
– Вы думали насчет электросудорожной терапии?
Я ответила:
– Мне нужно отлить.
Когда я вернулась, она произнесла:
Беларусь
Ёжик23.03.2018 13:17:48
Доброго дня У вас тут литературные чтива? Прекрасно. А я опять со своей красотой ))) Выяснили что уколы- дорого. Подтяжка- страшно. Массаж- только для Лиры. Хочу спросить про пилинги фруктовыми кислотами. Делали? Может покупали средства для домашнего использования? Если тема заинтересует- могу рассказать как сделать натуральный дома.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:18:01
– Вы думали насчет электросудорожной терапии?
Я посмотрела сначала на нее, потом на телефон, записывавший наш разговор, и ответила:
– Да. Но ответ отрицательный.
Она сделала пометку и больше об этом не спрашивала.
В тот день, когда мы сели обсуждать глубокую стимуляцию мозга, я поняла, что перестала слушать через несколько минут. Я улыбалась, кивала, глядела куда-то в пространство, а когда Байрон спросила: «Вы хотите поговорить об этом в другой раз?» – я улыбнулась, встала и вышла, не говоря ни слова.
Как-то раз я заснула в камере МРТ-томографа. Не думала, что это возможно, но так оно и произошло.
А через три дня после этого я задремала во время повторной транскраниальной стимуляции, но это было нормально, как мне сказали.
А когда я проснулась, то у меня так дико раскалывалась голова, что даже ибупрофен не помог.
Глава 66 На шестьдесят второй день она сказала:
– Я хочу вам показать нечто чрезвычайно интересное.
Она взяла напрокат машину, сняла квартиру, раздобыла американские водительские права – отличная подделка, прекрасное фото, ранее принадлежали умершей женщине из Балтимора – и повезла меня в клинику в Дейли-Сити. Прямые ухоженные улицы, окруженные соответствующими антуражу домами без затей, выкрашенными в пастельные цвета. Два этажа, серые скатные крыши, одинаковые машины, одинаковые флаги, одинаковые мусорные баки, одинаково засаженные лужайки, одинаковые магазины. Пригород, построенный в те времена, когда пригороды считались хорошим местом для пожилых, достигших своего потолка, и для амбициозной молодежи, надеявшейся достичь еще большего. Место для базы Байрон не совсем подходящее, но между детским садом и мастерской по ремонту мотоциклов втиснулось неприметное одноэтажное белое здание некогда зубоврачебной клиники, теперь принадлежавшее фирме «Гидропонные удобрения Лтд.» со слоганом «Вода – наше будущее», подставной компании с настолько хрупкими подставками, что их мог снести даже стебель актинии.
– В свое время я обожала создавать компании, – задумчиво сказала Байрон, когда мы шагали по дорожке к накрепко запертой входной двери. – Моим самым лучшим достижением стала фирма в Израиле по выпечке тыквенных пирогов. Она так преуспевала, что я часто думала – а не отойти ли мне от дел и не заняться этим бизнесом всерьез.
Офис был наглухо закрыт ставнями и почти пуст: мебель, оставшуюся от прежнего владельца, выбросили, а новую не завезли. Темно-бурое пятно на стене кое-как прикрыли древней фотографией Рональда Рейгана. Прожженный в одном месте ковер еще более небрежно замаскировали поставленным туда трехногим деревянным табуретом, который притягивал к себе взгляд. Если Байрон действительно беспокоили эти косметические изъяны, вида не показывала, проведя меня мимо груды пустых пластиковых и картонных коробок в заднюю комнату, где когда-то стояло зубоврачебное кресло, а теперь переделанную под то, что не имело к гидропонике никакого отношения.
Я оглядела обстановку, она посмотрела на меня, я сосчитала от десяти до одного, прежде чем спросить:
– Где вы все это раздобыли?
– У одного мексиканского торговца. Тут все работает, я в этом уверена.
Кресло действительно оказалось зубоврачебным, но окружавшая его аппаратура предназначалась отнюдь не для удаления зубов. Я обошла его один раз, два, три и заключила, что там установлены те же агрегаты, что я видела в Токио. Те же приборы для подключения к мозгу, те же устройства для стимуляции и исследования его работы, наглазная маска, фиксируемый на языке датчик, наушники-затычки, микрофоны, мониторы и иголки. В задней комнате в Дейли-Сити Байрон обустроила помещение для процедур «Совершенства».
