– Ну, сдала я ее девять месяцев назад, платили вовремя, а если хочется иметь телефон, то что мне жаловаться, сборищ тут не устраивали, не шумели, за электричество исправно вносили!
Гоген безмолвно посмотрел на хозяйку, и та удалилась.
– Это все? – спросила я.
– С него передали звонок из Лондона, но мы не знаем, куда именно.
– А вы не можете?.. – Жест, взмах рук, ну же, вы не можете?!.
Гоген отвел взгляд.
– Куда-то в Шотландию, – пробормотал он.
Я было открыла рот, чтобы сказать: да пошли вы, пошли вы все, окаянные, поганый переход через поганую пустыню, еду в поганом поезде…
и осеклась.
Подождала, пока воцарится молчание. Обычно к этому моменту я заканчиваю обратный счет от десяти.
И вышла.
Глава 101 Иду по Эдинбургу, где была в последний раз, когда выкрала ременную пряжку Марии Стюарт, главным образом потому, что смогла, и держала ее в ожидании выкупа, пока Национальный музей Шотландии с огромной неохотой не выплатил мизерную сумму двенадцать тысяч фунтов, очень-очень тихо вопреки настояниям лотианской полиции.
Снегопад усилился, и я прибавила шагу. Зашагала по району Морнингсайд мимо магазинчиков, продающих пряжу из шерсти альпаки и детскую обувь, мимо букинистических лавок и парикмахерских салонов, девяносто пять фунтов за стрижку, сто тридцать – если желаете полный набор спа-услуг, мимо продавцов процедур с использованием банок и ушной серы, ароматерапевтов, способных вылечить вас от надоедливой дисфункции кишечника, студий йоги для красивых людей, ищущих самопознания через растяжки, мимо лавочек с экологически чистым йогуртом и продавцов настоящей шотландки, вытканной на Филиппинах. Я могла бы сжечь все это за минуту. Йогурт – это хорошо, йога – просто прекрасно, но дело не в йогурте, а в потреблении экологически чистого йогурта, съешьте его и станьте красивыми. Станьте красивыми. Станьте совершенными.
Я могла бы сжечь дотла этот гадкий город.
Я шагала, пока не дошла до парка Брантсфилд-Линкс, усиливавшийся снег вытеснял последнее тепло дня, начиная оседать на траве, у церкви остался лишь один игрок в гольф, последний оплот шотландской страсти к спорту, которого не смогли прогнать даже сгущавшиеся сумерки.
Я шла, слева от меня высился замок, а справа в небо взмывали высокие, кучно стоявшие многоквартирные дома Ньюингтона, и через какое-то время я поняла, что считаю шаги, и остановилась. Я замерла посреди улицы и издала бессловесный вопль отчаяния и ярости, люди оборачивались и таращились на меня, а я снова завизжала, а потом умолкла, и мне стало лучше, и я зашагала дальше.
Я забронировала номер в отеле, где остановился Гоген, а теперь отменила бронь.
– Филипе завтра предъявят обвинение, – пробормотал он. – Деньги… стремительно тают. Люди больше не отвечают на мои звонки, а она, я знаю, что она не в себе, но она… Не очень-то много, но я должен быть там до конца, просто должен… – Он умолк. Человек-тень, всю жизнь гонявшийся за тенями и не нашедший в этом никакого просветления.
Я переехала в студенческое общежитие у района Крэгс.
Посмотрела на гору Артурс-Сит, подумала, а не забраться ли на нее, подумала о снеге и льде, увидела, что солнце садится, осталась в уютном тепле своей комнатки с тонкими коврами и обшитыми клееной фанерой стенами и почувствовала себя дома. Это лучше, чем гостиница: во время учебы здесь жили люди, здесь работали, занимались сексом, ели тушеную фасоль, пришпиливали к стенам плакаты, размазывали по раковине зубную пасту, становились неряшливыми и оседали тут. Я почти что могла закрыть глаза и притвориться, что это был мой дом.
Я открыла ноутбук, подключилась к медленному вайфаю, загрузила все записи и фотографии Байрон за все время, что я ее знала, и начала сначала.
Знания.
Что мне делать с тем пустующим местом, где должен оседать жизненный опыт: слезы радости, взрывы хохота, напряжение от работы, тепло друзей, любовь к семье, надежды на будущее мира?
