И что достойно, и что есть справедливость, и что суть слова на закате дня?
Вставай на ноги, Хоуп Арден. Живо, живей, зараза!
Я приползла обратно на край кровати, глотнула воды, я – воин, я – бегунья, я – профессионал, я – дисциплина, я – свобода, пошли вы все, разыскала стихотворение на «Ютьюбе».
Его читало много людей, я выбрала декламацию в исполнении женщины, записавшей стих для своего сына как часть семейного фестиваля на острове Скай.
– Нам нельзя полуночных гуляний, – говорила она хотя и не поставленным голосом, но смысл был ясен. – От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь.
а я сидела на полу у телевизора и плакала, сама не зная, почему.
Часы, потерянные за секунду.
Я снова прослушала стихотворение, но на этот раз надела на запястье резинку и щелкала ей изо всех сил, чтобы жгло кожу, а чтица твердила:
– От страстей разрывается грудь.
Я стояла на балконе, выйдя из номера, и глядела на бегущую за соснами автостраду сто один, запястье у меня покраснело и распухло, а прошло всего тридцать минут.
Опять.
Снова.
Я щипала себя так, что вскрикивала от боли, а она повторяла:
– От страстей…
и вот я уже на полу, хватая ртом воздух, и я явно включила телевизор, но это нормально, потому что прошло всего пятнадцать минут, а на экране мужчина говорил:
– Вот взяли двести долларов, а мы превратили их в шестьсот, и это сноровка, дорогой мой, это опыт, это мы пользуемся случаем, когда очень надо…
Опять.
Опять, опять, опять, пока не закончится, опять, выгоняя эту штуку у себя из головы, опять, опять, опять!
Я слушаю запись и теперь
на кровати, молча, глаза открыты, лежа на спине, я сосчитала сорок три вдоха и выдоха и вроде бы считаю от ста до одного, а кто знает, куда делись еще пятьдесят семь вдохов и выдохов?
Опять, душа живая – грудь, и
читаю Библию, теперь спокойно, спокойнее, хотя ладонь левой руки покраснела и распухла от вонзенных в нее ногтей, а вокруг локтей на обеих руках царапины, возможно, оттого, что я слишком сильно их сжимала, но
опять
и сердце, переставшее дышать,
и восходит солнце, занимается прекрасный калифорнийский день, не серый, не как дома, не утренняя заря туманов и рваных туч, но божественно-золотая, которой поклоняются Аматерасу, Баст, Бригита, прогоняющие тьму.
Опять
Я подпеваю строчкам безо всякой мелодии, танцуя по номеру:
– От страстей разрывается грудь, оу, йеа!
и спотыкаюсь, но не падаю, голова кружится и болит, голова убивает меня, но пошло оно все, пошли вы все, я – Хоуп, я – Уай, я – воровка, я – забыта, я есть я, я, зашибись, я, а сейчас – это теперь, и сейчас я танцую и пою опять, опять, опять
Опять!
– От клинка протираются ножны…
На этот раз слегка спотыкаюсь, слегка ахаю, прижимаюсь на секунду к стене, жду, пока секунда истечет, потом снова и снова кручусь, пляшу на одном месте, безумно, машу руками, задыхаюсь, сгибаю колени, от клинка протираются ножны, а я танцую, танцую, танцую, мое тело – камень, я – танцующий камень опять!
– …От страстей разрывается грудь, нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть, ХЕЙ, МАКАРЕНА! От страстей разрывается грудь, хей, Макарена!
Слова заменяются, пошли все эти танцы, пошло все это, страсти, грудь, замена, повтор, повтор, пока не прекратится Макарена!
– Нужен сердцу покой невозможный, пошли вы все, прошли вы все, пошли вы все, пошли вы все на хрен, на хрен, на хрен Макарена!
В дверь колотят, свет зари пробивается сквозь тонкие синтетические занавески.
– Что тут вообще творится?! – визжит менеджер мотеля, а потом, когда я открываю дверь, лоснящаяся от пота, хохочущая, дрожащая, он хрипло спрашивает: – Ты кто такая, чтоб тебя?
– Я – Хоуп! – восклицаю я, еле сдерживая взрыв хохота. – Я – Хоуп!
Глава 71 Вопрос всем, заданный еще в Сан-Франциско мужчиной, ожидавшим автобуса:
– Откуда вы знаете, что вы не сумасшедшие?
Ему, наверное, чуть за тридцать, но из-за затравленной наивности во взгляде он выглядит куда моложе. Он крепко держится за чемодан небесно-голубого цвета, на нем серый свитер с капюшоном и рваные туфли. Он с серьезным видом утверждает, что изучал философию, но философы упустили нечто главное, и касалось это не правил, а исключений из них, и мест, где правила нарушались – вот в чем истина, вселенская истина.
– Мы все делаем вид, что мы не сумасшедшие, – прошептал он, – но только потому, что мы боимся!
* * *
Над этим вопросом я размышляла, когда ехала в автобусе, прижав к себе тощую дорожную сумку, в грязной одежде, с растрепанными волосами и каменным лицом. Откуда ты знаешь, что ты не сумасшедшая?
Сколько жизней я поломала у людей, которые сейчас считали себя безумными? У своих родителей, медленно забывавших свое дитя и заново клеивших обои в моей спальне, что они всегда хотели сделать. Люди, у которых я воровала, полицейские в допросной – она же к вам подошла, она же с вами говорила, как это вы ее не помните? Принцесса Лина в Дубае. Гоген, наставивший на меня нож. Люди, которых я грабила и которых покупала. Поддельщица паспортов на яхте в Мраморном море, игравшая в видеоигры девчонка в Токио, пьяный любовник на кровати в почасовой гостинице. Мужчины, которых я прижимала к себе: Паркер из Нью-Йорка, учитель математики, спрашивавший, считаю ли я карты. Общество, тепло, близость, общение – дисциплина.
А я сумасшедшая?
Для защиты у меня есть дисциплина. Дисциплина поставленных под сомнение мыслей, поисков спутников, еще одна пара глаз, другой взгляд на мир – они суть моя дисциплина, человечество есть моя дисциплина, Лука Эвард есть…
…ошибка в суждении.
Я это знаю, всегда это знала, и сейчас вижу очень ясно. Не дисциплина. Антидисциплина. Взрыв нерационального влечения, который за неимением долговременного опыта для сравнения я назвала любовью. Как же он мне сейчас нужен. Как же он, наверное, меня ненавидит, если хоть что-то помнит о том, кто я такая.
Я считала до тех пор, пока не остался только счет.
Глава 72 Байрон в квартире не оказалось. Ну конечно же.
На стене у двери она оставила приклеенный скотчем конверт с написанным огромными буквами словом «ХОУП».
Дорогая Хоуп!
Похоже на то, что или Вы исчезли, или же я прекратила записывать наше общение. В первом случае, мне неизвестно, почему Вы уехали, хотя я и догадываюсь. Во втором случае, Вам следует знать, что страх из-за того, что я не знаю, кто Вы, или почему больше не записываю наши разговоры, и подтолкнул меня к отъезду. Если я Вас бросила, надеюсь, что я заранее поставила Вас в известность о том, что Вы проходили процедуры. Не полный цикл, как предписано Филипой или Рэйфом, не «Совершенство». А экспериментальный комплекс исследований и приемов, разработанных в целях распознания и изменения вашей нейрохимии. Мы о них просили. Вы также можете не в полном объеме ощущать их эффект, поскольку методика все еще находится в стадии разработки.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:19:46
Если же Вы меня бросили, то это, вероятно, является результатом побочного эффекта, заставившего Вас уехать. Если так, то надеюсь, Вы верите мне, что я никоим образом не желаю Вам зла, и для меня станет честью продолжить работу с Вами, дабы понять Вашу особенность, а со временем желать, что мы, возможно, снова будем сотрудничать.
Многое из содержащегося в этом письме Вам может быть известно или же неизвестно. Вы, возможно, знаете больше или думаете, что знаете больше, или же, вероятно, Вам все равно. Я могу воспринимать Вас только через свои записи, но они весьма скудны. Из этих записок мне ясно, что Вы как-то сказали, что Вам нужно встретиться со мной лицом к лицу, чтобы узнать меня. Я разделяю Ваше стремление, но, в отличие от Вас, не могу составить Ваш образ или представление из этого общения. Поэтому то, кто Вы есть, мне совершенно не ясно, а я не могу верить неясному. Говорю это без всякой злобы. Однако моя миссия очень важна, а ее секретность стоит на первом месте, так что поэтому итог именно таков.
Знайте, что я желаю Вам всего самого наилучшего и умоляю Вас избегать всяческих процедур и манипуляций, за исключением протоколов, которые мы вместе с Вами модифицировали. Ваши жизнь и душа слишком драгоценны, чтобы их разрушило «Совершенство».
Искренне Ваша,
Байрон. В конверте оказалась еще и флэшка. Я забрала ее с собой в гостиницу, подключила к компьютеру, надела наушники и прослушала записанный на ней звуковой файл.
Ничего удивительного, что при первых же звуках у меня засосало под ложечкой, но я не дернулась, не шевельнулась и не побежала.
– От клинка протираются ножны, – твердил голос Байрон, ровный и тихий. – От страстей разрывается грудь. Верьте мне. Я – ваша единственная надежда. Вы придете ко мне.
Она несколько раз повторила последнюю фразу, потом все стихотворение, а я слушала совершенно бесстрастно и чувствовала себя нормально. Хей, Макарена.
Я отправилась в Дейли-Сити к пустому офису по короткой, вымощенной бетонной плиткой дорожке. «Гидропонные удобрения, Лтд.», Вода – наше будущее. Вывеска осталась, но офис совершенно опустел. Я проникла туда через черный ход, прошла мимо кабинета, где стояло кресло Байрон, где царили иголки, препараты и…
…прочее, что я забыла.
Ощутила ли я ужас?
Я проводила рукой по стенам и под подоконниками и не чувствовала его. Мне казалось, что надо бы ужаснуться, заставить себя ощутить тошноту или злобу от случившегося, но впустую. Я искала хоть что-то, какой-то след или намек, но не нашла ничего, кроме следов тщательной уборки и пятен от отбеливателя.
Я поискала «Гидропонные удобрения, Лтд.» в Сети, но компания исчезла так же быстро, как и родилась, никаких следов отчетности. Я стучалась в соседние дома и спрашивала, видел ли кто-нибудь переезд, грузовики или чьи-нибудь лица, но никто ничего не видел, кроме страдающей бессонницей пожилой дамы, которую в три часа ночи разбудил отъезжавший белый фургон. Она сперва подумала, что это воры, но нет, не бывает здесь воров, не тут, где все так славно и спокойно.
В конце концов, я снова возобновила наблюдение.
Две недели я просидела у дома Агустина Карраццы, профессора сомнительных наук из Массачусетского технологического института, к которому Байрон приезжала во время нескончаемо долгих недель экспериментов. Я следила, как он приходил, уходил, «вела» его на встречи и ужины и пряталась. Не от него, а от камер наблюдения и мобильных телефонов, пряталась от машин, ведь они никогда ничего не забывают.
Дисциплина, превыше всего – дисциплина.
Если он работал с Байрон, то никак этого не выказал, пока однажды в среду днем не отправился в безымянную лабораторию в промзоне рядом с автострадой двадцать четыре, где молодые дарования в просторных брюках бросились его встречать и жать руку, прежде чем провести внутрь, чтобы он восхитился их операциями, хорошо охраняемыми операциями за закрытыми дверьми. А когда в лаборатории погасли огни, я прокралась туда и обнаружила то самое кресло, те самые иголки, те самые препараты, все то же самое. Ту же самую электронную аппаратуру, меняющую мозг, что стояла в небольшом офисе Байрон в Дейли-Сити, грязные кофейные чашки и посуду в раковине, стакан с моющим средством, уже начавшим засыхать от давности, календарь с «Нью-Йорк джаентс», потому что все там болели за одну футбольную команду, и защищенный паролем компьютер, который не реагировал на элементарные приемчики вроде password1, 123456, Giants001, и т. д. А в хирургическом утилизаторе – иголки со свежезапекшейся кровью, ждавшие, чтобы их увезли прочь и уничтожили.
Еще через три дня наблюдения за этим домом я узнала имена и род занятий всех, кто работал в лаборатории. Пара студентов выпускного курса, двое исследователей, которым не мешало бы хорошенько подумать, во что они ввязались, и трое старшекурсников из Беркли, подписавшихся на это ради строчки в резюме. Я к ним ко всем подкатывалась, болтала с ними в столовой, терлась рукавами в библиотеке, и через несколько дней вполне могла дружески их приветствовать и по прозвищам спрашивать, как себя чувствуют их любимые кошечки, ящерки, паучки и рыбки.
Во главе группы стояла Мередит Ирвуд. Два года специализировавшаяся на психологии и попутно изучавшая английскую литературу, она стала подопытным кроликом в процедурном кресле, это ее кровь была на иголках в хирургическом утилизаторе. Волосы ей покрасили, уложили и спрыснули лаком – пять долларов за каждый щелчок ножниц. Ее идеальные зубки сверкали во рту, словно крохотные луны. Родом она была из Западной Виргинии, амбициозно мечтала стать психологом-консультантом знаменитостей в Лос-Анджелесе, ее резюме пестрело наградами за победы в конкурсах, ее живот представлял собой образец идеальной мускулатуры, она обеспечила себе место старшины группы поддержки, она кульбитами и сальто прокладывала себе путь к популярности и славе, но все было недостаточно, недостаточно, всегда недостаточно.
Я завязала разговор с ней на выходе из библиотеки, начав с простого захода: у тебя есть «Совершенство»?
Конечно, было, дома она набрала пятьсот сорок три тысячи баллов, никто у нее на родине так высоко не поднимался, и тут вдруг она на удивление неожиданно произнесла:
– Но я этой пакостью больше не пользуюсь.
Я приподняла брови, присела рядом с ней на парапет, притянула поближе к себе свою студенческую сумку, купленную три часа назад в магазине неподалеку и истертую о кирпичную стену, чтобы она выглядела более-менее поношенной, и спросила:
– Что значит – не пользуешься?
– «Совершенство» – это элитарный инструмент социального размежевания, – объяснила она с абсолютной уверенностью студента-гуманитария второго года обучения, призванного впоследствии править вселенной. – Бедняку почти невозможно набрать больше нескольких сотен тысяч баллов, а чтобы добраться до миллиона, нужно накопить и материальные воплощения, и материалистические ценности и устремления исключительно богатых и привилегированных. Знаешь, как стоящая за «Совершенством» компания решает, что есть «идеальный» и «совершенный»?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:20:01
Нет, я не знала, а как?..
– По Интернету. Они взяли «Гугл», «Амазон», «Бинг», «Йаху», «Твиттер», «Фейсбук», «Вейбо» – все алгоритмы, все данные, и перерыли их в поисках того, что же такое «идеальный» и «совершенный». Думали, что облачный разум это знает, потому что люди всегда лучше знают, все люди, данные и цифры с Сети, и знаешь, что им выдали?
Нет, а что?..
– Джорджа Клуни и Анджелину Джоли. Они получили кинозвезд и моделей. Богатеньких мальчиков и хорошеньких девочек. Получили моду и быстрые автомобили, отдых на Карибском море, голубые небеса, чистые воды, хлопчатобумажные носки и веганские диеты. Получили сказочки – фантазии – и социальную концепцию «совершенного», которое недостижимо, которое вдалбливается в нас телевидением, фильмами и журналами, чтобы заставить нас покупать, покупать, покупать, покупать еще больше, больше рекламы, покупать, покупать, покупать, покупать новые дома, машины, обувь, покупать совершенство. И они запрограммировали его в свой алгоритм как определение того, чем все мы должны быть. В том смысле, что здесь нет ничего нового, Голливуд этим занимается многие годы. «Совершенство» лишь подхватило общий тренд. «Совершенство» – это все, что о нем говорят маркетологи, и мы его покупали.
– И ты, значит, бросила все это?
– Конечно.
– Но… – Я едва сдержалась, чтобы у меня не вырвалось «ты же проходишь процедуры», полуприкрыла глаза и наклонила голову набок, чтобы еще больше расположить к себе.
– Но я красивая? – предположила она, прервав мое молчание.
Не совсем то, куда я метила, однако…
– Я выбрала красоту! – воскликнула она, подчеркивая каждое слово назидательным жестом пальчика. – Мир восхищается мною, а мне нравится, когда мной восхищаются. Я знаю, что это чушь, но это легко, это помогает мне попасть, куда я хочу, а я хочу быть на самом верху.
Я считала плитки на тротуаре, приподняв сумку с тянувшими меня вниз тяжелыми книгами, причем даже не моими – наверное, я их где-то украла.
– А ты слышала о процедурах? – пробормотала я.
Она резко подняла на меня глаза и тут же улыбнулась, пряча колкие иглы во взгляде.