Я снова сосчитала от десяти до одного, затем остановилась и спросила:
– Разве похищение всего этого не рискованно?
– Даже очень. Потенциально грозит катастрофой.
– Вы приняли меры предосторожности?
– Самые многочисленные. Пока мы разговариваем, Гоген обшаривает в поисках меня всю Северную Калифорнию.
– А сработает ли это?
– У меня есть все основания так полагать. Эти приборы не так уж сложны, трудности представляли похищенные вами данные.
Голос у нее спокойный, в нем слышится гордость и еще любопытство, что же я стану делать дальше.
– Можно мне попробовать? – спросила я.
– Пока нет.
– А почему?
– Мы все еще на раннем этапе расшифровки программирования Филипы. На этой стадии применимые нами к вам процедуры, даже модифицированные, рискуют заново переписать весь ваш мозг.
– Вы подаете это довольно просто.
Она небрежно положила левую руку на подголовник кресла, а правой взяла висевшие сбоку большие очки и повертела их в пальцах.
– Визуальная стимуляция. И звуковая тоже. Электрод на язык, другой – под основание черепа. В кровь примерно в одинаковых дозах вводятся седативные препараты и стимулянты. Предварительные процедуры суть чуть больше, чем медикаментозно усиленный гипноз. Образы совершенной вас демонстрируются вместе со стимуляцией приятных ощущений. Образы несовершенства соотносятся со вкусом желчи – что-то вроде того. Ничего из ряда вон выходящего. Только во время восьмой или девятой процедуры в задней части вашего черепа просверливается отверстие диаметром с иглу и вставляются электроды. В мозгу их оставляют ненадолго, самое большее – на несколько часов, и в сознании вы остаетесь лишь некую часть процедуры. Глубокая стимуляция мозга, электронный нейростимулятор, в свое время использовался для лечения паркинсонизма и хронических мигреней, но Филипа пошла гораздо дальше. «Совершенство» помогает им составлять карту вашего мозга, если можно так выразиться. Каждый раз, когда вы пользуетесь приложением, каждая сделанная вами покупка, каждое принятое решение, каждый взятый бонус и совершенное действие дают им больше данных для того, чтобы, когда настанет время ваших процедур, они знали, какую часть вашего мозга сохранить, а какую выжечь. В этом состоит другая цель «Совершенства», вот почему надо набрать миллион баллов, прежде чем вам предоставят процедуры. Сбор данных как для маркетинга, так и их сортировки по целевым группам. – Она склонила голову набок, ожидая моей реакции, но я была спокойна. – Мы узнали об этом лишь благодаря вам, – тихо добавила она. – До вас нам оставалось только гадать.
– Нам? – спросила я.
– Над этой проблемой у меня работает масса людей.
– А как вы это все финансируете?
– Я ворую, – незатейливо ответила она. – Как и вы, я исключительно хорошая воровка, хотя по большей части краду с фондовых рынков, что и кражей-то особо не считается.
Ее рука лежала на подголовнике кресла, и она напоминала гордого владельца лошади-рекордистки, гадавшего, настало ли время продавать.
Затем она спросила:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:18:27
– Вам по-прежнему нужны процедуры?
– Я хочу, чтобы меня помнили.
– Но процедуры вам все-таки нужны?
Я не помню, что сказала в ответ.
Головные боли.
Врач, видевший меня одиннадцать раз, воскликнул:
– А, так вы здесь новенькая!
Да, я здесь новенькая. Я всегда здесь новенькая.
Берут кровь. Сколько же крови мне оставалось сдать?
Мозг, мозг сканируют, приводят студентов, представляют их, здравствуйте, вы здесь новенькая, по-прежнему новенькая, всегда новенькая, всегда и навеки, как вчера, как завтра, до свидания, здравствуйте, здравствуйте, до свидания.
Байрон проснулась от кошмара, в ледяном поту и вся трясясь, увидела меня в темноте напротив себя, потянулась за пистолетом, замерла, шевеля губами, пытаясь отыскать воспоминание. Я заметила во тьме белки ее глаз, услышала грохот проезжавшего тяжелого грузовика, подождала, услышала, как дыхание ее замедлилось, увидела, как голова ее опустилась на подушку, глаза закрылись, она снова заснула, а я не спала.