Я заполняла его знаниями.
И в знаниях обрела себя.
Это звучит, как интеллектуальная пустота на том месте, где должно быть сердце, но приглядитесь, и вы, возможно найдете…
Речи Мартина Лютера Кинга.
Давайте не предаваться страданиям в долине отчаяния… Говорю я вам, друзья мои… У меня есть мечта, что однажды настанет день, когда всякий дол наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими.
Историю Тадж-Махала. Шах-Джахан возвел его в честь своей любимой супруги.
Если виновный станет искать здесь прибежища, то сделается он, аки помилованный, свободным от прегрешений. Вид сего здания вызывает печальные вздохи, и солнце с луною проливают слезы из глаз своих.
Европейское космическое агентство в марте 2004 года запустило космический аппарат «Розетта». Через десять лет, пролетев шесть миллиардов километров, он ожил, чтобы отправить спускаемый аппарат на поверхность кометы, обращающейся вокруг солнца со скоростью пятнадцать тысяч километров в час.
После того как оспа за сотни лет убила сотни миллиардов людей, она была искоренена в 1980 году. Еще до того, как Эдвард Дженнер испытал свою вакцину от коровьей оспы, до того, как леди Мэри Уортли Монтегю восхищалась турецкими врачами восемнадцатого века, прививавшими своих детей гноем из оспенных пузырьков, буддистская монахиня в горах Китая предприняла собственную инокуляцию, снимая оспенные струпья и давая вдыхать их всем желающим, став безымянной матерью вариоляции.
«Сохраните свое право мыслить, ибо даже мыслить неправильно – это лучше, нежели не мыслить вовсе». Гипатия Александрийская – философ, математик, астроном. Погибла при пожаре в величайшей библиотеке античности.
Поиск в «Гугле» по слову «феминизм»:
Феминизм
→ ошибочный
→ для всех
→ плохой
→ сексизм
→ радикальное понятие
→ разрушает Америку
Что есть знание?
Это вдохновение. Это зов на битву. Это напоминание о том, что нет ничего недостижимого. Это человечество во всех его формах, в моем сердце.
Байрон в Шотландии.
Я в этом уверена и теперь изучаю каждый файл, каждую запись, все, что у меня на нее есть.
«Я живу одна там, где никто никогда не появляется. Я работаю одна. Я гуляю вдоль берега моря, езжу в магазины и прячу лицо. Я уворачиваюсь от камер, путешествую по подложным паспортам, не завожу друзей, мне не нужно общество. Самое главное – это моя работа. Я отдала бы жизнь, чтобы увидеть, что она закончена».
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:02
анковский счет, с которого она платила за аренду квартиры в Морнингсайде, был открыт внесением наличных по поддельным документам, а сами документы взялись из файлообменной сети, их трудно проследить, ведь сами продавцы толком не знают, кому их продают, лишь бы хорошие деньги платили.
Файлы и тупики, записи телефонных разговоров, ни к чему не ведущие, бумаги, ничего не дающие, Гоген посылает мне сообщения: где вы, вы там, мы сегодня уезжаем, уезжаем. Судебное разбирательство по делу Филипы открывается во вторник, мне нужно там быть. Вы приедете? Где вы? (Вы реальны?)
Я смотрю телерепортажи из Милана с первых слушаний по делу о Клубе двухсот шести. Филипа улыбается в объективы, похоже, не отдавая себе отчета в том, что ее подозревают больше всех, а Гоген где-то на краю кадра, держит ее за руку, когда она поднимается по ступеням в здание суда. Где теперь твои адвокаты, твоя пиар-машина и слуги, угодливо распахивающие двери? Все врассыпную, все разбежались, пока чахнет «Прометей».
Неделя, еще неделя, читаю, планирую, ищу, Байрон, Байрон, где же ты?
В Америке создается комитет, а в Брюсселе – еще один для следствия по делу «Совершенства». Глава американского расследования заявил: «Не только Соединенные Штаты, но и все страны мира понесли утрату, когда на членов Клуба двухсот шести, ставших жертвами, так злодейски напали и уничтожили их. Долг каждого свободолюбивого государства – расследовать эти события».
Телеканал «Фокс ньюс» высказался: «Поэтому да, мы считаем, что «Совершенство», возможно, перепрограммирует ваш мозг».