– Конечно.
– Говорят, есть Клуб ста шести…
– Конечно же, я слышала.
– Болтают, что там тебя делают совершенным.
Она не ответила, и тем же вечером я «провела» ее до лаборатории, где смотрела в дырку в стене, которую просверлила тремя днями раньше, поставив в нее оптоволоконную камеру, как она села в кресло, не дернулась, когда ей сделали укол, и улыбалась, когда ей надели на глаза очки. Мужчина в синем пластиковом комбинезоне, которого я раньше никогда не видела, раздвинул волосы у нее на макушке и на всю длину ввел в череп десятисантиметровую иглу с чем-то вроде круглой антенны на конце. Пульс у нее не участился, дыхание осталось ровным, кислородный обмен – девяносто девять процентов, кровяное давление – сто двадцать два на восемьдесят один. В уши ей вставили наушники, на язык приладили металлический датчик, в нос вставили трубку. Они ждали. Жужжали механизмы, кто-то заварил кофе, они продолжали ждать.
Спустя тридцать шесть минут с нее по одному сняли все приборы, и ничего не изменилось, но когда она открыла глаза, человек в синем комбинезоне произнес:
– Легко радушное дитя привыкшее дышать, здоровьем, жизнию цветя, как может смерть понять? [9]
А она улыбнулась, явно не чувствуя боли, и ответила:
– Навстречу девочка мне шла: лет восемь было ей; ее головку облегла струя густых кудрей.
После процедуры ее довезли до дома, и от двери она помахала им рукой, а на следующий день получила семьдесят восемь баллов за работу по познавательной деятельности и культуре, что было до смешного высокой оценкой, сияя от счастья, пошла на английский и сидела там, пока лектор не произнес:
– Всё девочка твердила мне: «О нет, нас семь, нас семь!»
В этот момент Мередит повернулась, все так же безмятежно улыбаясь, и изо всех сил врезала углом своего дорогого серого ноутбука по голове сидящему рядом студенту.
Глава 73 «Скорая» – слева, полицейская машина – справа.
Мередит визжала долго, очень долго, пока ее оттаскивали от юноши, которого она пыталась убить. Она визжала, пока ей не вкололи успокоительное, и полулежала в наручниках на сиденье «Скорой», каталка которой была уже занята тем юношей, у кого сквозь раздробленные кости черепа розовым просвечивал мозг. Я стояла в толпе зевак – то молчащих, то плачущих, а больше всего пытающихся снять увиденное на телефон, пока разъяренная профессорша антропологии не рявкнула:
– Если где-то, хоть где-то увижу фотографию этого бедняги, то вышибу вас отсюда! Да так вышибу, что все вы пожалеете, что не родились теннисными мячиками!
Профессорша, с виду лет пятидесяти пяти, была миниатюрной, в очках, и умела придавать своим словам такую значимость, что они тотчас до всех доходили. Она обладала легкими оперной дивы и яростью питбуля, так что пред ее гневом толпа рассеялась, и я в том числе.
Ночью я вернулась в лабораторию, где Мередит проходила процедуры, и не нашла там ничего, кроме пустых комнат, пахнущих отбеливателем.
Я вернулась к дому Агустина Карраццы, и он тоже исчез, уехал второпях: свет выключен, дома никого.
Я заперлась в номере мотеля, обложила подушками двери и стены, а потом снова слушала голос Байрон, врубив его на полную мощь, когда та заявляла:
– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный…
Хей, Макарена!
На этот раз порыв на рвоту исходил целиком от меня, из того, что я лично испытала, а не из имплантата в моем мозгу.
Затем я запустила записи всех стихотворений Вордсворта и лорда Байрона, какие только нашла, улеглась на кровать и слушала их: никакой отрицательной реакции не последовало. Я не выпускала из виду часы, чтобы убедиться, что провалов во времени не было.
Мередит поместили в отдельную палату, приковав наручниками к койке. За дверью ее сторожил сонный дядька в синей фуражке с никотиновыми пятнами на пальцах. На стуле рядом с ним лежали смятые бумажные стаканчики из-под кофе и почти опорожненная упаковка кукурузных чипсов. Я украла сестринский бейджик у какой-то женщины в онкологии, хирургический халат из галереи над операционной и планшет с зажимом со спинки чьей-то койки. Я убрала волосы назад и улыбнулась сидевшему у двери полисмену, который не удосужился проверить мой бейджик, когда впускал меня в палату.
Мередит забылась тревожным сном женщины, которой вряд ли в будущем удастся как следует выспаться. Я присела на койку рядом с ней, осторожно ее разбудила, положив ладонь ей на руку, а когда она вздрогнула, тихо сказала с восточноамериканским произношением:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:20:20
– Все хорошо. Я хотела проверить, как вы себя чувствуете.
– Он умер? – спросила она. – Я его убила?
– Нет.
– Господи! О Господи Боже…
Мне показалось, что на ее лице отразилось облегчение, но слишком сильное возбуждение не дало ему продлиться долго.
– Мередит, – начала я, – врачу необходимо знать, получаете ли вы какое-нибудь лечение? Лечат ли вас от каких-либо заболеваний?
– Лечат? Нет.
– У вас на руке следы от уколов.
– Ах… да… конечно… Я сдавала кровь или что-то в этом роде.
– Для анализов там слишком много следов.
– Я… я ни от чего не лечусь.
Или она превосходно врет, или не может вспомнить.
– Вы помните промзону по дороге к Ореховой бухте? Людей в комбинезонах, кресло с откидной спинкой?
– Нет, не помню. Что, а разве… я что-то сделала? В смысле… я… кто-то…
Слова стихают. Она понятия не имеет.
Девушка не имеет ни малейшего понятия.
– Нет, – выдохнула я, откидывая спутанные волосы с ее покрытого пятнами лица. – Это были не вы – совсем не вы.
Я тихонько выхожу из палаты и не улыбаюсь полицейскому, когда направляюсь к выходу.
Глава 74 Вопрос, единственно важный для меня: где же Байрон?
И, наверное, еще один: зачем мне нужно это знать? Она сказала: «Вы придете ко мне», – и я ищу ее, это что, по принуждению? Она вставила что-то мне в мозги: иголки, антенны и…
…но нет. Сначала самое главное: я прохожу полное обследование, все за один день, быстро, чтобы врачи не успели забыть промежуточные результаты тестов. Ничего не вставлено, никаких чипов, проводов, вообще ничего, сегодня не надо начинать носить колпак из оловянной фольги.
Дисциплина: если не можешь доверять себе, доверяй другим. Не можешь доверять другим, доверяй научным методикам. Все остальное – измышления, сомнения, догмы, фантазии и страхи. Я не испугаюсь. Я не сойду с ума.
Я искала Байрон, но она исчезла.
Пропала из Америки, пропала из файлообменной сети, просто… пропала.
Я обыскала весь Клуб ста шести, лаборатории и лекционные залы, «прочесала» аэропорты и пограничные КПП, перелопатила весь Интернет, пытаясь нарыть хоть что-то и вычислить ее – ничего.
Она исчезла гораздо «чище», чем я могла себе представить, а ведь люди могли запомнить ее, но она все же пропала. Возможно, она оказалась права, возможно, это и есть некая свобода.
Ничего не найдя, я, повинуясь внезапному порыву, отправилась на междугороднем автобусе в Солт-Лейк-Сити. Автобус вовсе не походил на свой прототип из старых фильмов, он был с кондиционером, удобный, этакий вагон с туалетом в задней части.
– Всем привет! – воскликнул водитель в микрофон, когда мы двинулись на север. – Здесь есть вайфай для развлечений, журналы с приключениями, лампы над креслами для чтения и туалет для незабываемых ощущений!
Солт-Лейк-Сити: основанный мормонами и поддерживаемый лыжными курортами и индустриальными банками. Небольшой участок с прямыми линиями под заснеженными горными вершинами. Я ела прекрасный хот-дог, пока выбирала следующий пункт назначения, настолько прекрасный, что на минутку увлеклась своими мыслями, а официантка воскликнула:
– Дорогуша, вам нужно есть и набирать вес, иначе вы зиму не переживете!
Я плеснула еще кетчупа на хлеб, прибавила к чаевым два доллара и села на автобус, отправлявшийся в три часа ночи по федеральной трассе восемьдесят куда-то на восток, куда – там видно будет.
Глава 75 Географические названия вдоль трассы. Эванстон, Рок-Спрингс, Ларами, Шайенн, Форт-Коллинс. Места, где отцы-основатели ставили флаги, куда приходили с лопатами и динамитом строители железных дорог, где сражались и погибали древние племена, отжимаемые еще дальше на запад к горам и морям. Зачем я здесь? Зачем путешествую?
Путешествую откуда-то и куда-то. Похоже на то, что делают паломники. Путешествие сродни молитве.
Медленная смена ландшафтов и пейзажей, начинаются названия, связанные с другой историей. Лексингтон, Кирни, Гранд-Айленд, Линкольн, Омаха. Приходящее в упадок индустриальное сердце страны. Денвер. Форт-Морган. Стерлинг. Огаллала. Высохшие, пыльные дымоходы, запертые ворота, иди в ногу со временем или тебя раздавят. Страховые агенты, продавцы подержанных машин, телевизионные бригады, мудрецы и торговцы мыслями и тщеславием, все на восток, на восток. Остановка на десять минут в Де-Мойне, на тридцать минут – в Уолкотте, если нужно отлить, в туалете вонь, ну и что, кто-то потом уберет, мусор на шоссе, все завтра, ведь главное – это сегодня, что дальше?
Чикаго. Я сидела на берегу озера Мичиган с его ровной, словно натянутый шелк, гладью и размышляла: думали ли первые пришедшие сюда европейцы, что дальше простираются моря и океаны, а за ними лежит Япония.
Я ехала по эстакадной железной дороге и изумлялась, что поезд может ползти так медленно, почти вплотную прижимаясь к башням в деловом районе «Петля», и вытягивала шею, чтобы увидеть крохотный кусочек неба. Я ела пиццу в Ригли-парке и болела за «Чикаго кабс», хотя они явно проигрывали. Мне попался мужчина, обожавший танцевать румбу, и я подумала, а почему бы и нет, почему бы, черт подери, и нет, и протанцевала с ним до самой его квартиры, пропахшей острым перцем хабанеро и фасолью. А потом был просто секс, ничего больше, и он не спросил меня, увидимся ли мы снова, а меня больше ничего и не интересовало, и на следующее утро я села в автобус в сторону Саут-Бенда, Толидо, Кливленда и Нью-Йорка.
А в Нью-Йорке я смотрела на статую Свободы и плакала.
Семь дней не стиранная одежда, запах перца и секса на коже, я столько дней не бегала, ноги затекли от сидения в автобусе, глаза видели лишь проплывавший за окном мир, это не я, совсем не я, дисциплина исчезла, дыхание исчезло, счет исчез, знание, истина, воровка, все…
Ничего.
Откуда я? И куда движусь?
Из никуда в никуда.
Прошлое было лишь минувшим настоящим, будущее было грядущим настоящим, и оставалось только сейчас, а я стояла на берегу моря, снова приучая ноги к земле после дороги, и плакала.
Глава 76 На удивление странная вещь.
Какое-то смешное чувство.
Я купила французский паспорт у какого-то парня в Бронксе, настоящего профессионала с аккаунтом в файлообменной сети в моноалфавитном коде, который самоликвидировался, как только его владелец получил наличные. Он хорошо поработал вплоть до того, что поставил въездные визы с канадской границы, из Турции (две) и из Индии (одну). Я выразила восхищение его работой, на что он пожал широкими бугристыми плечами баскетболиста и ответил, что когда работает, его типа ничего не волнует, вот так.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:20:35
Я отправилась на Пятую авеню, чтобы украсть что-нибудь модное, но ничего не шло в голову, и в тот же вечер я пошла в казино рядом с пересечением Восьмой авеню и Тридцать шестой улицы, считала карты, немного проиграла, но выиграла гораздо больше, и в какой-то момент рядом со мной встал охранник и считал карты вместе со мной, но тут какая-то женщина уронила коктейль и начала орать на толкнувшего ее мужчину, что ненадолго отвлекло внимание охранника, а когда он вернулся, то уже забыл, что там делал.
Стоя в Международном аэропорту Кеннеди в ожидании вылета, я увидела женщину с красивым серебряным браслетом, украшенным янтарем, и пошла его воровать, но осадила себя, не став этого делать, села, а когда через пять минут она увидела меня, я улыбнулась, она улыбнулась в ответ, и день у нее явно удался.
Кассирша позвонила менеджеру, когда я платила за билет до Лондона наличными, но я показала ей бумаги из казино и объяснила, что мне повезло, однако в США у меня никогда не было банковского счета.
– Вы ведь знаете, что не сможете пронести всю эту сумму наличными через таможню? – спросил менеджер, а я ответила, что все в порядке, у меня есть друг в британском посольстве, который все за меня уладит. Потом я сидела в туалете, отсчитав 9900 долларов из своей пачки, и положила оставшиеся деньги (2681,55 долл.) в коричневый конверт, который бросила в ящик для пожертвований на «Биожизнь в Нью-Йорке – за зеленый город для наших детей». На таможне меня остановили и пересчитали всю мою наличность.
– Классно, – сказала дама, помогавшая мне заново укладывать сумку. – На десять долларов меньше, чем в бумагах.
– Мне повезло в казино, – ответила я со своим самым лучшим наигранным французским акцентом. – Собираюсь начать все заново, новую жизнь. Можно взять лишь то, что унесешь.
– Шикарно! – воскликнула она. – Мне всегда хотелось полностью порвать с прошлым, ну а кому этого не хочется?
Я летела эконом-классом и вполглаза посмотрела пару фильмов. Мужчина в сером костюме беспрестанно нервничал до самого Лондона, дергаясь на каждой воздушной яме. Иногда он поглядывал на меня и видел какого-то нового человека, но ему было все равно. Его страх сотрет все подробности путешествия, даже если бы я не была его спутницей на время долгого пути домой.
Дома.
В Лондоне.
Отели, мини-гостиницы, знакомые места, река, зимнее солнце, садящееся за колесом обозрения «Лондонский глаз», собачники в парке Хэмпстед-Хит, парящие в небе воздушные змеи, это дом?
На поезде я доехала до Манчестера. Прямые улицы с домами строгой промышленной архитектуры по сторонам. Невысокий собор, втиснутый между торговым центром и ревущим машинами проспектом. Музей футбола, переделанные под галереи склады, ратуша, обвитая паутиной трамвайных путей, каменные колонны, красный кирпич, редкие деревца, переход через канал по воротам шлюза, хватаясь за черные металлические поручни, ползком по полметра на ту сторону. Скрежет и лязг поездов, велосипедисты, готовые к броску через Пеннинские горы, это дом?
Я ела чипсы на Альберт-сквер под музыку ансамбля стальных барабанов, зашла в паб, чтобы спокойно пропустить пинту пива, бросила фунт в игровой автомат, проиграла, после чего на закате дня села в поезд с Пиккадилли до Дерби.
* * *
Дерби.
Это мой дом, самое дорогое, место, которое что-то значит? Больше, чем плитка и бетон, кирпич и асфальт?
Я заселилась в гостиницу у вокзала, «Экспресс-премьер-эксклюзив-чего-то»: номер размером с конуру, простыни словно приклеены к кровати, все слишком горячее, занавески слишком плотные, ночь слишком темная, трубы гудящие – и спала как убитая.
Иду по улицам, по которым моя нога не ступала уж сама не знаю сколько времени. Магазины, где я пропадала ребенком, – компакт– и DVD-диски, три за десятку, четыре за пятнадцать фунтов, торгуйся, если нравится то, что у них есть. Салон связи, аксессуары, чехлы с совами, гарнитуры, колечки на пальцы ног, салон татуажа, куда мы не решались зайти детьми, несмотря на всю похвальбу.
Это дом?
Я шла медленно, не спеша, снова туристка, позволяя ногам нести меня по долгому и медленному пути, мимо моей старой школы и голосов учителей: «Не очень-то ты тянешься к учебе, а?» Видели бы они меня сейчас. Библиотека, где я скрывалась те первые несколько недель, тхэквондо-клуба уже нет, теперь там хатха-йога, по пятницам секция для детей. Родительский дом. В гостиной горит свет, но там никого. Но погоди-ка, погоди-ка, посмотри – кто-то входит. Старик, состарившийся мужчина, решивший, что, черт подери, если уж он и впрямь стар, то глядите, все при нем: бакенбарды, кардиган, тапочки, вельветовые брюки. Отец всю жизнь ждал, как бы надеть вельветовые брюки, и теперь, когда он состарился, никто ему не указ, вот увидите. Он смотрит телевизор, какую-то медицинскую документалку, что-то про еду, хорошую еду, плохую еду, жирную еду, постную еду, еду для печени и пищу для ума.