Я не спала.
На шестьдесят шестой день нашего с ней общения я нарушила свое правило и тайно проследила за ней, когда она отправилась на встречу. Вечер для этого выдался идеальный: над заливом поднимался туман, тонкая пелена дождя скрывала огни на вершинах холмов, зима не за горами. Я шла под зонтом, спрятав лицо под шарфом, в новом, украденном в магазине пальто, от которого избавлюсь по дороге домой. Я провела ее до окраины Беркли, проследила, как она в тумане подошла к входной двери одиноко стоящего двухэтажного белого деревянного дома с развевавшимся над порогом американским флагом и забытой у дорожки ярко-розовой лошадкой-качалкой. Когда она оглянулась, прежде чем постучать, я юркнула за машину и сосчитала до десяти, после чего осторожно выглянула и рассмотрела того, кто открыл.
Отворил ей мужчина за пятьдесят со смуглой кожей и седоватыми волосами в клетчатой рубашке и серых тренировочных штанах, обутый в тапочки с кроличьими мордочками и обвислыми ушами спереди. Он быстро пожал ей руку и проводил в дом.
Вернувшись домой, я «пробила» его адрес. Агустин Каррацца, бывший профессор Массачусетского технологического института, по-тихому преданный забвению, когда возникли предположения о его слишком уж явной причастности к экспериментам сомнительного свойства. Апогеем их стало происшествие, когда в 1978 году в водопроводную систему небольшого городка в штате Миссури подмешали небольшое количество легкого галлюциногена. Результатом этого стали два дня полной неразберихи и хаоса, гибель троих людей, шести домашних питомцев, включая одну игуану, две автомобильные аварии, девяносто четыре травмы различной степени тяжести, забой двухсот семнадцати коров молочной породы и значительный всплеск рождаемости девять месяцев спустя.
Когда в 1998 году в одном из интервью его спросили, принимал ли он когда-нибудь участие в незаконных или безнравственных экспериментах, он ответил совершенно по-никсоновски:
– Если правительство заявляет, что это не безнравственно, это меня вполне устраивает.
В тот вечер я купила пару таблеток снотворного в аптеке, рекламировавшей себя эмблемой из двух улыбающихся змей в щегольских ковбойских шляпах, обвивающих крест, и подмешала одну из них в питье Байрон, прежде чем та отправилась спать.
Дав ей прохрапеть сто пятьдесят раз, я скатилась с кровати, взяла тетрадь с ее прикроватной тумбочки, включила фонарик на мобильном телефоне, забралась с головой под одеяло, как ребенок, и принялась читать.
Ее зовут Хоуп, гласила первая страница. Ты ее забудешь.
Страницы с записями. Наблюдения и размышления, заметки на полях…
Боится ЭСТ? Возможно, есть сестра? Иногда пробивается североанглийский выговор. Неохотно говорит о своей семье. Пьет чай с молоком. Пробегает в среднем 10 км в день. Ворует по привычке. Не знает об этой своей склонности? Украла пару кроссовок, плитку шоколада, яблоко, бутылку приправы для жарки, набор инструментов и нож (спрятала, прилепив скотчем под кроватью – оружие?).
Сегодня вечером вернулась поздно.
Я наставляла на нее пистолет? Во сне я проснулась и направила пистолет на вошедшего, но там никого не было, и я снова заснула, но утром пистолет оказался сдвинутым с места. Почему?
Этим утром – запах алкоголя от ее блузки.
Сегодня она мне нравится.
Сегодня ей не по себе.
Сегодня она спокойна.
Сегодня она забавна.
Сегодня мне ее жаль.
Сегодня она говорила о чести.
Сегодня она украла новый мобильный телефон, спрятала его за туалетным бачком. (Надо менять гостиницу, посмотреть, что она сделает при переезде.)
Слишком много записей, слишком много видео, совсем нет времени на отслеживание. Буду записывать все сюда, постараюсь скомпилировать.
Она мне не доверяет.
Она напугана.
Она не слышала визг.