(И десять минут спустя: «Сегодня вечером мы задаем вам вопрос: является ли ислам изначально насильственной религией, несовместимой с американским образом жизни?»)
В конце концов, я остановилась на очках Байрон. Я сфотографировала их – где же? В Корее – в первый раз, когда, проникнув к ней в номер, сфотографировала все ее вещи, однако очки, возможно, самое лучшее, от чего мне придется отталкиваться.
Я купила в студенческом магазинчике карту Шотландии и повесила ее на стене в спальне. Отметила точками всех оптиков в стране. Их оказалось не так много, как я опасалась, особенно к северу от города Данди. Самое большее – пара сотен.
Распечатала фотографии Байрон в разных ракурсах и в разные годы.
Распечатала увеличенное изображение ее очков.
Распечатала на плотной бумаге и закатала в пластик реалистичное подобие удостоверения лотианской полиции, а потом купила антикварный значок, выглядевший достаточно правдоподобно, чтобы прикрепить его внутрь бумажника и помахать пред лицом незнакомого человека. Сколько людей знает, как выглядит настоящее полицейское удостоверение?
Выехала из общежития, позавтракав тушеной фасолью, яичницей, жареными колбасками, жареным беконом, жареной картошкой и стаканом холодного молока, и, закинув на спину рюкзак с пожитками, отправилась на поиски оптиков.
Глава 102 В Эдинбурге бедность тщательно скрывают, пряча ее за облагороженными жилыми комплексами и домами, с глаз долой, из сердца вон, за вылизанными улицами, за грохотом еле дышащего трамвая, ползущего в Лит, за модой на «высокотехнологичные» детские коляски.
Мне нужно обойти сорок два оптика, из которых лишь двадцать девять удосуживаются взглянуть на мое удостоверение и поинтересоваться, что меня к ним привело. Остальные просто таращатся на фотографию очков, на фото женщины у меня в руках и отвечают: нет, нет, нет. Даже если она сюда и заходила, таких оправ у нас нет. Это хорошо: я не думала, что она станет проверять зрение в Эдинбурге, она упоминала домик, одиночество, море – но я буду скрупулезной. Я обойду их всех.
В модном салоне оптики, буквально напичканном полками с оправами, женщина с бесконечно длинными ногами и хрупким телом, балансирующим на высоченных каблуках, качает головой и произносит:
– Они из прошлогодней коллекции, так ведь? – Она смотрит с недоверием и, поймав мой взгляд, добавляет: – Ну, в смысле, стали бы мы продавать такое, да?
И тут же заливается краской, хотя разговаривать в такой манере является частью ее работы.
В Лите мужчина с темной кожей, характерной для Южной Азии, и с тюрбаном на голове щелкает языком и отвечает:
– А, пропавшая женщина. У меня мать исчезла несколько лет назад, но, увы, мы снова ее нашли.
В эдинбургском аэропорту есть салон оптики по ту сторону таможни. Я покупаю билет до Лондона, пересекаю границу, направляюсь в салон, ничего там не нахожу, машу своим полицейским значком, чтобы выйти другим путем.
Я угоняю машину с парковки в аэропорту, куда ставят автомобили на длительный срок, и еду в Ливингстон, Батгейт, Армадейл и Уитберн. Говор в приграничных городках Линдсей и Джедбург явственнее и четче, чем в Эдинбурге, словно в такой близости от Англии эти маленькие шотландские деревеньки поклялись жить более по-шотландски, чем сами шотландцы, защищая свою культурную идентичность щитом и мечом. Вот вам, англичане!
В Джедбурге я пью сливочный чай у быстрого ручья, бегущего по засыпанной снегом долине. Лавка мясника напротив почти десять лет подряд выигрывала приз «Лучший хаггис в Шотландии» за исключением пары лет, когда ее оттесняли на второе место. На мяснике белый фартук, рубашка в красно-белую клетку и маленькая соломенная шляпа. Когда он заходит выпить чай, на полях у него снег, а нос светится красным сиянием.
В Хоике я спасаюсь от разбушевавшейся непогоды в гостинице с пабом и рассказываю даме за стойкой о своем путешествии по южной Шотландии вдоль реки от моря к Тевиотхеду, где та, наконец, распадается на ручейки и теряется между холмами.