Лицо у папы спокойное и невозмутимое. Я всматриваюсь в него, как зачарованная. Теперь трудно, почти невозможно представить его гоняющимися за жуликами. Неужели этот безобидный и чудаковатый старикан швырял людей на землю, заглядывал в глаза негодяям, знавшим грязные тайны, и вырывал из них правду пополам с ложью? Или же он всегда тут сидел, как в это мгновение, пил чай и смотрел телевизор, и если я снова вернусь в другое «теперь», останется ли он здесь, замерев навсегда?
Дверь в гостиную открывается, и заходит мама. Волосы у нее седые, коротко остриженные, и годы превратили ее лицо в нечто поразительное. Для описания каждой его части нужен атлас. Ее подбородок – множество подбородков, по-прежнему маленький и острый, но слой за слоем испещренный мышцами и морщинами. Ее щеки – очерченные кости и шелковистые реки кожи, ее брови подрагивают под огромными глубокомысленными морщинами на лбу. Ее рот окружен морщинками от улыбок, гримасок, горестей, переживаний и смеха. В ней нет ничего, что каким-то образом не отражало историй ее жизни.
Она что-то говорит отцу, и тот подвигается, она усаживается рядом с ним, он обнимает ее за плечи, не отрываясь от экрана, а она садится, подтянув к груди колени, ступни свисают с края дивана, в детской позе, за которую она всегда меня ругала, это же унизительно, вот лицемерка!
Она макает диетическое печенье в его кружку. Это всегда его раздражало, налей себе чаю, говорил он, но нет, она не пьет чай с молоком, какой в этом прок, как выражался Джордж Оруэлл, если хочешь налить в чашку молока с сахаром, так и налей их, зачем же чай переводить? Но молоко с сахаром не так вкусно, как когда они впитаются в печенье, и вот – она макает его в папину кружку. Спорить он перестал. Я смотрю на них, сидящих рядом, и они счастливы. По-прежнему любят друг друга. И все у них хорошо.
На какое-то мгновение меня одолевает искушение. Инструкторы огорошивали агентов «Штази» заявлениями вроде «Через пять минут я хочу видеть вас на балконе вон того дома пьющим чай с его владельцем». И они шли, обманным путем проникая в незнакомый дом, потом на балкон, чтобы обсудить… любое вранье, использованное ими, чтобы туда попасть.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:20:56
Я бы смогла это сделать. Моя мама – не наивная дурочка, но она всегда была законопослушной гражданкой, и если бы я явилась из службы водоснабжения или как инспектор-контролер, она бы меня впустила, конечно же, а я бы кивала и напевала себе под нос, разглядывая то, что могу заметить только я со своей великолепной подготовкой, а она бы предложила мне чашку чая и еще больше бы мне доверилась, потому что я женщина, наверное, чуточку похожая на ее малышку Грейси…
…ой, а сколько лет вашей дочурке, миссис Арден?
…теперь уже совсем взрослая. Ребенком ей было трудновато, но сейчас у нее все хорошо, очень хорошо, она – наша радость, наше маленькое чудо. Не хотела бы других детей, она всегда была такая красивая…
И, возможно, в ходе осмотра я бы поднялась наверх, чтобы поглядеть на изоляцию крыши («Я могла бы выбить вам еще изоляцию, и получше, как часть муниципальной программы по строительству энергосберегающего жилья…»), и оказалась бы в своей старой спальне, теперь гостевой комнате или кабинете, где мама сидит и рассчитывает налоги. Она, разумеется, папу близко к этому не подпустит, он не дружит с цифрами, вечно теряет квитанции, вот напасть-то, а я бы сказала:
У вас и вправду прекрасный дом, миссис Арден
Немного великоват для нас, когда Грейси уехала, но он хранит столько воспоминаний…
И если бы меня запоминали, то в этот момент мы бы нашли общий язык. Я бы сказала ей, что когда росла, у меня тоже была младшая сестра, которая болела, но которой теперь гораздо лучше. Любимый фильм у нее – «Звездные войны», а любимый цвет – синий, и она не знает, что такое врать, а мама бы ответила:
– Да вы словно о моей Грейси говорите!
и мы бы выпили еще по чашке чая… «Вы уверены, что я вас не задерживаю?»
а я бы сказала: нет-нет, это мой последний дом на сегодня, и если я вас не стесняю…
И мы бы с ней обменялись номерами телефонов, потому что, видите, у нас с ней столько общих интересов. Нас злит отсутствие доступного социального жилья, злит то, как много сносят хороших и дешевых домов, а вместо них строят плохие и дорогие, злит предубежденный и нетерпимый язык наших политиков, злит пресса и вообще все средства массовой информации. Но мы надеемся на будущее, на то, что молодежь вырастет более ответственной, чем мы, что будущему поколению будет житься лучше, чем нам, и она скажет:
– Хоуп – очень красивое имя. Роди я еще одну девочку, я бы назвала ее Хоуп.
А я бы ответила:
– Моя мама однажды пересекла пустыню.
И тут бы она произнесла, спокойно, не желая это подчеркивать, не желая проводить параллель – невероятную, удивительную и потрясающую:
– Мне тоже однажды выпало пройти долгий путь. Когда я только вышла, я очень боялась. В пустыне всегда слышно движение, деловитое молчание песка, оседающего у тебя под ногами. Когда ты одна, даже тишина полна чудовищ.
И она бы меня полюбила, и я ее тоже, и мы стали бы лучшими подругами, и она бы улыбалась, всякий раз открывая мне дверь, и обнимала бы меня, и познакомила бы с отцом, сказав: «Это Хоуп, она такая милая!» И мы бы вместе праздновали Рождество, и отправлялись бы гулять по холмам, и я бы помогала им по хозяйству, и поехала бы с ними отдыхать, и…
…если бы меня запоминали.
С учетом этого мне в голову приходят две мысли, просачиваясь вместе с тишиной, когда гляжу через улицу на родительский дом.
1. Если бы у меня было «Совершенство» и процедуры бы помогли, то меня бы запоминали.
2. Если бы я была совершенной, то никогда бы не стала маминой подругой.
Холодает и темнеет. Смотрю на них, смотрю.
Они…
…по-своему, неброско, об этом не слагают баллад и не поют песен, по-домашнему, по-обыденному, по-житейски
…счастливы.
Я ухожу.
Глава 77 Есть одно место на окраине Ноттингема: огромное старое здание с видом на реку Трент, на пойму, часто затопляемую зимой, с дубами, сбрасывающими свернутые, как будто из кожи вырезанные, некогда упругие листья, с резвящейся у дома собакой, с обитателями, иногда счастливыми, иногда грустными, иногда ищущими в этом бездушном доме хоть какого-то, пусть малого, но понимания, и живущими, живущими, несмотря ни на что.
Иду по тропинке ветреным днем, зонтик выворачивает наизнанку и рвет из рук сильный восточный ветер. Брюки промокли до колен и заляпаны грязью, где вы припарковали машину, спрашивает дежурная, не парковала, отвечаю, я на автобусе приехала, и это возмутительное заявление, но кто она такая, чтобы спорить?
Я называюсь своим настоящим именем, Хоуп Арден, лишь сейчас, лишь здесь, и шагаю по лестнице на второй этаж, в то время как женщина лет пятидесяти, подперев голову рукой с крепко сжатыми пальцами, спускается в ступенчатом подъемнике на другой стороне, и мы улыбаемся, пересекаясь посреди пути.
Здание старое, но коридоры в нем сделали по-медицински безликими, и я считаю двери, ступени, окна и трещины на стенах, пока не добираюсь до нужной палаты, стучу два раза и вхожу внутрь.
Грейси, моя младшая сестренка, сидящая в кресле у окна, поднимает взгляд, и ее лицо расплывается в широкой улыбке.
– Хоуп! – вскрикивает она.
Глава 78 Я ПОНИМАЮ, что я…
…меняюсь.
Причины, по которым я ворую:
• Выживание. За последние несколько месяцев я попыталась найти нормальную работу, но это тяжело – очень тяжело. Я меня есть анкета на веб-сайте с фотографией, где я улыбаюсь в объектив. Я уберу ваш дом, подровняю живую изгородь в саду, донесу до дома покупки, помою машину, выгуляю собаку, отправлю посылку, починю велосипед. Иногда люди откликаются, иногда нет, и иногда я ворую, чтобы не голодать и обеспечить себе крышу над головой, и не стану раскаиваться за подобную жизнь. Не стану.
• Информация. Byron14, где ты? Украду полицейскую базу данных, украду аккаунт человека со связями, украду знания, украду записи с камер наблюдения, украду сервер, украду сеть, украду что угодно, лишь бы ее найти. Byron14 – что ты сейчас делаешь?
• Справедливость. Я живу по своим законам. Я – бог с чистым взором, потому что меня никто не видит. Я свободна от предрассудков. Я – преступница и лицемерка. Я – паломница, ведущая свой джихад. Я непристойна. Я нечестива. Я праведна.
В тот день, когда я украла шестьдесят пять тысяч фунтов у адвоката из Донкастера, специализировавшегося на вытаскивании контрабандистов, перевозящих нелегальных мигрантов, я почувствовала… гордость. Не экстатический прилив радости после удачно провернутого дела, не злорадное ликование, как в Дубае, не адреналиновую волну от ощущения лежащих в руке бриллиантов. Гордость… за себя. За ту, кем я становилась. Не просто за воровку. А за воровку, которая была еще и мной.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:21:16
Я украла у него деньги и отмыла их через пятнадцать различных счетов, распыляя и вновь их собирая, рассеивая деньги через Интернет, прежде чем, наконец, не распределила их по сотне разных банкоматов на северо-востоке, отправляя единовременные платежи по двести – восемьсот фунтов на дом, где жила Грейси, благотворительные пожертвования с обещаниями выслать еще.
Директор дома, бедная и нервная дама, сначала пришла в восторг, затем перепугалась, а после разъярилась по поводу этих внезапных пожертвований. Они представляли собой ужаснейшую из проблем для устроившихся на тепленьком местечке – перемены. С поступлением денег стало возможным что-то изменить, закупать продукты получше и подумать об установке новых регуляторов отопления в палаты, или починить протекавшую крышу в южном крыле здания, или, возможно, накопить денег на покупку фургона, чтобы каждый раз не нанимать его для выездов, или взять на работу еще одну ночную сестру для больных, которым требуется круглосуточный уход, или… или…
– Мы не можем их потратить! Они могут прекратить поступать! – воскликнула она после того, как за четыре месяца дробных пожертвований пришло почти шесть тысяч фунтов. Неделю спустя я пожертвовала тысячу фунтов, чтобы подтвердить свою обязательность, и директор в отчаяннии завизжала, руки у нее тряслись, как ловушки для мух под напором урагана:
– Кто это все со мной делает?!
А еще неделю спустя единогласным голосованием на совете управляющих эту проблему изъяли из ее компетенции, и тотчас же началась работа по установке новых поручней в коридорах, ванных и туалетах для больных с проблемами самостоятельного передвижения или пользования туалетом без посторонней помощи.
Когда моей сестре выделили новую каталку, легче, чем прежнюю, с сиденьем поуже и с фиксируемой подставкой для ног, я катала ее по саду с криками:
– Ты рвешь мне нервы и жжешь мне мозг! Господи Боже, о метеор!
Через некоторое время Государственная служба здравоохранения заявила, что очень несправедливо дому иметь столь щедрого частого жертвователя, не делясь добром с другими, и я поняла их намек, продолжив делать скромные пожертвования на стороне, даже если деньги уходили на другие проекты фонда, а когда финансы у меня иссякли, начала искать кого-то еще, кто казался бы достойной
достойной, какое странное новое значение слова «достойный»
целью для приложения моего гнусного мастерства.
И тут, спустя одиннадцать месяцев после того, как я потеряла ее в Калифорнии, Байрон вернулась.
Глава 79 Возможно, это сущая чепуха.
Статейка в триста слов, вброшенная как тривиальная, куда менее важная, чем какая знаменитость что кому сделала, или жену какого премьер-министра обругали на каком приеме, или вызывают ли мигранты давку в автобусах в Тайнсайде.
Но она привлекла мое внимание, и когда я присмотрелась поближе, там оказалась Байрон.
Репортаж с презентации книги в Ниме, с шикарного мероприятия, где знаменитости и невоспетая богатая элита собрались, чтобы выслушать их духовного гуру, Мари Лефевр, духовную целительницу и мистика, представлявшую свою последнюю работу: «Душа любви, дух истины». Книгу, демонстрирующую, что путь к огромным успехам в бизнесе и любви идет через познание своих прошлых жизней.
Я посмотрела на фотографию Лефевр, и она оказалась красивой, поразительной, идеальной. Идеальный мужчина рядом с ней, идеальная улыбка, идеальная жизнь. Я поглядела на фотографии собравшихся на презентации, и они тоже оказались красивыми, богатыми и полными возвышенных мыслей о времени, пространстве и своем месте там, и позавидовала им. Но когда я увидела фото после происшествия, то показалось, что красавцы тоже истекают кровью, и даже красивым нужно наложить семнадцать швов на лицо и шею, прежде чем врачи выпишут их домой.
Нападавшую звали Луиза Дюнда. Исключительно красивая, исключительно милая гостья на презентации, которая, выслушав, как Мари Лефевр продекламировала одно из своих любимых стихотворений, внезапно, неожиданно и беспричинно набросилась на собравшихся гостей.
Нет – не просто набросилась, шептали социальные сети после торопливого осуждения. Девушка сошла с ума.
Из заявления, сделанного легко контуженной Мари Лефевр вскоре после инцидента:
«Мы глубоко сожалеем о действиях одной из приглашенных на сегодняшнюю презентацию. Иногда люди, не отдающие себе отчета, совершают из ряда вон выходящие и жестокие поступки. Дорога к истине может оказаться пугающей, и нам весьма печально слышать, как много наших преданных читателей пострадало во время инцидента. Мы, разумеется, окажем всестороннюю поддержку следствию и желаем любви, мира и вечного света всем пострадавшим при этом трагическом происшествии».
Листая фотографии с того вечера, полного крови и хаоса, случайные кадры, на которых люди бегут, спасая свои жизни, где у мужчины хлещет кровь после того, как безумная девица сумела прокусить ему вены на запястье, я увидела ужас, смятение, хаос и
Байрон.
На самом-самом заднем плане – Байрон, лицо повернуто вполоборота, движется вместе с толпой к выходу
вот она
Байрон.
С книгой Мари Лефевр под мышкой, голова опущена, жемчужное ожерелье на шее, всего несколько пикселей на царящем на экране хаосе, но это была она, это была
Байрон.
Вопрос уцелевшим после происшествия.
Что происходило до того, как Луиза Дюнда сошла с ума?
Единогласный ответ: Мари Лефевр читала стихотворение.
Вопрос: какое стихотворение?
Ответ не такой единогласный вследствие незнания поэзии. В итоге достаточное количество людей смогли вычленить ответ из поглотившего все и вся хаоса, и звучал он так:
Гуляет среди ночи красоты Безоблачное звездное созданье. Все лучшее из дня и темноты Дано очам ей в обладанье. Она вбирает все утра цветы, Которым в свете дня не суждено сиянье [10]. «Гуляет среди ночи красоты…», лорд Байрон, 1813 год.
Я разыскала страничку Луизы Дюнда в «Фейсбуке» и тщательно просмотрела ее содержимое – фото на яхте, в клубе с друзьями, обнимающей свою собаку, примеряющей новые туфли, широко улыбающейся в объектив под табло вылетов в аэропорту Хитроу в лихо заломленной соломенной шляпке с украшениями из пробки. Прямо каталог жизни на полную катушку, кишащий сокращениями: ОМГ, ЛОЛ, ХЗ!
И, конечно же, вот, вот оно – три месяца назад: пост, который я искала.
ОМГ, так волнуюсь, сегодня начинаю процедуры!!!
Начиная с этого поста, сокращения стали исчезать, как и ее дурашливые фотки. Она все больше и больше становилась той, какой ее хотели сделать процедуры – красивой, уверенной, недоступной, неприкасаемой, совершенной.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:21:41
«Сегодня вечером иду на эксклюзивную презентацию к Мари Лефевр, – писала она в день нападения. – Жду не дождусь услышать ее речь – такую вдохновенную, такую правдивую и откровенную».
В тот вечер я пришла в палату к сестре. Вы ведь здесь новенькая, так? – спросила дежурная, когда я расписывалась в журнале посетителей. Я поцеловала Грейси в лоб и сказала, что мне надо уехать, но я скоро вернусь, а она охнула и ответила:
– Ты должна держать слово.
– Обещаю, – пробормотала я. – Вернусь, как только смогу.
В поезде до Манчестера я сидела в полном молчании.
Глава 80 Самолетом из Манчестера до Парижа, поездом из Парижа до Нима.