Категорически отказывается от ЭСТ, больше не спрашивать.
Она начинает подозревать, что эти обследования не избавят ее от ее особенности.
И совсем скоро:
Она следит за мной?
Тот ли она человек, которым я ее себе представляю? Актерство, лицо в объективе, голос на записи, кто и что она, когда нет цифровых средств ее запечатлеть? Что она может сделать? Кто она, когда я не могу ее вспомнить?
После почти шестидесяти страниц заметок записи вдруг трансформировались в какой-то непонятный мне язык. Буквенно-цифровой, знаки и символы, числа и дефисы. Я попыталась с ходу расшифровать его, однако он не поддавался моноалфавитному частотному анализу, а у меня не было ни времени, ни опыта разбить его на что-то более сложное. Почерк оставался ее, но уже пошел шифр, а у меня разболелась голова, и я устала, так что я сфотографировала страницы, вернула тетрадь на место, заново приклеила волосок по краю страниц и снова постаралась заснуть.
На семидесятый день она спросила:
– Вы за мной следите?
– Нет.
– Сегодня на улице я накричала на женщину, которую приняла за вас.
– Прошу прощения. Это была не я.
– Я знаю. Когда я возвращалась другой дорогой, она плакала в телефон, и я запомнила ее лицо.
Я пожала плечами.
– Хочу сказать… если я что-то скажу, по-моему, я сейчас должна заранее извиниться.
– Вы не сказали ничего такого, что меня волнует, – ответила я, а тем же вечером она спросила:
– Вы за мной следите?
А я ответила, что нет, и разговор повторился снова, но на этот раз ей не удалось скрыть, что она напугана.
В тот же вечер я украла книгу по криптографии и, включив свет в ванной, принялась ее изучать, пока она спала.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:18:44
На семьдесят первый день, сидя одна в интернет-кафе в Бэйвью, я начала писать электронное письмо Луке Эварду. Я пять раз его переписывала, а на шестой попытке удалила черновик и отправилась на пробежку. В тот вечер, когда Байрон проводила одну из проходивших два раза в неделю тайных встреч с группой получавших грошовую зарплату аспирантов-компьютерщиков из Беркли, которые лихорадочно разбивали код «Совершенства» на компоненты, я поймала такси и доехала до стоявшего на холмах городка Сан-Рафаэль, где с двумя сотнями украденных долларов вошла в казино «Китайская бухта». Я считала карты, даже не пытаясь скрываться. Камеры видеонаблюдения следили за мной, но никто ко мне не подошел. Я была новичком, которому везло
сейчас
и теперь
и опять
все прежние модели забыты.
Выиграв пять тысяч долларов, я готовилась отправиться домой, когда заметила Клуб ста шести. От остального казино их отделяла сдвижная стеклянная перегородка, они играли по-крупному в изолированном помещении, где по внутренним сторонам стен стекала чистая вода, а из спрятанного под слоем льда фонтанчика било шампанское. Я было подумала уйти, но нет. Я украла у пьяной женщины мобильный телефон и воспользовалась приглашением, записанным в его памяти в форме пикселей, чтобы проникнуть сквозь двери клуба.
Свет там был холодно-синий, а играли в покер и рулетку. Играли ужасно. Смешные ставки в семь, десять тысяч долларов, а зачем? А затем, что ты того стоишь, крошка, эй, крошка, скажи словечко. Пятнадцать тысяч долларов проиграно на смешной манипуляции картами, хит, сказала она, хотя у нее было семнадцать, а у сдающего вряд ли набралось бы больше пятнадцати, и сдающий сделал хит, а когда у нее забирали деньги, она смеялась, визжала от смеха и сказала:
– Как жаль, что мой бывший этого не видит!
Ко мне подошел мужчина и изрек:
– Вы какая-то грустная.
– Не уверена, что мне нравится смотреть, как швыряются деньгами.
– Это же просто деньги, – ответил он. – Это же просто бумага.
– Это время, – возразила я жестче, чем хотелось. – Это средство купить время. Это стоимость новой койки в больнице, солнечной панели на крыше, это годовая зарплата портного в Дакке, это цена рыбацкой шхуны, стоимость образования, это не деньги. Это то, чем они могли бы стать.