Она наливает мне глинтвейн и спрашивает:
– А что сделала та женщина, которую вы ищете?
– Ее разыскивают в связи с расследованием убийства.
– Правда? А на вид она такая безобидная!
– Мы полагаем, что она помогла в убийстве тех людей в Венеции.
– Нет… Это Клуб двухсот шести?
Все знают о Клубе двухсот шести, даже в Хоике с его фестивалями цветов и ждущими весны пустыми подвесными кузовками, памятником мальчикам-солдатам, отбросившим английских захватчиков, букмекерскими конторами и негромко гудящими ткацкими фабриками – даже здесь.
– Знаете, по-моему, просто ужасно, что эти люди с собой сделали, – задумчиво произнесла моя хозяйка, пока по пабу разносился запах горящих поленьев, а мужчина с соломенно-желтыми волосами ругался при виде двух вишенок в игральном автомате. – В том смысле, что слышишь об операциях, и на мозге тоже, всю жизнь живут так, как им скажет машина, покупают то, что она прикажет, и зачем все это? Стать совершенным? Когда мы забыли учиться любить себя такими, как есть, вот что я хочу знать.
Я улыбнулась поверх чашки с горячим напитком, и мне стало интересно, а знает ли эта женщина о том, что значит любить себя, прощать себя, быть в мире с самим собой, или же эти слова тоже всего лишь конечный продукт другого алгоритма, перемалывавшего слова в пыль. Любите себя, шепчет «Совершенство», прощайте себя – вот вам скидка в пять фунтов на первый сеанс «самолюбви и самопрощения» плюс две тысячи баллов после завершения всего курса.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:28
В Ньютон-Стюарте мне понадобился день, чтобы обойти окрестности, потом я забрела в лес, любовалась соснами и кустарником, обнаружила бетонный обелиск, возведенный в самой высокой точке, сидела в одиночестве, перекусывая бутербродами с вареньем и ореховым маслом, на обратном пути встретила человека с собакой и спросила: откуда вы здесь?
– Какая разница, – ответил он. – Я вообще-то не задумываюсь над тем, где мне гулять.
Паромом из Ардроссана до острова Арран. Море волновалось и штормило, небо посерело, завывал крепкий ветер, заставив меня заночевать в Бродике. Я за двадцать минут прошла весь город туда и обратно, обнаружила, что гостиница забита, улеглась спать на заднем сиденье машины, а в полночь меня разбудила чайка, плюхнувшаяся белым жирным телом на металлическую крышу. Мое дыхание отдавалось в темноте белыми облачками пара, а поутру салон оптики все равно оказался закрыт, так что я объехала весь остров, поела рыбы с жареной картошкой в Блэквотерфуте, заглянула к парфюмеру и пошла на экскурсию, слушая, как мне описывали всю продукцию («цветочные, фруктовые, лесные, фекальные ароматы, да-да, я сказал именно фекальные, нижние ноты привлекают внимание, а верхние удерживают его, знаете, серая амбра – это просто китовые какашки»), сказала спасибо, все очень интересно. Утром на завтрак съела утиное яйцо и, наконец, отправилась к оптику, который сказал: нет, никогда ее не видел, извините.
Вернулась на пароме в Ардроссан, а потом снова водным путем в Кэмпбелтаун, оттуда – по узкому кусочку земли на север, в горы.
За месяц еще две угнанные машины.
Я как-то заночевала в курортной гостинице на берегу Лох-Тея, потому что от меня разило, потому что я несколько недель не стирала одежду, потому что глаза у меня болели, а спина просто отваливалась. Это стоило мне больше, чем я потратила за последние четыре дня пути, но я пробежала десять километров вдоль северного берега озера до его середины и десять обратно, когда вернулась, завалилась в сауну и парила кости, пока они не затрещали. Потом потащила свою одежду в прачечную, сидела в гостиничной пижаме и халате и глядела, как она крутится, крутится и крутится. Позавтракала голубикой и разговорилась с семейной парой лет семидесяти, он – нейрохирург на пенсии, она – кардиохирург на пенсии. Они поженились в Глазго после Карибского кризиса и теперь приезжают сюда каждый год побродить по редколесью, пока не зацвели лиловые цветы.