Поезд-экспресс, изящно-стремительный и серый, зима во Франции, безмолвно падающий за окном снег, долины на севере, равнины на юге у подножия Альп, далекие горы на фоне сгущающейся тьмы.
Я съела горячий бутерброд с сыром и ветчиной, жутко дорогой, и принялась восстанавливать свой запущенный французский, читая «Монд» и слушая в наушниках радио. Времени на подготовку у меня не было, так что я украла пару бумажников на Лионском вокзале, забрав наличные деньги и выбросив все остальное, украла мобильный телефон и купила новую сим-карту в табачном киоске на вокзале в Ниме.
Это не подло.
Я женщина с идеей бороться праведно, вести огромную борьбу, борьбу за права рабочих, за расовое и гендерное равноправие, пройти сквозь битвы, марши и
это не подло.
Я ворую, чтобы жить, а живу ради идеи.
Я – благородная воровка.
Впечатления от Нима:
Неяркий, но милый город, маленький Париж на юге без бремени огромного мегаполиса. Средневековые красоты рядом с древнеримскими. Фантастические магазинчики, торгующие шоколадом, с не менее фантастическими ценами. Запах парфюмерии, шипение жарящегося на гриле мяса, детишки, требующие новомодные игрушки, новенькие дивные пушистые штучки, а варежки у них пришиты к длинным резинкам, продетым в рукава, ведь скоро холодная зима.
Университетская больница, угрюмая каменная громадина, город в городе, склонись перед французской системой здравоохранения, всяк сюда входящий, памятник брутальности 1960-х годов, когда сюда заходишь, лучше уж совсем разболеться.
Именно сюда должны были привезти уцелевших после нападения на презентации книги Лефевр. Я убираю волосы назад, запахиваю поплотнее пальто и направляюсь в здание.
Палату Луизы Дюнда найти легко: она единственная с полицейским постом у двери. Я краду медицинскую экипировку и бейджик – в таких больших больницах всегда найдется что-нибудь подходящее, – улыбаюсь полицейскому, он спрашивает, что я делаю, я отвечаю: «Проверяю электролиты», – он слышит что-то медицинское и взмахом руки пропускает меня.
Луиза Дюнда лежит и спит, как Мередит, прикованная наручниками к койке. Пульс у нее семьдесят два, давление сто восемнадцать на семьдесят девять, она ухоженная и здоровая, чего можно ожидать от любой женщины, у которой есть «Совершенство», которая может позволить себе персонального тренера и доставку на дом алгоритмически подобранного набора вегетарианских продуктов. Девушка лет двадцати четырех или двадцати пяти, которая просто спятила при чтении стихотворения и напала на семерых гостей, прежде чем ее обуздали, а Байрон на все это смотрела.
Теперь Байрон, конечно же, и след простыл, но этого следовало ожидать. К сожалению, никаких следов телефона Дюнда или ее личных вещей, пусть и забрызганных кровью. Их забрала полиция. Я осторожно пытаюсь разбудить девушку, но она прямо-таки в отключке. Интересно, может, какие-то препараты помогут, но прежде чем мне удается отправиться на их поиски, открывается дверь, и в палату входят мужчина и женщина, ее я не знаю, а он…
…очень даже мне знаком.
– Добрый вечер, мэм. – Его французский, разумеется, безупречен и ровен, как у диктора новостей. – Как самочувствие мадам Дюнда?
Мимолетное мгновение замешательства, но это нормально, в порядке вещей, он посторонний в охраняемой палате, однако любопытно, что полицейский исчез со своего стульчика у входа. Я улучаю момент, чтобы быстро сосчитать от пяти до одного, и отвечаю:
– Под транквилизаторами, но показатели у нее хорошие. Вы?..
– Меня зовут мистер Бланк, – ответил он, протягивая мне руку, которую я, конечно же, пожала, почему бы нет, я медсестра, а он вежливый незнакомец, справляющийся о здоровье больной, конечно, я ее пожала, хотя с гигиенической точки зрения это непозволительно.
– Вы не родственник?
– Нет, мы из страховой компании.
Названия компании он не произносит и документов никаких не предъявляет. Женщина уже огибает койку, разглядывая лицо девушки, ее ногти, руки, пальцы. Я киваю и улыбаюсь, быстро пробираясь к выходу, потом задерживаюсь у двери. А почему нет? Останавливаюсь, поворачиваюсь, улыбаюсь мистеру Бланку и спрашиваю:
– Это «Совершенство»?
Женщина быстро поднимает на меня взгляд, и это куда более выразительный ответ, нежели неторопливая улыбка мистера Бланка, легкий поворот головы, едва слышное шарканье ног, чтобы потихоньку переместить все тело, дабы хорошенько меня рассмотреть.
– Почему вы так говорите, мадемуазель?..
– Жуда. Мадемуазель Жуда.
– Так что там с «Совершенством», мадемуазель Жуда?
– Вы на него работаете? Я знаю, что мадам Дюнда им пользовалась, – сказала я, пожав плечами и чуть наклонив набок голову, так, ничего особенного. – Я знаю, что она получала процедуры.
– А откуда вы это знаете?
– Она так говорила, прежде чем ей вкололи успокоительное.
– Да? Так и говорила?
Женщина, замершая, словно болотная птица, неуверенная, кружит ли сверху смерть или плывет ли снизу пища. Поесть и погибнуть, подставив врагу спину, или стоять смирно и голодать?
Мужчина, назвавшийся мистером Бланком, раньше проходил под несколькими другими именами: mugur-ski71, Матисс, Гоген, прихвостень Рэйфа Перейры-Конроя, бывший шпион, некогда любовник Byron14, конечно, ему вполне логично здесь оказаться. Он станет искать еще и Байрон.
Он смотрит на меня, а я на него. Я не возражаю против того, чтобы произвести впечатление.
Помнит ли он меня?
Нет, но, как и Байрон, он, возможно, хранит глубоко в памяти некие слова, мантры, повторяющиеся действия и смутные образы, говорящие: это женщина, которую ты не можешь запомнить, вот ее отличительные черты…
Будь мы в больнице в Исландии или в российской глубинке, он бы совершенно точно начал задавать вопросы, интересуясь, как это женщина с моей внешностью тут оказалась. Но мы в Ниме, а у французов столь же длинная и грязная история колониализма, как и у англичан, и юг страны полон переселенцев, приплывших из Алжира в 1960-х годах, и прибывших с западного побережья Африки, женщин с цветом кожи и волос, как у меня, которые являются француженками до мозга костей.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:21:56
///
///
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:21:59
И вот он смотрит на меня, а я на него, и, наконец, он улыбается и спрашивает:
– Ей уже делали МРТ?
– Насколько мне известно, нет.
– А психиатр…
– Уже вызван для осмотра и консультации.
– Я бы предпочел, чтобы ее осмотрел мой психиатр. – Он подает мне визитную карточку: мистер Бланк, названия компании нет, только номер телефона.
– У вас бумаги с собой? – намекаю я. – Страховой полис, лицензия. Вам нужно отнести их в регистратуру.
Понятия не имею, реальны ли эти клочки бумаги, но и он тоже понятия не имеет.
– Разумеется, – отвечает он. – Больница уведомлена о моем приезде. По просьбе семьи мадам Дюнда перевозят в другое медицинское учреждение.
– Меня не информировали.
– Вам предоставят готовые бумаги.
– Но она еще в…
– Все в бумагах, – повторил он с все той же приклеенной улыбкой. – «Скорая» вот-вот приедет за ней.
Я ответила ему такой же улыбкой. Это Гоген, слуга «Совершенства», он станет улыбаться до самого конца света. Я покрутила в пальцах его визитку и отправилась на поиски мотоцикла, который можно украсть.
Современные технологии и усложнили, и облегчили угон машин. Усложнили потому, что для взлома электронных замков и цифровых кодов зачастую требуется куда больший технологический уровень. А облегчили потому, что после взлома цифровых кодов и электронных замков все идет как по маслу: нажал кнопку, щелкнул выключателем – и здравствуйте: двери открываются, двигатели запускаются. Нет ничего, выдуманного человеческой изобретательностью, чего бы человеческая же изобретательность не могла бы украсть.
Однако на юге Франции итальянская мода на маленькие рычащие мотоциклы, практически самокаты с моторами, была по-прежнему в ходу. Три минуты возни с отверткой – и дело сделано. Я уже ждала на улице рядом с угнанным мотоциклом, когда прибыла «Скорая» из частной клиники, чтобы увезти оттуда Луизу Дюнда.
Они ее не разбудили, а вывезли прямо на каталке, по пандусу и в машину. Гоген и женщина шли в нескольких шагах позади. Женщина подписала бумаги стоявшему рядом врачу, Гоген осмотрел улицу, увидел меня, отвел взгляд, забыл. Он не чета Байрон. Никого из семьи Луизы я не разглядела.
Еду за «Скорой» по ночным улицам Нима. Шлема у меня не было. Ледяной ветер забирался под пальто, пальцы ног окоченели. Водить мотоцикл я научилась на десятичасовых интенсивных курсах (а разве есть другие?) во Флориде, но было это давно, и каждая кочка отдавалась резкой болью в копчике. Копчик: соединен с крестцовым нервом. Коленная чашечка: срединный подошвенный нерв, латеральный подошвенный нерв. Удар по коленке в нужном месте стимулирует подошвенный нерв, вызывая всем известный коленный рефлекс. Локоть: локтевой нерв, возможно, упоминаемый как локтевой отросток из-за его связи с локтевой костью, возможно, из-за ощущений при ударе по нему.
Знания струились у меня в голове, и я обнаружила, что это просто… знания.
Никаких слов, чтобы успокоиться, никаких мыслей, чтобы сосредоточиться, никаких знаний-как-свобода, знаний-как-гордость, знаний-как-место-пребывания-души, просто…
Мысль.
Где мы?
Прямые французские дороги, построенные поверх их римских предшественников. Взмывающие вверх и переплетающиеся кронами деревья, поломанные ветви, обозначающие высоту и ширину самого большого проехавшего грузовика, туннель из листьев, застящий лунный свет, свечение большой автострады где-то вдали. «Скорая» внезапно резко тормозит, я проезжаю мимо, слишком близко, чтобы остановиться без скандала. Через сто метров останавливаюсь, выключаю фару, жду, оглядываюсь, чтобы узнать, почему «Скорая» тормознула. Это все из-за совы на дороге, на удивление тупой птицы, усевшейся у них на пути, мигающей глазами и недоумевающей, почему эта машина не уберется у нее с глаз. Открывается пассажирская дверь, и оттуда выходит Гоген. Он подходит к сидящей на асфальте птице, опускается на корточки в полуметре от нее, медленно, очень медленно протягивает руку. Фары «Скорой» высвечивают его лицо, лучащееся добротой, но птица улетает, прежде чем он успевает до нее дотронуться. Он еще мгновение сидит на корточках, потом возвращается к машине, которая снова трогается в путь.
Я не скрываюсь, они проезжают мимо меня, и я знаю, что меня заметили, считаю до двадцати, чтобы они успели все забыть, потом включаю фару и следую за ними.
Глава 81 Здание, некогда служившее школой, в местечке, некогда бывшем деревней. Небольшая речушка течет с гор Центрального массива, замедляя воды и расширяясь по мере приближения к морю. Переброшенный через нее в точке разлива мост, на котором стояли фонари из кованого железа с висячими кузовками, украшенные белыми и лиловыми цветами, и в каждой такой корзиночке скрывался динамик, даже в час ночи игравший детские народные песенки, перемежавшиеся бодрыми обращениями мэра.
Ставни на окнах магазина закрыты, гостиница, выходящая окнами на реку, обезлюдела до начала сезона отпусков, граффити на стене банка гласили: «Мы умерли». На вершине холма стоял почти наглухо заколоченный готический особняк в викторианском стиле, с островерхими башенками и покосившимися флюгерами – мечта вампира. Высокие стены окружали разросшиеся и запущенные сады, черную шиферную плитку и красный узорный кирпич. На воротах висела табличка «продается», полустершаяся от времени и дождей. Гоген не удосужился снять ее, возможно, полагая, что никто сюда не приедет – что никто сюда вообще не приезжал, – но при приближении «Скорой» мужчина в серой шляпе открыл ворота, закрыл их за машиной и снова запер на висячий замок.
За закрытыми картонными листами окнами виднелись огоньки. Я несколько раз осмотрела здание по периметру, один раз на мотоцикле, дважды пешком, выискивая камеры и признаки жизни, но огни горели только в восточном крыле, а территорию никто не обходил.
Я перелезла через стену по старой, давно облетевшей смоковнице, обнимая серую кору, пока не опустилась в мягкий густой перегной на другой стороне. Неприятно, когда приходится работать без надлежащей подготовки и инструментов, но и увлекательно. Дыхание рвется из груди, сердце колотится, я считала шаги, считала пульс на шейных сосудах, прижавшись к стене, меня наполняли холод и тьма, и я снова контролировала свое тело.
Признаки жизни в особняке, наблюдаемые в течение полутора часов из темноты сада.
• Мужчина в белой тунике с плотно пригнанной вставкой на груди, как у шеф-повара или фармацевта, недолго сидит на улице, курит сигарету и глядит на небо с несущимися по нему облаками.
• Женщина в сером костюме и розовых кроссовках выходит из особняка, чтобы поговорить по мобильному телефону. Она кого-то успокаивает, утешает, обещает скоро вернуться домой, да, дорогая, знаю, знаю, да. Разговаривает она по-английски, а не по-французски, с эссекским говором, и взгляд у нее острый даже в полумраке.
• Два голоса недолго беседуют на повышенных тонах за закрытым листом картона окном, пререкаются по-французски, нет, неприемлемо, нет, анализы, по твоим словам, неприемлемо, неприемлемо! Третий голос осаживает их, тише, не сейчас и не здесь…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:22:21
• Уезжает «Скорая», доставившая сюда Луизу Дюнда.
• Женщина в синем одна, и она вздрагивает. Не от холода, не от усталости, от нее исходят какие-то скрытые вибрации. Она поднимает голову, чтобы взглянуть на предрассветные звезды, затем достает телефон, включает его, ее лицо сереет в исходящем от дисплея свете, и она набирает номер в одно касание.
– Привет, – шепчет она по-французски. – Я знаю, что поздно, извини. Я просто хотела… да. Нет, все нормально, все… да. Нет, я знаю. Знаю, что да. Я тоже тебя люблю. Мне просто… захотелось услышать твой голос. Да. Нет, возвращайся к… люблю тебя. Я люблю тебя. Скоро увидимся.
Закончив разговор, она сбрасывает вызов и еще немного сидит, продолжая вздрагивать.
Визг, внезапный и яростный, громкий настолько, чтобы вороны взвились вверх из гнезд, пронзительный настолько, чтобы заглушить нескончаемо льющуюся из городка веселенькую народную музыку. Он из второразрядного фильма ужасов 1950-х годов с его наигранностью, но он реален, полон слюны и крови, рвущихся сквозь кожу жил, выпученных глаз, выгнутых языков. Это визг кого-то, кто, наверное, хочет умереть или убить, или все сразу. Он не прекращается, не унимается, она продолжает визжать, едва умолкая, чтобы набрать воздуху, кто бы мог подумать, что в легких человека заключена такая мощь? (Визг младенца может достигать ста двадцати двух децибел. Сто двадцать децибел – человеческий болевой порог, сто тридцать децибел – звук стреляющего пулемета, сто пятьдесят децибел – рев реактивного самолета, запомните!)
Визг стихает. Слышатся негромкие удивленные голоса. Теперь я уже у стены особняка, ища дырочку в деревянном листе, чтобы заглянуть внутрь.
Справа от меня открывается дверь, из нее быстро кто-то выходит. Мужчина уже говорит в мобильник по-испански: нет, не так – нет, еще – ну да, конечно, конечно, он может, но – уфф!
Его слова тонут в зверином реве, он поднимает руки, выключает мобильник, в какое-то мгновение ему хочется швырнуть его об стену и разнести в клочья просто ради радости разрушения, но нет, это дорогой аппарат, стоит триста двадцать фунтов, если покупать новый (как он, конечно же, и сделал), так что на секунду скупость осаживает свирепого быка, и он резко бросается в дом, оставив открытой дверь, из которой выходят женщина и Гоген.
У обоих в руках пластиковые стаканчики с кофе, хотя они его не пьют. От горячей жидкости поднимается пар, и они просто стоят, глядя куда-то в пространство, прежде чем он, наконец, не произносит:
– Мне нужно что-то ему сказать.
На женщине плотные черные колготки, серая юбка до колен, волосы собраны в пучок на затылке, никаких колец на пальцах или украшений на шее, она кивает куда-то, глядя перед собой, и я тоже ее узнаю, узнаю ее имя, ее улыбку, как вместе ели лапшу в Токио, это вы?