Мужчина уставился на меня, откидывая голову назад, словно птица, уклоняющаяся от потенциального хищника, и он был прекрасен, и он прошел процедуры. Конечно же, прошел, посмотрите на него – харизматичность, уверенность, чувство собственного достоинства и значимости, чувство, достойное похвалы, восхищения и уважения. Тут он сказал:
– Ух ты, как это глубокомысленно.
Сказал, разумеется, совершенно искренне.
– Вы и вправду настоящая, – с придыханием добавил он. – Скажите еще что-нибудь.
Я решила, что в нос ему давать не стоит, и ушла.
Глава 67 Я положила пять тысяч долларов в пластиковый пакет и закопала их на холме под кипарисом неподалеку от Марин-Сити. Понадобятся ли они мне? Я не знала. Никогда не мешает иметь запасной план.
Когда вернулась в квартиру, уже всходило солнце, и Байрон проснулась. Кожа у нее была серая, как утреннее небо, и я засомневалась, а спала ли она вообще. Она быстро встала, открыла рот, потом взяла себя в руки, и пару секунд мы смотрели друг на друга. В правой руке она держала мою фотографию, губы у нее были плотно сжаты.
Я сосчитала с десяти до одного, видимо, она сделала то же самое, после чего спросила:
– Вы вчера за мной следили?
– Нет, – ответила я.
– Я видела… женщин. Женщину. Женщин. Которые, мне показалось…
– Соответствовали моему словесному портрету?
– Да.
– Это была не я.
– А мне откуда знать? Откуда мне вообще что-то знать?
Вот оно. В глазах у нее страх. Женщина, которая жила одна, у которой не было ничего, кроме мыслей и этого мгновения. Жуткая боязнь чего-то, что сидит на плечах у всех одиноких странников в ночи. Я что, спятила? Спятила и этого не знаю?
Ты – ты реален?
Ты реален, незнакомец, которого я не могу вспомнить?
Это все реально, эта секунда, ты, я, это, есть ли?..
На прикроватной тумбочке Байрон лежит пистолет, и она так напугана, так перепугана.
– Все нормально, – сказала я. – Нормально. Послушайте свои записи. Вспомните мое имя.
Она облизнула губы и произнесла:
– От клинка протираютя ножны…
а на следующий день за завтраком не оказалось джема, и у меня болела голова.
На семьдесят третий день до меня дошло, что я неверно считала дни.
Не семьдесят три дня, не десять недель, не три месяца с тех пор, как я с Байрон прибыла в Сан-Франциско. Вовсе нет. В заливе бушевал шторм, холмы заливал дождь, и затянутое тучами желтое городское небо вскоре сменилось непроглядной, пропитанной морской влагой чернотой, и тут я нашла корешок авиабилета из Сеула. Дата на нем стояла какая-то странная, и я сверила ее с датой в газете, и все у меня вышло не так, что-то я не так посчитала: не семьдесят три, а восемьдесят девять, восемьдесят девять дней в Америке.
Так что я поднялась наверх и стала говорить с Байрон, но та сказала:
– От страстей разрывается грудь…
и за завтраком был джем, но он оказался без семечек, чего я никогда в жизни не могла понять.
Глава 68 Днем в
кафе
закусочной?
Пусть будет закусочная.
Кабинки.
Прилавок.
Кофемашина.
Бекон.
Сироп.
Официантка в смешном белом фартуке с рюшами и зеленой блузке с вышитым золотом именем. Рэйнбоу, то есть Радуга.
Сначала я подумала, что это название какого-то бренда или стилевой прием, но затем она сказала:
– Здравствуйте, меня зовут Рэйнбоу, что вам принести? – и
как я очутилась в этом месте?
За окном шоссе, четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Посередине – тонкая, полустертая разделительная полоса. Тротуар, едва вмещающий тяжело дышащую мамашу с узкой детской коляской, дорожка для бедных
потому что даже беднейшие из бедных должны ездить на машинах – это же Америка,
«Дженерал моторс», «Форд», «Никола Тесла», постоянный/переменный ток, победа автострады, смерть поездов, что-то я читала…
Передо мной ставят тарелку: бекон, помидор, сосиска, картошка, тост, крепкий черный кофе, я ведь это не заказывала?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:19:00
– Не желаете ли чего-нибудь еще?