– Кто-то называет здешние места унылыми, – сказала жена, – но, по-моему, в этой суровости есть своя красота. Она напоминает тебе, что ты жив и что-то значишь.
– Вы слышали о Клубе двухсот шести? – спросила я, и нейрохирург щелкнул языком и ответил: да, какая трагическая потеря. Потеря жизней. Потеря мечтаний. Потеря… всего, на самом деле.
– В нынешние времена мы предлагаем готовые решения для всего, – согласилась его жена. – Включая то, что вообще-то и не надо менять.
В то утро снегопад усилился, и они очень обрадовались такой перемене погоды, надели свои лучшие прогулочные ботинки и отправились, держась за руки, на берег озера.
Я помахала им вслед и поехала дальше по направлению к Перту.
Месяц плавно перешел во второй.
Пресса потеряла всякий интерес к делу Клуба двухсот шести, все подробности обмусолили, все картинки повертели так и сяк, тщательно проанализировав.
«Ужасные сцены, – говорилось в итоговом репортаже, – не предназначены для слабонервных». И вот вам здрасьте, мы уже ищем другие вкусняшки.
Филипу поместили в психиатрическую лечебницу, потом почти сразу же выпустили, а затем снова там заперли. Как и нескольких других уцелевших.
– Совершенно ясно, что эти люди были не в своем уме, когда совершали кровавые деяния, – заявил правовед, вызванный из Болонского университета. – Вопрос кажется ясным – вряд ли члены Клуба двухсот шести добровольно согласились на изменяющие функции мозга манипуляции. Делает ли их подобный выбор виновными? Именно это и станут обсуждать юристы…
Небольшая арифметическая задачка.
Пять адвокатов в команде защитников, двести фунтов в час, восемь часов в день, пять дней в неделю, год судебного разбирательства – два миллиона восемьдесят тысяч фунтов в год на юридические расходы, если повезет. Согласно легенде, защита О. Джей Симпсона обходилась в двадцать тысяч долларов в день.
Средняя ежемесячная зарплата:
• в США – 3263 доллара
• в Турции – 1731 доллар
• в Казахстане – 753 доллара
• в Индии – 295 долларов
• в Пакистане – 255 долларов
ВВП по данным Международного валютного фонда:
• Гамбия: 850 000 000 долларов
• Джибути: 1 457 000 000 долларов
• «Эппл Инкорпорейтед»: 182 795 000 000 долларов
Суммы пожертвований на борьбу со вспышкой вируса «Эбола» в 2014–2015 годах:
• Соединенные Штаты: 466 000 000 фунтов
• Всемирный банк: 248 000 000 фунтов
• Африканский банк развития: 91 000 000 фунтов
• Германия: 81 000 000 фунтов
• Фонд Билла Гейтса: 31 000 000 фунтов
• Китай: 20 000 000 фунтов
• Марк Цукерберг: 16 000 000 фунтов
* * *
Я включила радио.
– Хей, Макарена!
И двинулась дальше во мраке ночи.
Глава 103 На третий месяц своих разъездов по Шотландии, сидя в тринадцатой угнанной машине, я поплыла на пароме из Аллапула в Сторновей. Я стояла на задней палубе и вдыхала запахи весны, соленого ветра, бензина и дешевого пива, смотрела, как за кормой медленно уплывает вдаль земля, ветер развевал волосы, и мне было хорошо.
Ни злобы, ни усталости, лишь бескрайнее море вокруг.
В Сторновее (население девять тысяч человек, футбольные команды «Сторновей атлетик» и «Сторновей юнайтед», непримиримые соперники) я прошла двести метров от паромного причала до первого оптика, открыла дверь, звякнув колокольчиком, вытащила помятые фотографии Байрон и ее очков, свой полицейский значок и начала:
– Я ищу…
– Миссис Маколи, да, да!
Оптик, жизнерадостный дядечка с редкими седыми волосками на подбородке и густыми бровями, торчавшими вперед, словно два седых зонтика, прикрывавших глаза от дождя и солнца, поглядел на умолкшую меня с искренним изумлением человека, не привыкшего к незнакомцам, а уж тем более к лотианской полиции, так далеко залетевшей.
Между нами повисло молчание, долгое, очень долгое, пока, наконец, он не выпалил:
– Вы там что, умерли, что ли?