Это вы, Филипа Перейра-Конрой? Это вы?
– Пока мы не выясним, насколько…
Она прерывает его кивком, глядя куда-то перед собой.
– Я позвоню, – произносит он, но уходить не торопится, замешкался, не хочет оставлять ее одну.
– Идите, – отвечает она, видя его сомнения. – Идите.
Гоген уходит, остается одна Филипа.
Я какое-то время наблюдаю за ней, и в этот момент остаемся только мы одни. Мысль без слов, молчание без смысла, мы стоим, а звезды движутся, и это мгновение длится вечность – она и я, и мне от этого хорошо.
Затем она внезапно поворачивается, замечает меня и вздрагивает, выплеснув кофе на руку, ахает от боли и делает шаг назад. На ее лице удивление сменяется страхом, а потом любопытством. Я шагаю вперед, выставив перед собой пустые руки, и говорю:
– Филипа?
Какое-то мгновение, пока кофе капает у нее с руки, она пристально смотрит мне в лицо и пытается распознать меня. Она разглядывает мои глаза, губы, шею, плечи, пальто, руки, запястья – и замечает серебристый блеск, ленту Мёбиуса, стелющуюся в замкнутой геометрической форме, и узнает как сам браслет, так и смысл, заложенный в него задолго до того, как явилась я, чтобы стереть ее воспоминания.
Осмысление.
Озарение, она все-таки гениальна, уж в этом Филипе не откажешь.
– Это вы? – шепчет она. – Это вы?
– Вы меня не помните, мы встречались в…
– Вы та, кого забывают, вы…
Она умолкла на полуслове, обернулась через плечо, вдруг вспомнив о времени и о месте. Потом подошла ко мне, схватила за рукав, оттащила от двери, от света.
– Это вы? – снова выдохнула она с донельзя удивленным лицом. – Вы здесь из-за меня?
Не та реакция, которую я ожидала. Что-то в ней сегодня такое, что всегда было ей присуще, прямолинейная необузданность, быстрая речь и зоркий взгляд, но теперь все это больше и выпуклее, балансирующее на тонкой грани между гениальностью и чем-то совсем иным.
– Филипа, – прошептала я. – Я украла «Совершенство».
– Я знаю! Знаю, что это вы! Рэйф был просто вне себя. Он не верит в то, что вы существуете, но я видела записи, я знаю все – зачем вы его похитили? Я что, часть вашего плана, я вам что-то сказала?
Злобы в ее голосе не было, сплошное любопытство, свойственное женщине, пытающейся разгадать нечто, с чем она эмоционально не связана.
– Я похитила его… из-за денег, – соврала я. – Нет, вы не часть моего плана. Мне очень понравилось общаться с вами.
– Правда? По-моему, мне это тоже понравилось, я казалась очень счастливой на записях, которые мне показывали. Я вспоминала тот вечер с теплотой и полагала, что эмоциональные воспоминания и не сотрутся, пусть даже и нарушится зрительная связь, а значит, вы поэтому неплохая.
Ни злости, ни страха, черт подери, что с ней такое? Я покрепче схватила ее за плечи и посмотрела ей в глаза.
– Филипа, – прошипела я, – вы говорили мне, что «Совершенство» – это конец света.
– Правда? Я что, напилась? Рэйф не позволяет мне пить, но иногда…
– Вы не напились.
– Нет, похоже, что нет. Разумеется, конец. Конец света. А вы все только усугубили. Хотя, если поразмыслить, по-моему, это, наверное, необходимый шаг, верный план, хорошая реакция на ситуацию…
– Что случилось? Что происходит с Луизой Дюнда?
Она по-птичьи склонила голову чуть набок.
– А вы не знаете?
– Нет, не знаю. В Америке я видела одну женщину, Мередит Ирвуд…
Она еле заметно нахмурила брови, чуть закусила нижнюю губу.
– Я ее не знаю.
– Она спятила, процедуры…
– Вы знаете, что это моя вина? – весело прервала она меня. – Хотя наука – это лишь то, что люди видят на поверхности, расщепить атом и получить бомбу, спасти планету, убить планету, спасти людей, убить людей, фундаментально это одно и то же, пока человеческая мысль не превратит ее во что-то еще…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:22:40
Она забормотала совсем невнятно, ее взгляд ускользал куда-то вне поля моего зрения, я крепко держала ее, стараясь не выпускать.
– Филипа, – прошептала я. – Я могу помочь. Что, черт подери, здесь происходит?
– Хотите посмотреть? А люди внутри вас забудут? Забудут, что я была с вами? – Легкое хихиканье. – Рэйф будет просто вне себя!
– Там есть камеры видеонаблюдения?
– Нет.
– Тогда да, все всё забудут.
– Хорошо. Хорошо, хорошо!
Она схватила меня за руку, коснувшись пальцами браслета, который подарила мне много месяцев назад, и потащила меня к двери.
Стены, перекрашенные в горохово-зеленый цвет. Скрипучие полы, покрытые крапчатым линолеумом. Высокие потолки, люстра из латуни, висящая чуть косо в большом зале. Пальто, брошенные на комод у входа, крючков или вешалок нет. Персонал: по большей части молодежь, несколько руководителей средних лет, изумленно таращившихся на Филипу, тащившую меня по коридору.
– Это моя подруга! – рявкнула она на какого-то мужчину, оказавшегося у нас на пути. – Она эксперт.
Поворот, у двери стоит каталка. Когда-то здесь стоял шум болтовни французских богачей или царила тишина, в которой усыхали состоятельные жены, пока их мужья ускользали в места и постели потеплее. Возможно, во время Второй мировой войны тут квартировали немецкие солдаты, велев семейству или смириться, или убираться прочь. Или нет, наверное, нет, так далеко на юг немцы не проникли. Вероятно, здесь находился очаг скрытого сопротивления, где по воскресеньям собравшиеся мужчины и женщины приглушенными голосами говорили об отцовских ружьях, по-прежнему спрятанных под половицами.
Как тут все превратили в медицинский центр, переделали под покровом ночи, я не знаю, но факт оставался фактом. Большой зал, в котором прежде, наверное, танцевали, теперь преобразился: шесть коек вдоль стены, пять из них заняты. Их обитатели были красивы даже во сне, даже с трубками в венах и с электродами в черепах, даже с большими очками на глазах и датчиками, закрепленными на торчавших наружу языках, совершенно явно красивы, красивы по-хирургически. Пять спящих красавцев и красавиц, трое мужчин и две женщины, Луиза Дюнда на койке у окна, глаза закрыты, волосы разметались по белой подушке – спящая принцесса.
За ними наблюдали две медсестры и врач, удивившиеся при виде меня, но почтительно поглядевшие на Филипу, сказавшую:
– Можно нам поговорить наедине?
Филипа Перейра-Конрой, хотя и не ее брат собственной персоной, но все-таки член своего клана. Они удалились.
– Филипа… – снова начала я.
– Все они совершенны, – объяснила она, обводя спящих плавным жестом руки. – Германия, Испания, двое из Франции плюс еще из Италии. Девять в Америке, восемь в Китае, четыре в Индии, один в Индонезии, три в Австралии. Рэйф сказал – поставь все на место, это твои машины, вот ты и поставь все на место, улучши, прямо как бац – и атом расщепили за месяц, прямо как яблоко упало с яблони – плюх, и…
– Филипа…
– Он кричал на меня. Обычно он смеется, а не кричит. Это вы сделали? Вы похитили исходный код, с кодом это можно сделать – я не сержусь. У меня бы так не получилась, я никогда бы не посмела, но а если сработает? Если Рэйф отменит процедуры, тогда это хорошо, вот так и должно… так это вы?
Задав вопрос, она не смотрела мне в глаза, держала спину прямо, повернув голову в сторону спящих. Храбрость: мужество, бесстрашие, отвага, героизм, дерзость, удаль, дух, смелость, доблесть.
Нужна храбрость, чтобы не смотреть на женщину, которой боишься, когда обвиняешь ее в убийстве, и по-своему – да – Филипа тоже меня боится.
Я осторожно взяла ее за руку, а она уставилась в пол.
– Я этого не делала, – сказала я. – Я похитила «Совершенство» для другого человека.
Ее взгляд быстро взлетает вверх, словно она на задании.
– Для кого?
– Она называла себя Байрон.
– Байрон? Ах, да, конечно – женщина, которая убила нашего отца, – кивнула она куда-то в пространство. – Матисс мне о ней рассказывал.
– Матисс…
– Его настоящее имя Джон, разве вы этого не знали? Но он занимается всеми этими шпионскими делами. Я думала, он явно ошибается насчет Байрон, все было так глупо на словах… – Легкий кивок головы, другая мысль для другого времени. – И поэзия, да? Они все слышали что-то, что дало толчок перемене, процедуры, понимаете ли, эволюция от базового нейролингвистического программирования, но лучше, гораздо лучше. Мысль есть ассоциация, вы закрепляете понятие – красота – повторяете, повторяете, повторяете, пока оно не становится истиной, ты можешь стать красотой, ты – красота, красота, красота, красота, красота…
Я крепко схватила ее за руку, и она умолкла так же быстро, как и заговорила, поднимая голову, потом опуская, крутя ей, словно не могла управлять своими действиями.
Мы немного постояли в тишине, глядя на спящих.
Затем, очень тихо, она продолжила:
– Понимаете, «Совершенство» взломали. Я валялась у Рэйфа в ногах, просила, умоляла его прекратить, но он ни в какую. Это стоит слишком много денег. Начнется паника, если это отменить, так что увези тела куда-нибудь подальше и поставь все на место по-тихому, поставь на место! Утрата доверия клиентов. Очень малая доля, статистическая погрешность, отдельные случаи, а вовсе не массовое явление. Не просто «Совершенство», а данные, собранные с помощью «Совершенства», маркетинг, разумеется, доступ к телефону, электронной почте, параметрам поиска, данным о местонахождении, кулинарные пристрастия, шопинг, путешествия, амбиции, стремления – он продает это за баснословные деньги, встроенная в приложение скрытая и явная реклама, прически, одежда, отдых, обувь, журналы, макияж. Он велел мне возвращаться в лабораторию и все исправить. Иди и чини, сказал он. Чини эти свои игрушки. Какое-то время я думала, что это я все натворила, что я во всем виновата. Мне казалось, что мои процедуры породили все это. – Рука, обводящая зал, голова снова опущена, теперь ей стыдно. – Но я проверила еще раз и обнаружила взлом. Два месяца назад кто-то влез в процедуры, скрытые в красоте, красоте, красоте, красоте, красоте. Трудно найти, трудно исправить. По-моему, это и сводит людей с ума.
Факт. Вот проблема, вот истина.
Ты – красота, ты – красота, ты – красота…
Повторение делает нечто истиной.
Ты – красота, ты – красота, ты – красота…
Это нельзя повторить по-своему перед пятью спящими телами в каком-то доме во Франции. Я нормальная, я нормальная, я нормальная, я нормальная…
На какое-то время воцаряется молчание.
Наконец я сказала:
– Я его похитила. Но вот этого… я не делала. – Мои слова мертвы еще до того, как я их произнесла.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:02
– Ну и ладно, – пожала она плечами. – Мне кажется, что в ваших действиях есть определенный смысл.
– Действительно?
– Конечно. «Совершенство» разрушает человеческую душу. Вы знаете, что я когда-то помогала детям с мозговыми травмами снова учиться говорить? Это было до того, как Рэйф превратил меня в чудовище.
– Вы не…
– Я убила человечество, – поправила она меня с необыкновенной легкостью, не успела я рта раскрыть. – Я дала людям инструмент для изъятия всего порочного, скверного и горького, а выходит, что остается лишь область маркетинга. Конечно, я и Рэйфа в этом виню – он выбирал и задавал параметры, он решил, что «Совершенство» – это мечта рекламодателя. Если бы ваша Байрон смогла убить Рэйфа, возможно, это и прекратилось бы, однако я в этом сомневаюсь. Думаю, она, наверное, тоже это знает. Похоже, скорее всего из-за этого в ваших действиях есть смысл.
– Вы можете все это исправить? – спросила я. – Можете сделать их… лучше?
Она метнула на меня удивленный взгляд.
– С чего это вдруг мне этого захочется?
Она выдернула руку из моих пальцев. Я шагнула назад, и теперь Филипа смотрела мне в глаза, жестко и дерзко.
– Мою работу, – ровным и спокойным голосом объяснила она, – нужно уничтожить. Это абсолютно необходимо. Я благодарна вам за то, что вы похитили «Совершенство». У меня появилась надежда на то, что однажды все это закончится.
Я посмотрела на лежавших на койках спящих людей, услышавших некие слова и сошедших с ума, потом снова на Филипу, увидела в уголках ее глаз проблески безумия, повернулась к двери, чтобы уйти, убежать отсюда подальше.
– Матисс решил найти вас почти так же твердо, как он хочет разыскать Байрон. Он желает убедиться и показать, что вы реальны. Если он вас найдет – если Рэйф вас найдет – мне кажется, вы можете закончить свой жизненный путь на секционном столе. Прошу вас, будьте осторожны.
Я остановилась, взявшись пальцами за ручку двери.
– А вам разве тоже не хочется узнать, что у меня внутри?
– Да. Конечно, хочется. Но вы человек из плоти и крови, и пусть ваша особенность вызвана искусственными или естественными факторами, она… нечто исключительное. В Токио я подарила вам свой браслет. У меня нет воспоминаний о вас, но я могу делать выводы на основании имеющихся данных. Иногда познание происходит без помощи слов, считывание ситуации, которую нельзя поверить искусственными постулатами логики. Слова иногда лишь усложняют дело. Числа проще, но они черно-белые. Мысль… ограничена, мы никогда не видим ее по-настоящему. Но с вами я увидела, как улыбаюсь. Я… я иногда заставляю себя улыбаться, потому что этого и ожидают люди, улыбнитесь, улыбнитесь, улыбнитесь в объектив без конца, потому что это то, чего… но с вами это казалось реальным. Мне кажется, что на несколько часов вы, наверное, стали моей подругой. А даже если и нет, вы все равно человек, по-прежнему исключительный в своей человечности, а человек – это вид, который теперь находится под угрозой.
Я было открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли, я так и стояла перед ней, как кукла, завороженная ее взглядом.
Затем она добавила:
– Вас ищет Лука Эвард.
Слова эти вырвались у нее так легко и просто, что совершенно застали меня врасплох. Она заметила это: мое легкое покачивание на каблуках, сжавшиеся пальцы при упоминании его имени, и какой-то момент напряженно соображала.
– Его выгнали из Интерпола, – прибавила она, – а Матисс взял его на работу.
– Почему?
– Он доложил своему начальству, что воровка, которую он выслеживал, обладала способностью быть забываемой. Ему кажется, что он вполне мог с вами переспать. Это правда?
– Вы записываете наш разговор? – ответила я вопросом на вопрос.
– Нет. Но это нечестно, в том смысле, что вы хотите сказать мне что-то, что я наверняка забуду, что… но я ведь все это забуду, так что продолжайте. Кто-то из нас может сегодня получить поучительный опыт.
– Я переспала с ним.
– Правда? Почему?
– Он… он единственный из всех мужчин, которых я когда-либо встречала, кто проявил ко мне интерес.
– Я уверена, что это неправда, – фыркнула она, повернувшись к пациентам, снова отбросив глупую мысль, а Филипа из тех, у кого нет времени на глупые мысли. – Вы такая красивая.
– Филипа… – Слова застряли у меня в горле, я провела языком по внутренней поверхности рта, пытаясь снова найти их. – Филипа. Ваши процедуры могли бы сделать меня запоминающейся?
Удивление, затем столь же быстрое неприятие, она энергично замотала головой.
– О, нет-нет-нет-нет. Это совсем не так.
– Я встретила такого же, как я, мужчину из Нью-Йорка, только я его запомнила, и он был совершенным…
– Абсолютно нет. Ваша особенность… возможно, биохимия, какого-то рода ингибитор… или биоэлектрической природы, устройство… поле, да, возможно, некое генерируемое поле, должно быть искусственным в данном случае, когда вы выбираете, но процедуры? Нет, совсем нет. Они не делают ничего… хирургического.
– Вы – ученый, я говорю вам то, что видела.
– Не будьте… – начала она, потом умолкла и чуть отстранилась. – Вы поэтому похитили «Совершенство»?
– Отчасти да. Но процедуры изменили Паркера, они сделали его… Я думала, возможно, процедуры без «Совершенства»…
– Это просто набор идей и клише, вот что они на самом деле. Усиленные препаратами при помощи электротерапии, но все же только мысли. Если бы я могла вас запомнить, то смогла бы изучить, сделать записи, мы смогли бы… вам этого не хочется?
Она заметила в моем лице что-то, что я не сумела скрыть.
– Байрон меня уже изучала.