Пустая тарелка.
Кто-то съел мою еду, когда я мигнула, и теперь тарелка пуста, и я ответила: «Нет», – потому что я наелась, хорошо наелась, прямо до отвала, и болела голова, и было это
сейчас
которое было на два часа позже, чем
тогда
которое тоже было сейчас
которое умерло.
И женщина, чьи родители решили назвать ее Рэйнбоу, спросила:
– Еще кофе, милочка?
А я ответила стихотворной строкой из Байрона:
– И хотя ночь создана для лобзаний, тех лобзаний, что дню не видать, мы с тобой полуночных гуляний, милый друг, не должны продолжать.
Она ахнула:
– Ой, как это классно…
но какой-то мужчина наступил мне на ногу, и я рявкнула: «Пошел на хрен!» – а он скорчил гримасу и зашагал себе дальше.
И я снова проголодалась, но продолжала бежать, просто бежать, а утром Байрон спросила:
– Попробуем сегодня другое?
а я не помню, что сказала ей в ответ.
Глава 69 Какое-то
место.
Какое-то
время.
Я –
это время.
Это место, и моя голова
убивает меня.
Именно эти слова я написала у себя на ладони большими черными буквами.
Моя голова убивает меня.
Когда я написала эти слова?
Я оглядываюсь, и вокруг
темнота.
Этот момент, настоящее время, это мгновение, эта секунда, теперь она станет длиться вечно, как только я это пойму, не воспоминание, не нечто, вдавленное в прошлое, но вечное откровение, понимание того, что время не убывает, осознание того, что расстояние не может сократиться, и это
сейчас.
Сейчас.
Сейчас.
Когда я понимаю, что забываю.
Беспристрастность: поправка.
По-моему, какое-то время я знала.
Провал между познанием предмета и пониманием его. Между восприятием и верой.
Несомненно, время теряется, каждый день часы летят в бездействии
офисной рутине
поездках
канители и рисовании чертиков
смотрении в пространство
уборке
готовке
мытье
сне
список бесконечен, окаси, как сказал ученый, восхитительный, очаровательный, прелестный маленький списочек
прелестно хлопнуться ладошкой о ладошку, о, как забавно
Ты такой реальный, такой чудной, такой классный, такой
Бегу, пока, наконец, не ловлю такси, и такси это везет меня к дереву, и из-под дерева я выкапываю пять тысяч долларов, а потом снимаю номер в мотеле рядом с автострадой сто один, «Эль Камино реаль», «Королевской дорогой», по которой когда-то ездили испанские монахи между приходами и индейскими племенами, а теперь дорогой из Калифорнии на юге до канадской границы на севере, идущей вдоль Западного побережья более чем на полторы тысячи километров.
Владелец мотеля, всего лишь раз оглядев меня, осторожно произносит:
– Деньги вперед.
Я даю ему деньги.
– Документы есть?
Документов у меня нет.
– Вляпалась, что ли?
Никуда я не вляпалась. Он слышит мое британское произношение и колеблется. Обычное «опускание» клиентов – в порядке вещей и очень даже хорошо, но я иностранка, и кто знает, какие проблемы я могу навлечь?
Я кладу на стол еще немного денег, и больше он по этому поводу не высказывается, разве что бросает:
– Полотенца мы меняем только по вторникам.
В номере я рассматриваю свои ноги – они у меня в мозолях. Почти все свежие, но есть и старые. Как же далеко я забежала? В кармане у меня мобильный телефон, но я уже вытащила оттуда сим-карту, и черт меня подери, если я сейчас совершу эту ошибку.
Я принимаю ванну, обследую себя. Следы от уколов на руках, на лодыжках, на запястьях, на шее – а я вообще не помню, когда они там появились. С помощью зеркальца я исследую макушку, шаря пальцами в волосах, словно горилла, выискивающая вшей. Ну да, вон там, и еще вот тут, сзади – легкие припухлости в тех местах, куда вводились иголки, кто-то что-то вкалывал мне в мозги, а я-то думала, что я такая умная, такая умная и все контролирую, такая, зараза, умная, что всех перехитрю.
Я просматриваю фотографии, сохраненные на моем мобильном телефоне, нахожу фотки зашифрованного дневника Байрон и приступаю к работе.