– Прошу прощения, – сказала я и вышла из его заведения.
Я прогулялась вокруг здания, досчитала до ста, затем зашагала обратно и предприняла вторую попытку, держа в руке значок.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:32:48
– Здравствуйте, – произнесла я. – Я ищу миссис Маколи.
– Да, да, – ответил он, снова воззрившись на меня добрым и любопытным взглядом. – Она приходит сюда получать лекарства по рецептам.
Я показала ему полицейский значок.
– Я расследую подделку документов, – продолжала я. – Мы считаем, что миссис Маколи может оказаться в числе жертв мошенников.
– Далеко же вы забрались.
– Расследование широкомасштабное. Мошенники орудуют на большой территории. Некоторые жертвы могут даже не знать, что попались к ним в сети, а их данные используются в преступных целях.
– В каких это преступных?
– По большей части в подделках страховых требований.
– И вы говорите, что она может оказаться их жертвой? Зачем кому-то нужно красть документы миссис Маколи? – Не отрицание, не сомнение в моей легенде – просто человек, много времени проведший один в своем заведении и болтавший сам с собой, теперь заговорил вслух, размышляя над дилеммой.
– Можете помочь мне разыскать ее? – спросила я. – Вы знаете, где она живет?
– Ну, конечно, у меня где-то здесь есть ее адрес.
Он включил компьютер, старую, неповоротливую машину, на которой буквы зависали при печати.
– Вот – придется, правда, прокатиться, вы знаете, куда ехать?
– Разыщу.
– Я бы на вашем месте не очень-то доверял телефону. У нас тут сигнал все время пропадает.
– У меня есть карта, – ответила я, записывая адрес. – Разберусь.
– Ну, тогда удачи вам.
– Спасибо.
Вот оно: я ее нашла.
Глава 104 Я веду машину, как будто во сне.
Не могу решить: красива эта земля или же уныла? Может ли уныние быть красивым?
Серый камень вырывается из чахлой травы, вонзаясь в серое небо.
Засохшее дерево, изогнутое ветрами, тянется скрюченными пальцами почерневших ветвей к пучкам бурой колючей травы, растущей на голых камнях.
Вдоль выступа невысокого холма стоят столбы.
Вода из пруда, лужи или безымянного источника, который так часто меняется со сменой времен годы, что никто не удосужился дать ему название, стекает на дорогу, затопляя ее по ступицы колес моей машины. Я еду медленно, прислушиваясь к хлюпанью под днищем, и снова прибавляю скорость на той стороне, двигаясь к маяку рядом с заброшенной фермой.
Монотонность, серость, пустота. Иногда дорога резко взлетает вверх и так же быстро стремится вниз. Земля здесь почти все время омывается водой, то и дело попадаются соляные отмели, вдающиеся в берег, словно выплеснутые туда Посейдоном.
Упавшие с холмов камни, как они там оказались? Острые белые зубы, словно от расколотого молнией собора, проплешины желтого мха из ниоткуда, растущие неизвестно на чем.
Дом в форме улья, к двери нет подхода, провода к нему тоже не тянутся, он выходит на озеро и на край залива с бурыми от земли и песка берегами, где сливается с морем.
Здесь красиво?
Это край земли?
Когда наступает вечер, я нахожу убежище на ферме, которую посоветовала женщина, продавшая мне пирог с мясом (с каким мясом? – неважно, забудем) из фургончика, припаркованного на обочине дороги.
И много у вас покупателей? – спросила я.
Люди сами меня находят, ответила она, а за ее спиной надрывалось радио.
Вы знаете, где тут можно переночевать?
Попробуйте заехать к семейству Маккензи, ответила она. У них есть гостевая комната.
Ночлег стоил десять фунтов, и хозяйка фермы дала мне еще одно одеяло, поскольку «вы, наверное, непривычная к холоду».
В углу моей комнаты терпеливо плел паутину паук, настолько привыкший к одиночеству, что не мог постичь появления человека в своих владениях. Я приоткрыла дверь и проскользнула в туалет, где, сидя на унитазе, глядела на висевший на стене вышитый коврик с надписью, гласившей:
И ПОЙДУТ СИИ В МУКУ ВЕЧНУЮ, А ПРАВЕДНИКИ В ЖИЗНЬ ВЕЧНУЮ.