– И что же она выяснила?
– Не знаю. Она говорила, что сделает меня запоминающейся, но… было стихотворение, которое она читала, от клинка разрывается грудь, нужен покой невозможный… – Я запуталась в словах, дыхание иссякло. Хей, Макарена!
– Программирование, – выпалила Филипа совершенно равнодушным тоном. – Непродуманная концепция. Рекламодатели нас программируют, видишь картинку идеального пузырька, думаешь о красивых женщинах. Видишь изображение кроссовок, думаешь о сексе-сексе-сексе-сексе, сексе всегда, низкоуровневая манипуляция, но процедуры – они глубже, гораздо глубже. Тяжело контролировать последствия, тупое похмелье от дурацких представлений о гипнозе, это совсем не то, не так все работает, необразованность и наивность. В мозгу приблизительно восемьдесят пять миллиардов нейронов, и мы можем представить это красиво, очень красиво, но представление не есть понимание, не есть сила, от него ученым просто очень хорошо!
Она резко развернулась, воздев руки кверху, академик, столкнувшийся с вялыми процессами, женщина, чья жизнь, каждый вздох вел ее туда, где, как ей казалось, ей хотелось пребывать, но по прибытии лишь обнаружившей, что это совсем не то, что она себе представляла. Молчание. Мои пальцы скользили по изгибам ленты Мёбиуса на запястье, вертя ее вверх-вниз, вверх-вниз.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:31
Плечи у Филипы поникли, взгляд снова уперся в пол.
– Мне хотелось… – начала она и умолкла. Затем снова: – Мне хотелось быть… конечно, сейчас это глупо.
– Совершенной? – предположила я.
– Нет! Совсем нет, никогда! Я просто хотела… Я хотела отличаться. Мне хотелось, чтобы мне нравилась та, кто я есть. – Снова умолкла, наклонив голову набок, копаясь в собственной памяти, перекрывая все запросные каналы. – Вам нравится та, кто вы есть? – спросила она, упершись взглядом куда-то вдаль, в невидимое.
– Я… не знаю. Одно время мне казалось… [слова делаются сложными, я пытаюсь в них разобраться и]… Мне казалось, я была недостойна.
– Недостойна? Чего?
– Всего. Что моя жизнь бессмысленна. Я двигалась из одного места в другое, брала, что хотела, делала, что нравилось, притворялась, кем мне хотелось, и это было… хорошо, хорошо, как только может складываться, когда ты… но никакого смысла. Или значимости. Недостойная жизнь. Достойный в смысле уважаемый. Гордый. Жизнь на благо. Себя. И других.
– А теперь?
Я задумалась, выпрямив спину и прижав руки к бокам.
– Байрон назвала меня просвещенной. Она думала, что если мир забывает меня, я нахожусь за его пределами. Свободная от его уз, хозяйка своей жизни, душа – порождение лишь меня, не подчиняющаяся… визгу. Но мир визжит на меня, чтобы я стала той, кем не являюсь. По-моему, она ошибалась. И ошибалась во многом. Но к тому же… ошибалась не так сильно, как могли ее заставить слова и цифры.
Филипа кивнула – чему, сама не знаю.
– Я вела не очень достойную жизнь, – наконец, произнесла она. – Я пришла к соглашению с ничем.
– Это не…
– Это правда, – просто ответила она. – Ребенком я вызывала разочарование у отца, затем у брата и, наконец, у самой себя. Мне постоянно твердили, какая я гениальная и выдающаяся – не те, конечно же, кто что-то для меня значил, но все же достаточное количество людей, так что слова эти обрели определенный вес. И своей гениальностью я создала инструменты, чтобы совершить конец света. Это слишком много, это ошибочно? Уничтожение, разрушение, проклятие, смерть. Однако глупо позволять кому-либо произносить слово «гений», разве только в мультфильме. Я создала устройство, напрочь уничтожающее разум тех, кто им пользуется, превращающее их в нечто чуть большее, чем интернет-мемы, ходячие маркетинговые символы, очеловеченные рекламные плакаты, продающие нам тот секс, ту одежду, те машины и тот отдых, которых требует рынок. Клуб ста шести – это сборище клонов, физических и умственных, сырья для скальпеля хирурга и моих процедур. Я не сомневаюсь, что они счастливы. Самокопание, сомнения, метания, эмоциональная хрупкость не свойственны идеальным людям. Вы говорили с кем-нибудь из Клуба ста шести? Они могут мгновенно ответить на любой вопрос дешевой банальностью из ежедневника. У вас умер отец? Он отправился в лучший мир. Потеряли работу? Будь сильным – если веришь в себя, то найдешь выход. Ушел муж и забрал детей? Ты с этим справишься, и благодаря внутренней стойкости и любви к детям ты победишь. Мир сузился до избитых афоризмов и сказочек. Я видела их, программы брата, прочесывающие Сеть. «Как справиться с беспокойством: удалите из своего рациона будоражащую пищу. Ешьте клубнику». У совершенных людей, видите ли, всегда есть решение любой проблемы. Но что делать, когда слова бессильны? Правда: убийцу иногда не находят. Правда: иногда забирают детей и бросают вас одну. Правда: бедность – это тюрьма. Правда: нас всех настигают старость и болезни. Мы поступаем просто ужасно, мы программированием выбрасываем это из человеческого мозга. Процедуры делают счастливыми всех, кто их проходит, а счастье всегда сексуально, не так ли? Счастливый, счастливый, сексуальный, счастливый, красивый, сексуальный, секс, счастливый, красивый, счастливый, сексу…
По ее лицу текут слезы, в голосе слышится что-то дикое. Тысячу раз она глядела на свое отражение в зеркале и твердила себе эти слова, тысячу раз пыталась их разорвать, сказать себе: нет-нет, все не так, смотри, смотри сама, ведь все же есть луч надежды. И снова: полный провал. Осталась лишь правда.
Я неуверенно подошла к ней, бессильно опустив руки. Что совершенные мира сего делают, увидев слезы?
Как утешить человека – четыре шага:
1. Положить руку ему на плечо.
2. Выразить сочувствие и понимание. Даже если вам кажется, что он поступил неправильно, не вините его.
3. Подумайте о себе, поставьте себя на его место. Напомните ему, что вы никогда его не оставите.
4. Прежде чем уйти, спросите, не хочет ли он о чем-нибудь поговорить. Смотрите ему в глаза.
Я положила ей руку на плечо, и она вздрогнула.
Я крепко сжала руками ее голову, запустив пальцы в волосы, а она обняла меня за талию и немного поплакала, я молчала, а она плакала.
Чуть позже слезы ее унялись, но она меня не отпускала. Соленая жидкость впитывалась в мою блузку, и я обнимала ее, все было хорошо.
– Когда я танцую, – промурлыкала я, чуть покачиваясь и обнимая ее, – меня зовут Макарена. Все хотят меня, но не добьются, так что все сбегаются танцевать рядом со мной.
Ее пальцы вцепились мне в поясницу, она меня по-прежнему не отпускала, но позволяла мне напевать, двигая ногами в такт со мной, но не поднимая головы.
– Хей, Макарена!
Я осторожно повернула ее, и она крутанулась с покрасневшим и распухшим лицом, затаив за слезами улыбку.
– Я понимаю, почему вы мне понравились, – всхлипнула она, утерев лицо рукавом.
– Мы могли бы помочь друг другу.
– Разве?
– Я знаю Байрон. Я увидела ее фотографию на презентации в Ниме, потому-то сюда и приехала. Я знаю, кто она и что делает.
– Вы можете ее разыскать?
– Могу попытаться.
– Матисс этого не смог.
– Она скрывается от него, а не от меня.
– А что, если она поступает правильно?
– Что скрывается?
– Что разрушает «Совершенство». Что, если мысль не свободна? Что, если память – это тюрьма, а общество – ложь? Иногда я оглядываюсь вокруг и слышу лишь визг, визг, визг. Что, если вы и есть просвещенная?
Я впилась каблуками в пол, поняла, что слова у меня куда-то пропали, так что просто показала на спящих на белоснежных койках пятерых пациентов – самое красноречивое объяснение из всех, что у меня нашлось.
– Мой брат не снимет «Совершенство» с рынка, – выдохнула она. – Оно слишком дорого стоит. Но если Байрон его взломает…
– Погибли люди, – ответила я. – Возможно, «Совершенство» и чудовищно, возможно, процедуры… Но я воровка, и мы можем найти другой выход.
– Когда вы уйдете, я вас не запомню.
Я сняла браслет и вложила его ей в руку.
– Верьте мне. Я могу вам помочь.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:23:51
Она сжала браслет в пальцах, а другой рукой схватила меня за запястье, притянула к себе и пробормотала:
– Есть еще один, клуб, элитарнее, чем сто шесть. Для тех, кто прошел все, закончил все процедуры, для самых совершенных людей на планете. Два миллиона баллов – два на десять в шестой степени. «Совершенный миллион». Я просила его прекратить, но он… Отправляйтесь в Венецию. Матисс сумеет вам помочь, он уже боится, он думает, что Байрон может… я тоже думаю, что она может, мне кажется… и Лука Эвард, поговорите с Лукой, расскажите им все, что знаете, мне известно, что о вас забыли, но вы можете отправить фотографии, сообщения, то, что остается. Я знаю, что они… но они ведь неплохие люди. Вы сделаете это?
– Сделаю.
– Обещайте мне.
– Обещаю.
Теперь она улыбалась, ее тело расслабилось. Она цепко схватила меня за руку, потом отпустила, отступила назад и стянула с запястья браслет.
– Как жаль, что я этого не запомню, – сказала она. – Как жаль, что я не запомню всего, что мы сказали.
– Процедуры делают меня запоминающейся, – ответила я. – Может быть, когда все закончится, когда…
– Может быть, – произнесла она слишком быстро и жестко, обрывая мысль. – Может быть.
Похоже, ей больше нечего было сказать. Я оглядела зал, спящих пациентов, идеальных даже во сне, посмотрела на так и оставшуюся под ногтями у Луизы Дюнда кровь, и еще кровь у корней ее волос, на Филипу, стоявшую посередине, маленькую и холодную. Я пощупала то место на запястье, где был браслет, ощутив внезапную пустоту, улыбнулась ей, а она улыбнулась в ответ слабой и неидеальной улыбкой, я развернулась и вышла наружу.
Глава 82 Поездом из Нима в Венецию. В Марселе я купила целый ворох местных газет плюс новый мобильный телефон и провела остаток пути до Ниццы, просматривая заголовки и сидя в Интернете. Я поужинала в ресторане на берегу бегущей к морю речушки, где когда-то сидела под кваканье сидевших у самых ног лягушек с симпатичным торговцем лесом из Турина, чью машину я угнала после того, как он отказался заплатить по счету.
Поезд из Вентимильи до Генуи жался к морю справа, а к Альпам слева. Тяжело работать, когда тебя окружают такие красоты, трудно сосредоточиться при виде утесов, нависающих над темно-синими водами, и городков, облепивших отроги заснеженных вершин. К тому времени, когда поезд повернул на однообразные промышленные долины перед Миланом, я уже устала от восторгов, и на миланском вокзале, памятнике имперски амбициозной фашистской архитектуры с высоченными потолками и мраморным полом, устроила небольшой привал, чтобы съесть треугольный ломоть пиццы на жирном листе бумаги.
– Сверните ее! – воскликнул мужчина, подававший мне еду. – Не клюйте, словно птичка, а сверните в трубку и съешьте, как настоящая женщина!
Я смотрела на этого разгневанного повара в измазанном томатным соусом фартуке и какое-то мгновение колебалась между тягой туриста к познанию местных обычаев и возмущением путешественника, которого учат жить. Под голубой перчаткой из латекса у него на руке виднелись какие-то дурацкие часы, а свой мобильник он опрометчиво оставил рядом с кассой. Ни то, ни другое мне не было нужно, но меня грызло искушение причинить ему неприятность и остаться довольной тем, что его обворовали, а я исчезла, но нет.
Нет.
Не сегодня.
Когда я пересекала Венецианскую лагуну, по ее темным водам бежали волны. Позади меня светились огни Местре, дымоходы и краны, дремлющие на рейде корабли. Впереди лежала Венеция, туристический рай, остроконечные шпили и башни, каналы и дорогущие ужины. Чудо света, пару шагов от вокзала, и перед тобой Гранд-канал. Иди по городу, куда никогда не заезжают машины, по камням, стертым столетиями шарканья по ним пешеходов, вдыхай временами не совсем приятный аромат лагуны, прихлопывай комаров, встань посреди площади Сан-Марко и ощути присутствие призраков купцов и блудниц, воинов и убийц, теней дожей, облаченных в золото, и шептавшихся по углам простолюдинов. Голуби взмывают в небо из-под ног с упоением гоняющегося за ними ребенка, стайка туристов делает групповое «селфи» фотоаппаратом, закрепленным на выдвижном штативе, на фоне Дворца дожей, а в кадр то и дело попадают торговцы, продающие футболки с символикой «Манчестер юнайтед» и «Барселоны». Гондольеры даже не утруждают себя рекламой своих услуг, ведь любой дурачок, согласный заплатить большие деньжищи за неспешную прогулку по венецианским каналам (оперная ария за отдельную плату), сам к ним подойдет. Гондольеры пережили чуму и пожары, завоевания и упадок. Переживут и туризм.
Я зашла в пару гостиниц и, несмотря на наплыв туристов, довольно легко нашла себе номер. Женщина за конторкой портье косо посмотрела на предложенные мной наличные, но деньги – всегда деньги, скоро зима, так что ладно, небольшой номер вверх по узенькой лестнице, по скрипящим половицам, под островерхой крышей, откуда можно протиснуться на балкон, который угрожающе прогибается под ногами. Я спросила ее, как пройти к ближайшему супермаркету, и она снова косо поглядела на меня, окончательно потеряв надежду при виде одинокой женщины, заплатившей наличными и отказавшей себе в сомнительном удовольствии ощутить атмосферу ужина в Венеции за бешеные деньги.
– Попробуйте дойти до Каннареджо, – бросила она, едва сдержавшись, чтобы не прибавить: в номере не есть.
В Каннареджо я нашла супермаркет с автоматическими дверьми и яркой вывеской, нехотя втиснутыми в дом богатого купца шестнадцатого века. Я взяла фрукты, две пары носков, плитку шоколада, батон хлеба, а когда пошла платить, то обнаружила, что кошелек у меня пуст, там всего лишь несколько монет, посмотрела на сидевшую за кассой женщину и сказала:
– Извините. – После чего схватила свою добычу и бросилась бежать.
– Полиция, полиция! – завопила она, но никто не кинулся мне вслед, и через несколько улиц я перешла на шаг, тихонько приблизилась к паперти церкви какого-то святого, возведенной кем-то в честь чего-то – в Венеции такие вещи перестаешь замечать – и принялась за похищенную еду.
Мне нужны были деньги, но единственное в городе казино едва ли годилось для того, чтобы считать там карты. Десять евро за вход, маленькие ставки, и сама атмосфера намекала на то, что надо радоваться тому, что оказался здесь, в старейшем казино Европы – наверное.
Я попыталась «пощипать» по карманам на многолюдных извилистых улочках рядом с площадью Сан-Марко, но успела стащить лишь пару бумажников, когда «конкурирующая фирма», парень с девушкой, совсем еще дети, облажалась в соседнем переулке, и кто-то заорал: «Держи вора!» Тут же сбежалась полиция, и проклятые дилетанты испортили мне всю охоту.
Я переплыла на трамвайчике в Лидо, новый район с машинами и яхтами, курортными гостиницами, летними пляжами, местечком для богачей, пресытившихся горами полотен эпохи Возрождения, бессчетными Тицианами с телами, пузырящимися от мышц, с белыми и синими покровами над грудями и пенисами, намеренно откинутыми туда порывом стыдливого ветерка.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:11
Я обворовала первую же гостиницу, в которую вошла, монолит с белыми стенами и прямоугольными окнами. Стащила эталонный ключ у мальчишки в вестибюле, украла наличные и немного одежды из роскошных апартаментов на верхнем этаже.
Поступить достойно: совершить самое доступное тебе праведное деяние в трудных обстоятельствах.
Я думала, правдивы ли эти слова, когда плыла обратно в Венецию.
Глава 83 Подготовка.
Новый компьютер, новая одежда, новое подключение к Интернету, новая загрузка «луковой маршрутизации» через вайфай на острове Сан-Серволо. Здесь хорошо работать, в небольшом университетском городке для людей, ищущих трехмесячный курс истории искусств или двухмесячные интенсивные курсы итальянского в городе чудес, легко смешаться с толпой, возьми себе кофе, сиди в кафе и шарь в Сети.
«Луковая маршрутизация». У нее есть свои недостатки.
Аргументы за усиление правительственного контроля над Интернетом:
1. Борьба с распространением инструкций по изготовлению взрывных устройств, с терроризмом, порнографией, торговлей наркотиками и преступностью.