Глава 70 Обрывки чужих жизней в мотеле у автострады сто один.
В однокомнатном номере по соседству – семья из трех человек. Он – коммивояжер, она подает картофель фри в автозакусочной. Он говорит: милая, дорогая, обещаю, на следующей неделе, на следующей неделе обещаю…
Она отвечает: я это уже слышала на прошлой неделе, и на позапрошлой, и на поза…
Любимая моя, я знаю, но у меня получится, я смогу достать денег…
– Ты все время так говоришь, – всхлипывает она, – всегда говоришь одно и то же.
Они цапаются до поздней ночи, а я лежу без сна, слушая их перебранки через картонную стенку.
В телевизоре – мужчина в ковбойской шляпе, тощий, как щепка, жилистый, как грузчик, тонкие усики подергиваются над верхней губой, длинные бакенбарды.
– Давайте рассуждать трезво, давайте посмотрим правде в глаза. Преступления совершаются темнокожими, это математика, это статистика. Так что если полиция захочет провести расовое профилирование, я скажу: да-да, это правильно, потому она использует всем известную истину, чтобы повысить нашу безопасность.
– ФБР утверждает, что почти семьдесят процентов преступлений в США совершается белыми.
– Нет, мне думается, вы найдете…
– …Однако более высокий процент темнокожих попадает в места заключения за аналогичные преступления…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:19:15
– Я не расист, а просто с вами полемизирую, я не расист, назовете меня расистом – я на вас в суд подам…
Виды шифров: шифр Цезаря, моноалфавитный, полиалфавитный, шифр с однобитовым ключом, одноразовый шифровальный блокнот, книжный шифр, шифрование с помощью «решета Эратосфена», протокол защищенных сокетов, и т. д.
Из всех шифров, которыми, по всей вероятности, могла пользоваться Байрон, наиболее подходящим представлялся полиалфавитный с кодовым словом. Им медленно писать, его медленно читать, но скорость можно набрать в процессе постоянного использования, а если известно кодовое слово, то компьютер взломает его за несколько секунд.
Без кодового слова частотный анализ займет много времени, однако Байрон написала много материала и, к моему счастью, не удосужилась разбить слова на пяти– или шестибуквенные блоки, и к тому же сохранила грамматику и пробелы, например: bwuwm, xi sw ehtjaur pjcfv xdlmcknbn sfvcey adbam.
Нет такой загадки, которую бы не разрешил пытливый человеческий ум.
Я искала повторения словарных моделей: xi, sw – Он? На? Imd, wix – она? Его? Искала повторение четырехбуквенных слов, охотясь за словом «Хоуп», но в итоге вместо этого наткнулась на повтор одного трехбуквенного слова uxl и решила, что это Why. Вычеркивание Why как uxl в алфавитном квадрате дало мне буквенную комбинацию «сво». С другим трехбуквенным сочетанием, glq, я проделала ту же операцию и получила комбинацию «бод». На древнем компьютере, стоявшем в вестибюле мотеля, я напечатала взятое за образец предложение из дневника Байрон с кодовым словом «свобода» и через мгновение увидела появившийся на экране простой текст.
То, что я делаю, безнравственно, гласил он, но на благо человечества.
– Компьютер стоит два доллара в час, – сказал мне менеджер с ведром в руке и со шваброй через плечо.
Я подсунула под клавиатуру десять долларов и продолжила печатать.
В Америке довольно мало публичных библиотек, так что в итоге мне приходится воспользоваться принтером в местной ремонтной мастерской, которая по совместительству торгует пивом, молоком, туалетными принадлежностями, плюшевыми игрушками и оружием. Распечатать страницу стоит доллар, но кому какое дело, и расшифрованные куски дневника Байрон падают мне в руки.
Я заперлась в своем номере мотеля, обложилась бумагами и приглушила телевизор, а парочка за стеной все цапалась и цапалась – как всегда.
«Я больше так не могу! – визжит он. – Не могу так больше! Я же хотел стать банкиром!»
– Теперь в Англии есть города, целые города, полностью исламские, где действуют законы шариата, – объяснял эксперт в новостях, а ведущий выглядел потрясенным, сраженным наповал: как такое могло случиться, как ислам смог распространиться так далеко и широко?