Мой мобильник не ловил сигнал, но мне разрешили позвонить с проводного телефона.
Я сделала один звонок, короткий и по делу, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и легла спать.
Проснулась я на рассвете, потому что меня разбудила хозяйка, расхажившая взад-вперед у меня под окном и яростно покрикивавшая на уток.
Утки крякали, и она крякала в ответ, они плотно обступили ее, крича кря-кря-кря, когда она бросала им корм. Кря-кря-кря, подпевала она их громкому и дружному хору. Я подошла к ней и сказала:
– Здравствуйте, я не здешняя. Можно у вас купить что-нибудь на завтрак?
На кухне рядом с печкой сидела ленивая кошка, свернувшись в одиноком кресле-качалке, она открыла один глаз, смело бросая вызов любому, кто попытается сместить ее оттуда, из самой теплой части ее владений. Я обошла кошку стороной, но женщина бросила на нее сердитый взгляд, и та спрыгнула, чувствуя, что проиграла не успевшую начаться битву.
– Ешьте, да ешьте же вы! – воскликнула хозяйка, видя мою нерешительность, и я принялась за домашний хлеб с домашним медом, собранным из ульев до того, как пчелы впали в зимнюю спячку, а она включила погромче радио и стала мыть посуду. Мы не разговаривали, и я не видела ее мужа.
Когда я, покончив с едой, направлялась к машине, она спросила:
– Куда путь держите?
– На край острова.
– В отпуске, да?
– Нет. Подругу повидать.
– Подругу, да? – фыркнула она. – Ну, все так говорят.
Я не стала расспрашивать, что же все говорят и говорят ли хорошее, а поблагодарила ее за завтрак и включила в машине обогреватель, прежде чем завести двигатель и уехать.
Серое небо сливается в одно целое.
Трава сливается в одно целое.
Абстрактная картина, цвета налезают один на другой.
При движении кистью они сливаются, справа налево от моего движения, слева направо от дующего с моря ветра.
Ноги на педалях, рука на руле, экзамен я так и не сдала, но водить машину умею, это навык выживания, дисциплина, папа пришел бы в ярость, нарушаешь закон, дитя мое, но мама бы все поняла.
Делай, что должно, когда идешь через пустыню, говорит она. Обряды, которые совершаешь, молитвы, которые возносишь, – они связывают тебя с собой. Если у тебя их нет, если ты их в себе не отыскала, то ты – ничто, а пустыня – все.
Я горжусь тобой, говорит мама с пассажирского места, улыбаясь серому небу. Я горжусь тобой, Хоуп Арден.
Спасибо, мам. Эй, мам?
Да, дорогая?
Что ты почувствовала, когда увидела край пустыни?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:33:18
Честно? Мне стало грустно оставлять ее за спиной. Но я все равно зашагала вперед.
Дом на берегу моря.
Я поставила машину почти в самом конце дороги, слишком узкой, чтобы по ней мог проехать автомобиль. А как же в этот дом заносили мебель? – гадала я, шагая на усиливающиеся звуки воды, бьющейся о каменный берег.
Несли на руках, ответила я самой себе. Попросили друзей помочь и вместе справились.
Двухэтажный каменный дом, крыша из шифера, поросшие желтым лишайником круглые камни в облицовке стены, маленькие квадратные оконные рамы, изъеденные солью, с шатающимися стеклами. Белая входная дверь. Врезанная в стену керамическая кошка над дверным молотком, древняя и злобная. Кое-где между кирпичами пробивались сорняки. Кружевные занавески на окнах. В комнате наверху горел свет. Видневшийся в пятидесяти метрах люк свидетельствовал о том, что недавно под землей проложили трубы и электрические провода, спрятав их от неистовых зимних ветров.
Я постучала железным дверным молотком, который как будто широко улыбался у меня в ладони.
Тук, тук.
Подождала.
В коридоре зажегся свет, хотя уже стояло утро и было светло, но небо все-таки сильно хмурилось, так что в доме царила тьма.
По пробивавшемуся через щели в косяке прямоугольнику света пробежала тень. Отодвинули засов, сняли цепочку.
Дверь открылась.
Байрон смотрела на меня из теплого, пахнущего дымком прямоугольника света.