2. Обуздание троллей, хулиганов и хакеров. Блогеру-феминистке: «Я изнасилую тебя в кровь, твой домашний адрес». Письма ненависти: «Поганые черные сучки годятся лишь в рабыни». Это всего лишь один процент, заявляют апологеты. Держите себя в руках. (Да пошли вы, следует ответ. Чтоб вас всех за то, что вы, козлы, слишком трусливы, чтобы взять на себя ответственность за общество, в котором живете. Чтоб вас всех за то, что вам на все наплевать.)
3. Если вам нечего скрывать, какое это имеет значение?
Аргументы против:
Законы США о частной жизни в Интернете постановляют, что любой электронный почтовый ящик, оставленный более шести месяцев на сервере, находящемся в собственности третьей стороны, считается вышедшим из употребления, позволяя данной компании (hotmail, gmail и т. д.) делать с содержащимися в нем данными все, что ей заблагорассудится. Теперь личные электронные письма, посланные вами друзьям, возлюбленным и коллегам, становятся всеобщим достоянием.
Я люблю тебя. Я хочу чувствовать твою кожу на своем теле, твой язык у себя во рту, твои руки у меня на
Сегодня высылаю деньги, вот детали
Моя идиотка сестра снова, зараза, достает меня насчет сисек, толстая сука
Есть ли мне дело до того, что «Гугл» знает о моем вероисповедании, разведена я или беременна, что «Фейсбук» использует мою фотку в своей рекламной кампании? Когда я бросаю вызов правительству, когда нападаю на медиамагната, когда ставлю под сомнение веру, которую остальные воспринимают, как должное, есть ли мне дело до того, что история моей семьи, мое финансовое положение и домашний адрес могут тотчас же оказаться в распоряжении моих недоброжелателей? Конечно же, нет, мне нечего скрывать.
Волнует ли меня то, что единственный способ избавиться от страха постоянной слежки – это стать совершенно безобидной? Соответствовать социологической норме и никогда не говорить ничего личного, реального, надуманного или вызывающего?
Я заказала еще один эспрессо и стала ждать, пока загрузится «луковая маршрутизация».
Новый адрес, чтобы связаться со старым другом.
Я выбрала ник Zenobia1862 и отправила сообщение в самый подходящий и вероятный сектор инфраструктуры «Прометея».
Меня зовут _why. Я та женщина, которую забывает Гоген, он же Матисс. Хочу поговорить о Byron14.
Искренне ваша,
_why.
На ответ у них ушло почти три дня, но я нашла себе занятия. Я бегала по городу, изучала улицы, мосты, тупики и маленькие каналы. Выясняла, где прятаться и где воровать. Пробралась на полицейские радиочастоты, считала богатых и красивых, ранимых и преступных, когда они собирались у фасадов дворцов и в душных, пропитанных винными парами барах.
Я искала Клуб двухсот шести, элиту элит, и легко его нашла, о нем уже шептались гламурные сайты и чаты сплетен, его называли «Сбором совершенных», «Совершенным миллионом», и погляди-ка, разве не интересно, что он собирается, и она собирается, и разве у него невеста не красавица, она явно справилась с целлюлитом. И она там будет, и она тоже, хотя она и переспала с его братом, а она обозвала ее шлюхой, но это было давно, они по-настоящему любят друг друга, ясное дело, а она так сильно похудела с тех пор, как обзавелась «Совершенством», а вы видели ее свеженькие фотки с отдыха на пляже?
– Не надо подставляться под фотокамеры, не надо выставлять себя напоказ, – сказал один папарацци, которому я дала бутылку виски, когда он сидел у гранд-отеля рядом с Гранд-каналом с фотоаппаратами на шее.
– А как же люди, которые хотят выставлять себя напоказ в избранном обществе? – спросила я, а он пожал плечами:
– Они богаты, они знамениты, так что приходится жить с тем, что ко всему этому прилагается.
На следующий день я вернулась и снова увидела его там, уже немного поддатого в одиннадцать утра, дала ему еще бутылку виски, а он сказал:
– Гостиница «Маделлена», там все и намечается, приедут королевские особы, все эти богатенькие принцы с хорошенькими девчонками, ты же знаешь, как там у них, сплошные обер-шлюхи, все до единой.
Я вежливо улыбнулась, подумала, не стащить ли у него фотокамеру и выбросить в канал, но нет, это было бы недостойно, надо помнить, хотя, с другой стороны, вроде бы и праведно.
Я считала шаги, уходя от него, и на тридцатом шаге желание украсть пропало, я рассмеялась, снова переходя на бег и направляясь обратно в город.
Когда я вернулась в гостиницу, Гоген уже ответил на мое сообщение, послав в придачу копию Луке Эварду.
Глава 84 Встреча со шпионами.
Я заплатила проститутке с рабочим псевдонимом Порция («Как… Портос?» – робко спросила я, а она резко стрельнула на меня глазами и ответила: «Как у Шекспира, идиотка») четыреста евро за то, чтобы та посидела с мобильным телефоном у кафе на набережной Рива-дельи-Скьявони, попивая крепкий черный кофе и кутаясь в пальто с меховой оторочкой. Погода становилась холоднее, легкий снежок присыпал крыши и растаял, но за четыреста евро Порция не двигалась с места, а еще за двести на месте стояло мое водное такси. Его водитель сидел, задрав ноги на приборную панель, из уголка его рта свисала сигарета, а на коленях лежала раскрытая книжка о том, как все бросить и разводить в питомнике альпак.
Я устроилась на заднем сиденье такси, которое покачивалось на волнах от проплывавших мимо маршрутных автобусов, и наблюдала за кафе в бинокль. Сначала прибыли три агента службы безопасности, двое мужчин и женщина. Когда они там расположились, со стороны Арсенала пешком подошел Гоген, благоразумно надевший резиновые сапоги и блестящую куртку с капюшоном. За ним неотступно следовал Лука Эвард в черной добротной куртке и неприметных зеленых джинсах, отрицая моду даже на расстоянии пятисот метров, взгляд вперед, на голове – сверкающий зачаток лысины, темные круги под глазами от бессонной ночи.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:32
Они подошли к кафе, глядя на мои фотки на дисплеях телефонов, и пока они их рассматривали, я набрала номер Порции и сказала:
– Вон те двое.
Порция фыркнула, как деловая женщина, попусту теряющая время, встала, широкими шагами подошла к Гогену и сунула ему телефон дисплеем вперед, резко бросив:
– Это вас.
Гоген галантно поблагодарил ее и взял телефон. Она двинулась прочь, покачивая ягодицами и поводя бедрами, гордо вздернув подбородок – все по Шекспиру.
– С кем я говорю? – поинтересовался Гоген по-английски, вежливо, но резковато.
– Меня зовут Уай, – ответила я, видя в бинокль, как он завертелся на месте. – Я хочу поговорить о Байрон-Четырнадцать.
Небольшое замешательство, Лука Эвард возникает позади Гогена, требует телефон, глядит на свой аппарат с моей фоткой, смотрит на толпу, никого знакомого не видит и опускает взгляд. Что-то похожее на злость, то, что он не хочет демонстрировать миру.
Я тоже отвожу глаза, и это стыд, явный и очевидный.
– Я думал, что мы…
– Встретимся лично? У вас сильная тяга к ножам и пистолетам, мистер Гоген.
– Разве?
– Вы смотрели записи с камер? В Токио, в Омане? Материала из Стамбула у вас, наверное, нет, но говорю вам серьезно – ножи вы любите. Полагаю, вы записываете наш разговор?
– Теперь да.
– Это хорошо: тем самым вы избавите меня от необходимости повторяться. Я думаю, что Байрон взломала «Совершенство», изменив процедуры, которые получает Клуб ста шести. Луиза Дюнда – одна из нескольких людей, бурно и агрессивно реагирующих на ключевые слова, возможно, из поэзии, скорее всего – Байрона или Вордсворта. Это вы знаете. Чего вы не знаете – так это того, что этот процесс начался одиннадцать месяцев назад в Беркли. Ищите студентку по имени Мередит Ирвуд, ищите Агустина Карраццу, бывшего профессора Массачусетского технологического института. В телефоне, который держите в руках, вы найдете адреса лабораторий поблизости от Сан-Франциско, которые Байрон использовала для проведения своих исследований. На основании этой информации мне разыскать ее не удалось, но у вас гораздо больше ресурсов. Там также фотографии страниц ее дневника и кодовое слово для его прочтения. У меня имеется полный список вещей, с которыми она путешествовала, включая три паспорта, с которыми вы, наверное, сможете что-то сделать.
– Это все… – начал он, но я не дала ему закончить эту банальность.
– Мне нужно, чтобы вы остановили мероприятие Клуба двухсот шести, намеченное вами к проведению в гостинице «Маделлена» через две недели. Отмените его. Можете оставить приложение работать, если вам угодно, но снимите все процедуры и вычислите всех, кто мог их получать в последние одиннадцать месяцев.
– Зачем?
– А затем, что процедуры превратят их в невменяемых, безумных убийц, когда они услышат какой-нибудь идиотский стишок! Вы дурак или так, притворяетесь? Затем, что Байрон хочет уничтожить «Совершенство», а что вознамерится сотворить озлобленная шпионка?
– А как вы думаете, что она намерена сотворить? – спокойно и непринужденно спросил он, турист, ведущий приятную беседу в чудесном городе.
– Вы презентуете Клуб двухсот шести. За этим станет следить вся мировая пресса. Будь я на месте Байрон и попадись мне зал, полный людей, которые получали процедуры – мои процедуры, – я бы заставила их разорвать друг друга на части.
Небольшая пауза, медленный вдох.
– Она это сделает, – добавила я, когда молчание затянулось. – Луиза Дюнда стала пробным шаром, и все шикарно сработало. Филипа это видит – и я тоже. Поставьте членов Клуба двухсот шести перед объективами, и Байрон превратит съемку в кровавую баню.
– У вас есть этому доказательства?
– Никаких.
– Но вы, кажется, говорите очень уверенно.
– Я встречалась с ней. Жила с ней бок о бок. У нее есть цель. Вам покажется, что хватит и того, что члены Клуба ста шести станут сходить с ума и пытаться рвать людей зубами, но это не так, у Рэйфа есть свои принципы, вот такой уж он полный идиот. Так что вот, Гоген, мы с вами втираем всем очки и водим всех за нос.
Долгое молчание, прерванное промчавшимся слишком близко от нас полицейским катером, чей экипаж весело улыбался моему таксисту, когда наша лодка закачалась с борта на борт.
– Почему вы нам помогаете? – наконец спросил Гоген.
– Байрон убивает людей. Я дала ей средства для этого. И оттого я, по-своему, тоже виновата. Я не совсем лишена чувства… чести.
– Мне кажется, в это трудно поверить.
Честь: честность, справедливость, большое уважение, значимость, добродетель, звание, высокая оценка, известность, слава. Единство убеждений и действий.
Выражение: меж ворами чести нет.
Я ответила:
– В Стамбуле вы обнаружили, что при вас украденные мною в Дубае бриллианты. У вас также оказались мои паспорта, которые вы использовали для того, чтобы разрушить выстроенную мной жизнь. Не знаю, какой уж фантазией вы это все оправдывали, но вы забрали их, когда убегали. Можете вспомнить, что вы делали дальше?
– Я… мы отправились в аэропорт и…
– А что вы делали до поездки в аэропорт?
– На меня напали…
– И?
– Это вы на меня напали?
– Да. Чтобы спастись от ножа, если вам интересно.
– А как вы?..
– Я спряталась. В промышленном цеху.
– Но мы… – Тут он умолк. – Мы подожгли его. И сожгли дотла. – В голосе его холодок, холод в воде, рев проезжающего мимо автобуса, серое небо над головой, набухшее снегом. – А вы так и остались внутри.
– Да. Вы просто забыли.
– Так быстро? Я помню, как в Токио опоздал, чтобы предотвратить совершенное вами ограбление. Вы оставили ловушки, взрывчатку, слезоточивый газ, но сами исчезли. Однако я видел записи с камер наблюдения, доказывающие, что я успел вовремя.
– В Токио я могла бы убить вас. Вы помните, что я сказала?
– Нет. Но я помню, как пытался это вспомнить. Я раз за разом переписывал слово, пока не запомнил процесс его написания. Вас зовут Хоуп.
– И вы можете судить меня лишь по тому, что помните?
– Нет, – резко ответил он, повернувшись на месте и внимательно оглядев улицу. – По последствиям ваших действий. – Он снова глядит на телефон, пытаясь вызвать в памяти мой зрительный образ. – По ним мы можем вас судить.
– Разве? У вас и право есть?
Мне показалось, что я услышала смешок, в бинокль было трудно разглядеть улыбку.
– Возможно, – задумчиво протянул он, чуть смягчившись. – Вы похитили «Совершенство», вы воровка.
– А вот теперь я исправляюсь. Скажите Рэйфу, что будь я на месте Байрон, то взглянула бы на Клуб двухсот шести и с восторгом бы поняла, что наконец-то выдался случай написать картину в кровавых тонах. Скажите ему, чтобы он снял все процедуры, чтобы отменил мероприятие.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:24:51
– А если он меня не послушает?
– Тогда вы должны спросить самого себя, что вы считаете правильным и достойным.
Поворачивается, поворачивается, он все время поворачивался, и вот он остановился, посмотрел прямо на меня, а потом на телефон, и снова взглянул в сторону воды, маленькая фигура без бинокля, он никак не мог ясно меня разглядеть, но тут вдруг:
– Вы на воде?
– Да.
– По-моему, я вас вижу.
– Да. Похоже, так.
Лука, проследив за взглядом Гогена, тоже засек меня. Он достает из кармана небольшой прицел, телескопический с десятикратным увеличением, не больше среднего пальца в длину, и какое-то мгновение смотрит на меня, а я на него, наши лица скрыты оптикой.
– Байрон говорила вам, почему она все это делает? – пробормотал Гоген, не отрывая от меня взгляда.
– Да. Она заявила, что «Совершенство» – это позор и гадость.
– Вы с этим согласны?
– Полностью. «Совершенство» выводится из общественного консенсуса. Совершенный – в совершенстве совпадающий с матрицей. К чертям все это. Мой кодекс, моя честь, моя… праведность. Я помогу вам разделаться с Байрон и найду решение своих проблем. Возможно, «Совершенство» – это позор и гадость, конец света, а возможно, что и нет, но я решу по-своему, исходя из своих причин.
– Не уверен, что это убеждения героя или социопата.
– Судите меня по делам моим, – ответила я, пожав плечами, – если это все, что для вас значимо.
– Гостиница «Маделлена»… – начал он с осторожными нотками в голосе.
– Отмените все.
– Возможно, я этого не смогу.
– Тогда явится Байрон. Она там все уничтожит.
– Наверное, мне хочется, чтобы она попыталась. Может, Клуб двухсот шести послужит своего рода приманкой?
– Она умнее и изворотливее вас, не пытайтесь превратить все это в кровавую ловушку. Господи, какая тупость. Отмените мероприятие. Прекратите процедуры. Сейчас я вам помогаю, но мне в этом нет никакой нужды.
– Вы мне угрожаете?
– Мой кодекс, моя честь, мои действия и поступки, – резко бросила я. – Филипа сказала, что «Совершенство» – это конец света, и оказалась права. Мне все равно, социопат я или героиня.
Я сбросила вызов и зашвырнула телефон в лагуну, прежде чем он смог мне перезвонить.
Глава 85 Я передала Гогену все, что обещала. Мередит Ирвуд, Агустина Карраццу, Беркли, гидропонную клинику, фотографии паспортов Байрон, сделанные в гостиничном номере в Корее, копию ее дневника, написанного в Сан-Франциско. Он ответил по файлообменной сети, вежливо поблагодарив меня за информацию. Он даже активировал свой старый аккаунт mugurski71, а я ответила как _why. Все вернулось к тому, откуда началось, к Дубаю, к Рейне, к летнему солнцу и горстке украденных бриллиантов. Теперь казалось, что все это было очень давно.
Иногда Гоген задавал мне вопросы. Опишите, как теперь выглядит Байрон. Опишите ее кулинарные предпочтения. Занимается ли она спортом? Как у нее с испанским языком? Выражала ли она мнение о политике и поп-культуре? Признавалась ли в убийстве Матеуса Перейры-Конроя? Говорила ли что-нибудь обо мне?
Она говорила с сожалением, ответила я, но мне кажется, что до раскаяния дело не дошло.
Больше Гоген ничего не спрашивал.
Поговорите с нами, как-то раз написал mugurski71. Придите и поговорите с нами лично. Давайте мы вас запишем. Вы не пострадаете.
Воспоминания о Токио, Луке Эварде, вы не пострадаете.