– Есть, конечно же, добропорядочные мусульмане, однако сама вера, религия…
Переключаю канал.
Мои действия чудовищны, и я не стану искать им морального оправдания. Я ведома историей, – писала Байрон. – Оливер Кромвель казнил короля, Французскую революцию подвигал террор. Крепостные получили свободу, и родилась демократия. Ленин развязал гражданскую войну, а союзники дотла разбомбили Дрезден. История полна омерзительных деяний и странных поворотов.
Я боюсь Уай. Хоуп – ее зовут Хоуп, но я помню ее как Уай. Но почему же? Я припоминаю разговоры с некой фигурой по имени Уай, а ее дар, как мне представляется, не распространяется на компьютеры. У меня есть данные, которые помнят ее, в то время как я – нет. И неверно было бы сказать, что я боюсь ЕЕ – я не помню ее, чтобы бояться. Меня пугает само понятие о ней. О женщине, которую я не могу запомнить. Но это же глупо. Мое воображение резво разыгрывается с проблемами прошлого и возможностями будущего, но лишь сейчас, только когда я воспринимаю ее, вопрос становится реальным. Она делается реальной через восприятие, сам мир делается реальным через восприятие настоящего момента, данного мгновения, и это единственное, чему я могу позволить быть значимым.
Она свободна, и сама того не знает. Она – богиня, глядящая на мир из-за пределов мира. Ее дар прекрасен. То, что я с ней делаю, – омерзительно, однако делаю и по ее собственной просьбе, и по необходимости. Базовая структура внешне выглядит превосходно, ее создание прошло успешно. Если мы сможем имплантировать пусковую схему в Уай, то сможем имплантировать ее кому и где угодно.
Она безупречна, она есть просвещенность.
Как-то ночью я крепко спала, но мой дневник оказался нетронутым, а ты сказала, что потеряла телефон, который я тебе дала.
В моих кошмарах ты – все люди сразу, а я одна в мире, когда ты надо мной смеешься.
Хоуп?
Слово, написанное простым текстом, запрятанное в тетради так далеко, что я его почти пропустила.
Хоуп? Если ты это читаешь – возможно, уже прочла – то знай, что это тебе нужны были процедуры. Ты согласилась на все. Я выделила программирование Филипы из системы. Ты не пожелаешь стать красивой, ты не сделаешься амбициозной, не превратишься в дармоедку, в куклу, в совершенную женщину. Я не убью твою душу. Но с каждым днем, когда ты сидишь в кресле, мы приближаемся к разгадке всей работы Филипы и твоего мозга.
И тут же сразу шифром:
Нам нельзя полуночных гуляний…
Ужас, одиночество в ночи. Я заперлась в номере мотеля, присела с новым мобильным телефоном в руке, сосчитала от ста до одного, сдвинулась на край кровати, скрестив ноги, и поискала текст стихотворения «Нам нельзя полуночных гуляний продолжать в час всеобщего сна…» лорда Гордона Байрона (1788–1842).
Нам нельзя полуночных гуляний Продолжать в час всеобщего сна, Хотя сердце ждет тех же свиданий, И луна, как и прежде, ясна. От клинка протираются ножны, От страстей разрывается грудь; Нужен сердцу покой невозможный, Да должна и любовь отдохнуть. И хотя ночь создана для лобзаний, Тех лобзаний, что дню не видать, Мы с тобой полуночных гуляний, Милый друг, не должны продолжать [8]. Я читала слова и дочитала стихотворение до конца, и ничего не произошло, хотя сердце у меня колотилось, колотилось так быстро, что даже дыхание, даже счет вдохов и выдохов не смог его унять. Я отложила телефон, отправилась в ванную, умылась, вымыла руки холодной водой, уставилась на свое отражение в зеркале, нашла его измученным и серым, выпрямилась, дерзкая и гордая, придала лицу выражение покорности, поглядела на телефон и увидела, что на умывание ушло почти два с половиной часа.
Меня трясет на полу в ванной.
зараза зараза зараза ВСТАВАЙ зараза зараза ВСТАВАЙ ЖИВО зараза зараза зараза такая ВСТАВАЙ вот зараза
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»