Настоящее время, воспоминание, что как настоящее время, он раньше сказал, вы не пострадаете, и теперь он снова это говорит, а Гоген – это mugurski71, а я – это _why, время ничего не изменило, сожаление ничего не меняет, надежда ничего не меняет, есть лишь сегодня, теперь, сейчас, это мгновение, это решение, когда я отвечаю
нет.
Пробежки по Венеции мимо гостиницы «Маделлена». Каждый день я покупаю преданность экономки по имени Янна, суя ей сто евро в ответ на вопрос: собирается ли сюда Клуб двухсот шести?
– О, да, – отвечает она, – вокруг этого такой ажиотаж стоит.
Гламурные журналы в напряженном ожидании, знаменитость такая-то, сенсационный такой-то, а она беременна, он крутит романы, Клуб двухсот шести собирается предстать в своей идеальной, ослепительной красе, как это прекрасно, когда-нибудь мы все сможем стать такими…
Почему все это по-прежнему продолжается? – спрашиваю я.
Нет никаких доказательств, что Byron там будет, отвечает Гоген.
Дать бы тебе хорошенько в нос по электронке, идиот!
За пять дней до мероприятия прибыл Рэйф Перейра-Конрой под ручку с такой красивой женщиной, какой я прежде никогда не видела – длинные ноги, идеальная прическа, зубы и платье. Его сестра шла сзади.
Филипа смотрелась… наверное, было что-то в ее осанке. Что-то в ее одежде. Кружева на спине до самого копчика, намекающие на нечто большее. Я раньше никогда не замечала, какая она стройная, не худая, а именно стройная, слово с куда более приятным значением. Если слова имеют значение.
Меня забывают! – завизжала я по маршрутам данных и сетевым ссылкам, тайным проводам и застывшим спутникам, ревя на Гогена по файлообменной сети.
Я пойду в полицию и скажу, что там заложена бомба. Я ограблю до нитки всех журналистов, подмешаю яд во все блюда, я сорву мероприятие, прежде чем оно успеет начаться, я все это поломаю, если вы сейчас же все не отмените!
Мистер Перейра-Конрой решил проводить мероприятие, отвечал Гоген, он не считает, что риск столь велик.
Риск велик, трус вы этакий! Идиот, она там все взорвет, и погибнут люди!
Мистер Перейра-Конрой считает, что даже если Байрон и собирается напасть на Клуб двухсот шести, это дает возможность поймать убийцу его отца. Мы отслеживаем поезда, автомашины – на этот остров можно попасть столькими путями, и если Байрон приблизится к месту проведения, она…
Она умнее и изворотливее всех вас. Вы идете прямо в пасть к дьяволу, и она вас уничтожит.
Мне очень жаль, _why. Мероприятие состоится, и если Байрон появится, мы ее арестуем.
С криком ярости я швырнула ноутбук через всю комнату и уселась на кровать, вся трясущаяся и мокрая от пота. Где теперь твои знания, воровка, где твое спокойствие, где твоя честь, твое достоинство, твой кодекс, ты, ничтожество, забываемое ничтожество, устроила тут припадок в номере, девчонка, шагай по пустыне. Пустыня сожрет тебя целиком, хей, хей, хей, хей, Макарена!
Нужен друг, с которым можно поговорить, нужен Лука, нужна Филипа, нужно просветлить голову, выйти на пробежку, зайти в бар и снять парня, все ему рассказать, а он станет кивать, улыбаться и приговаривать: «Ух ты, как это глубоко!» – а потом мы трахнемся, он все забудет, все встанет на свои места, ничего не станет значить, но будет хорошо, великолепно, это буду я, моя сила, я, всем управляющая, я, использующая мир, чтобы красть, говорить, жить, выживать, чтобы жить, пошли вы, пошли вы все!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:25:11
на балконе, трясусь от злости, на глазах слезы.
Посреди неширокого канала я вижу лодку, пытающуюся найти место, где бы пристать. Скоро пойдет дождь, им пахнет в воздухе, брусчатка скользкая, бежать трудно.
Я – дождь.
Я – холод.
Я – мое дыхание.
Я поднимаю с пола ноутбук. Он еще работает, светится, извини за хандру. Я набираю в поисковике «нужен друг».
Нужен друг? Выбирайте опции:
1. Поговорить СЕЙЧАС с психоаналитиком, пятьдесят долларов за час онлайн (оплата при выборе опции).
2. Поговорить СЕЙЧАС с незнакомцем (бесплатно!) и разрешить свои проблемы по онлайн-чату.
3. Поговорить СЕЙЧАС с нашим онлайн-сообществом (бесплатно!) и вывесить свои вопросы, сомнения и истории на наш подписной форум онлайн-сообщества.
• Я пытаюсь говорить, но никто не слушает.
• Мне хочется, чтобы обо мне судили по тому, какая я есть.
• Никто, похоже, никогда не проявляет ко мне интереса.
Я было собралась закрыть ноутбук, но тут пришло еще одно сообщение от mugurski71.
Это Лука, гласило оно. Вот мой номер.
Глава 86 Венеция под дождем. Туристы разбегаются, вода в каналах шипит, как разозлившийся гусь, башни исчезают за серой пеленой, с мостов стекают потоки воды. Торговцы с прилипшими к лицам волосами вкатывают покрытые брезентом тележки с товарами в узкие металлические двери, ведущие в подвалы неприметных домов, отданные под хранилища тысяч масок из папье-маше.
Трудно идти под зонтом, слишком много людей, пытающихся протиснуться по узеньким улочкам. Магазины, заблаговременно запасшиеся зонтиками, теперь гребут монету – тридцать евро за зонт. Куда лучше в куртке с капюшоном, опустив голову, сосредоточившись на перестановке ног – раз, два, раз, два – солнце скрылось, голова кругом, север-юг-восток-запад, Калле-дель-Магазен, Калле-Арко, Калле-де-ла-Пьета, Калле-Кросера, поворот налево, потом направо, и ты снова у Гранд-канала, хотя можешь поклясться, что направлялся в противоположную сторону.
Я шла, держа в руках новый мобильный телефон с забитым туда одним номером Луки.
Идите к мосту Академии, написала ему я, взломав замок в башню церкви Сан-Видаль, когда сообщение ушло. Через двадцать минут он появился у Академии, без шляпы, с кончика носа у него капала вода.
Я наблюдала за ним с башни и написала: Кампо-Сант-Анджело.
Он получил сообщение, огляделся по сторонам, зашагал к Кампо-Сант-Анджело, засунув руки в карманы в жалкой попытке согреться, прошел мимо меня, невидимой в засаде. Квартет барокко настраивал инструменты, кишечные струны и смычки из конского волоса. Одинокий торговец остался на Кампо-Санто-Стефано продавать маски: Баута (в ней хорошо идти в ресторан), Коломбина, Доктор Чумы и Моретта, Арлекино, Арлекин и Панталоне. Вольто, самая известная из венецианских масок, ярко-белое лицо с цветными штрихами, золотистыми и серебристыми, ярко-зелеными и бронзовыми, я говорила, чтобы вы
сосредоточились
Сосредоточьтесь.
Я прошла мимо него на Сант-Анджело, прошла еще несколько улиц, скрылась в кафе, где продавали чертчики с фруктами и топленым шоколадом, заказала, а пока ждала, написала: Кампо-Манин.
Через несколько секунд он прошел мимо, протискиваясь через толпу, и я его пропустила, высматривая «хвост», явный признак того, что за ним следят или охраняют, и ничего не заметила.
Риальто, написала я и двинулась за ним на расстоянии пятидесяти метров, натянув на голову капюшон, жуя блинчик из бумажного пакетика, лишь дважды останавливаясь у парадных, когда он оглядывался.
Он дошел до середины Риальто и остановился на изломе арки, оглядывая обе стороны моста. Мост Риальто, завершен в 1591 году, не первый мост на этом месте, по крайней мере четверо его предшественников обрушились, и та же судьба уготовлена ему эволюцией, но пока он стоит, нависая над водой
вот мы и здесь
остов: главная часть объекта, например, корабля, который больше не используется. Нечто громоздкое и неповоротливое, величественно ползущее, виднеющееся вдали
наконец вместе
увалень или Халк: большое зеленое чудовище в широких штанах и с жутким поступками
теперь
Не могу ничего отменить, могла бы просто повернуться и уйти, но он мне написал, он связался со мной, я в его сознании, он вспомнит, что я не появилась или он?
Не вспомнит ли он на самом деле, что пришел на мост Риальто, что мы, возможно, встретились, возможно, говорили, возможно, все было чудесно, а он забыл, так что я и вправду теперь могла идти, а может, его фантазия окажется лучше, чем реальность, что же кто-то ожидал и
он повернулся, стоя на вершине моста, и увидел меня, и меня узнал
Нет, наверное, не меня.
Слова, которые меня описывали. Власы моей любви – как черный антрацит, а губы – словно лопнувший гранат…
Если раньше он не догадывался, кто я, то теперь знает, я смотрю на него, а он не может отвести взгляд и видит в нем истину, и не двигается с места, и я тоже, оба решаем, а может, нам удрать
движущееся крепление на резьбе
часть замка
внезапный рывок
бегство
побег
исчезновение
то, на что накручивается пряжа из ткацкого станка
пряжа, моток пряжи, мера, в китайском меры почти всегда используются при счете, вот ведь, зараза, какого черта я здесь делаю…
Не могу шевельнуться, ноги словно вросли в землю, так что он спускается ко мне.
Но поздно, он уже все купил, однако все равно спасибо. Ему еще не приходилось встречать вора, который хотел бы угостить его кофе.
Мы садимся. Клетчатая красно-белая скатерть. Лука высыпал себе в кофе пакетик коричневого сахара, четыре раза размешал его против часовой стрелки, дважды постучал ложечкой о край чашки, взял ее за ручку, отхлебнул, едва не причмокнув, закинул голову назад, поставил чашку, кофе пролился.
Я смотрела на все это, как может смотреть прихожанка на священника, затем перевела взгляд с пророческой кофейной гущи в чашке на более красноречивое лицо Луки.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуйте.
Недолгое молчание.
Затем, наконец:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:25:27
– У меня с собой диктофон.
– Ничего страшного.
– Хорошо. Я… порядочный человек.
Он положил на стол небольшой диктофон, цифровой, с единственным красным огоньком, показывающим, что запись идет, и с USB-портом сзади.
Молчание.
Наконец, смешок и покачивание головой.
– Я плохой полицейский, – произнес он, – но теперь, когда мы здесь, я сам не знаю, что и сказать.
Я пожала плечами, а затем, чтобы заполнить молчание, произнесла совсем не те слова:
– Я слышала, вы ушли из Интерпола.
Голова у него дернулась, как у собаки, услышавшей выстрел, он закусил и отпустил нижнюю губу, прежде чем тихо ответил:
– Меня выгнали. Я не ушел. Хотя, похоже, все к тому шло.
– Из-за меня?
– Да. Вы имели к этому отношение.
– Мне очень жаль.
– Правда?
– Да. Я не хотела… извините.
Смущение: теперь, когда мы здесь, все не так, как он себе представлял. Затем наклон вперед, руки ладонями вниз на столе, вдавленные в него, словно мир под ним вот-вот рухнет, он держится за него изо всех сил.
– Я когда-нибудь вас арестовывал?
– Да, один раз, в Вене.
Он с силой ударил рукой по столу, откинулся на спинку стула и покачал головой:
– Я так и знал! Все протоколы, документы, ваши отпечатки пальцев! Все это у нас было, но никто не мог вспомнить – я грешил на ошибку в документации, но ошибка оказалась такой большой, все было так гладко увязано, и, в конце концов, мы махнули на это рукой, потому что стало куда удобнее забыть об этом. Я же всем говорил, сказал, что мы… Как я все это проделал? Как я вас поймал?
– Вы выступили в роли потенциального покупателя.
– Я пытался выступить так несколько раз, но никогда…
– А тут удалось. В Вене я на это купилась.
– А как вы?.. – Он пошевелил пальцами в воздухе, подыскивая подходящее слово.
– Вы оставили меня одну в допросной. Я некоторое время выжидала, а потом потребовала, чтобы меня освободили. Поскольку дежурный не мог вспомнить, кто я, он подумал, что я та, за кого себя выдаю, и отпустил меня. Как вы сами сказали, иногда удобнее сделать вид, что чего-то не существует, чем всерьез этим заниматься.
– Так, значит, вы просто вышли на улицу.
– Да.
Он слегка выдохнул, улыбнулся, уязвленный человек, наконец-то реабилитированный, справедливость, ваша честь, справедливость к невинно осужденным.
– А в другие разы? Я поймал вас в Бразилии или в Омане?
– Нет, боюсь, что не поймали.
– А в Гонконге? Тот файл, информация, которую я получил…
– Да, это я прислала.
– Зачем же? – Вопрос жжет, он дрожит, задавая его, прошло столько лет, и вот теперь между нами лежит диктофон, а он побелевшими пальцами впивается в стол.
Я пожала плечами:
– Мой покупатель кинул меня и попытался прикончить. Похоже, это было каким-то… правосудием, кажется. А мне хотелось, чтобы вы прибыли в Гонконг. Хотелось, чтобы были рядом со мной, вы казались мне хорошим человеком. Теперь это звучит глупо.
Полуправда, полуфраза, я осекаюсь, боясь всего, что может значить правда, правда обо мне, я – Хоуп, я – воровка, я – охотница, я – незнакомка, которую ты целовал, о чем не можешь вспомнить.
Он откинулся на спинку стула, вцепившись пальцами в край стола, словно альпинист.
– В Гонконге… нет, – осекся он. – Тут что-то не так. Год назад на меня вышел человек, которого вы называете Гогеном. Он подключил свои связи, видел венское досье, совместил с вашим делом пальчики из Дубая. Он сказал мне: «Послушайте, у вас есть ее пальчики, протоколы ее ареста, вы арестовали эту женщину, а теперь не можете ее вспомнить». Звучало это очень убедительно. И я вновь пробежался по вашим преступлениям, припомнил Сан-Паулу, Гонконг, места, где я шел за вами по пятам, и все казалось… странным. В Гонконге я проснулся однажды ночью, и на шее у меня оказалась губная помада. Я не… но она там была, и я решил… безумие, конечно, но я проверил записи с камер, просмотрел… и вы там оказались. Мне пришлось вывести ваше фото на дисплей компьютера, приклеить его сбоку, чтобы сравнить ваше лицо, но я знал, потому что не мог вас вспомнить. Мы вместе вошли в лифт. Похоже, вы хромали…
– Меня ранили на причале в Ханг-Хоме. Я сказала, что это был несчастный случай на работе.
– И я этому поверил?
– По-моему, вы не ожидали, что воровка скажет вам «здрасьте». Я подкатила к вам в Сан-Паулу, я знала…
– В Сан-Паулу вы что? – Недоверие, нарастающая ярость, но он сдерживает ее, удерживает бурю.
– Ничего. Мы с вами выпили.
– Мы выпили?
Побелевшими пальцами он впивается в стол, потом отдергивает их, словно от укуса, рука его на мгновение повисает в воздухе между нами, и я не знаю, ударит он меня или нет.
И вот он – вздох полицейского, берущего себя в руки, сосредоточивающегося, губы сжаты, глаза прищурены.
– Мы с вами выпили, – повторила я. – Я выдала себя за полицейскую из местного управления. Мы просто выпили.
– Зачем?
– Вы были…
– На расследовании? Порядочным человеком?
В его словах сквозила желчь, и он это слышал, и снова полуприкрыл глаза, а когда опять открыл, то сделался спокойным, хладнокровным, внимательным, полицейским при исполнении.
Посетители кафе повернулись, входная дверь открылась и закрылась, обдав всех холодным воздухом. Женщина у стойки рассмеялась, мелодично звякнула касса, мы сидели молча.
Затем я произнесла, быстро, но ровно, сама удивившись звукам своего голоса:
– В те короткие промежутки времени эти деяния можно считать столь же вашими, как и моими. – Он приподнял брови, сжал пальцы, но промолчал. – Вы встречались со мной. Разговаривали. Создали впечатление. Ваша кратковременная память может помнить меня достаточно долго. Вы составили суждение. Понравилась бы я вам, знай вы, кто я такая? Наверное, нет, у вас есть долговременные впечатления, которые не поддадутся кратковременному опыту. Но забудьте об этом на секунду. Встретьтесь со мной сейчас, в самый первый раз. Что вы видите в этот момент. Создайте мой посекундный образ, никакого прошлого, никакого будущего, никакого отношения, никакой ответственности. Это вам делать, я за вас этого не сделаю. Я могу представлять себя в каком-то свете, говорить какие-то вещи, но, в конце концов, выбирать вам. Вы выбрали это. В Гонконге…
– Мы вместе поднимались в лифте, – оборвал он меня, пресекая слова, которых не хотел слышать.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»