– Да?
Ее шотландский говор, сделавшийся еще более отчетливым после долгого пребывания на острове. Ее лицо, любопытное, открытое, не узнающее меня.
– Здравствуйте, – ответила я. – Меня зовут Хоуп.
* * *
Мгновение.
Память.
Меня она не помнит, но, возможно, вспоминает
постоянно повторявшуюся мантру: ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут Хоуп, ее зовут
припоминает саму попытку запомнить.
Она смотрит на меня, на мое лицо, на мой рюкзак, на ношенную от странствий одежду, на мои отросшие волосы, которые у меня не было времени заплести во что-нибудь аккуратное, на припаркованную в конце дороги угнанную машину, и хотя не может ничего вспомнить, она все знает.
– Ой! – произнесла она. Затем: – Ну, заходите.
Я вошла в дом, и она закрыла за мной дверь.
Глава 105 Байрон сделала чай. В своей чашке она оставила пакетик и налила чуть-чуть молока.
Я сидела за кухонным столом, глядя, как она наполняет одинаковые зеленые кружки из закопченного чайника, прежде чем поставить их на вязаные круглые салфетки и сесть напротив меня.
– Спасибо, – сказала я и отпила глоток.
– Не за что. У меня есть печенье, если вам…
– Не надо, спасибо.
– Если бы я знала, что вы приедете, то заранее бы подготовилась. А сейчас мне кажется, что я о вас ничего не знаю.
Больше никаких попыток скрыть свой говор. Нога закинута на ногу, руки скрещены, она сидит на стуле, чуть наклонившись ко мне, но сохраняя пространство, чтобы встать, шевельнуться, сопротивляться, если понадобится.
– Меня зовут Хоуп, – повторила я. – Я воровка. Мы провели какое-то время вместе в Америке.
– Я знаю, что провела какое-то время с тем, кого не помню, – на чердаке у меня записи и заметки за несколько месяцев. Я вас ударила ножом? Там у меня написано, что я вас ударила.
– Да, ударили.
– Очень об этом сожалею. Полагаю, в этом была необходимость?
– Я собиралась помешать вам совершить массовое убийство.
– Ах, да, верно. Как вы теперь себя чувствуете?
– Все зажило.
– Я разыскивала вас по больницам. Это я помню. Однако так и не нашла.
– Вы меня нашли. Но запись не сохранили.
– А почему?
– По-моему, вам не хотелось помнить, что в ней содержится.
– Да? Неужели я какую-то глупость сказала? – Тень сомнения, внезапная мысль. – Я вам говорила, как меня найти?
– Нет, нет, ничего подобного. Но вы, похоже, намеревались получить от меня что-то, что мне не хотелось вам раскрывать.
– В подобных вещах нельзя громоздить загадку на загадку.
– Вы записываете наш разговор?
– Нет. Я же сказала, вы застигли меня врасплох.
– Тогда какое это имеет значение. Вы ведь ничего не запомните.
– Тогда какое это имеет значение, если вы мне расскажете?
Я отхлебнула еще чаю.
Недолгое молчание, нарушаемое лишь свистом дувшего с моря ветра, обещавшего скорый дождь.
– Вы пришли убить меня, Хоуп? – спросила она.
– Нет.
– Тогда зачем вы здесь?
Я не ответила.
– Как вы меня нашли?
– По очкам.
– По…
– Я обошла всех оптиков в Шотландии.
– Серьезно?
– Серьезно.
– И сколько у вас ушло на это времени?
– Несколько месяцев.
– А почему в Шотландии?
– Из-за вашей биографии. Из того, как вы описывали свой дом. С телефона в Вапинге сигнал переадресовался сюда. Иногда опасно пересекать государственные границы, держитесь знакомых мест. Пришлось исключить все возможные варианты.
– И кто-то вспомнил – нет, конечно же, вспомнили вы. Возникает дилемма, когда вам нужно исчезнуть. Если вы пытаетесь раствориться в большом городе, то повышаете шансы того, что вас засекут с помощью достижений техники. Камеры, карточки, чипы и пин-коды – в наши дни трудно увернуться от цифровых данных. Так что вы отправляетесь куда-нибудь в глушь, куда еще не добрались камеры, и, конечно же…
– Люди вас запоминают.
– Да.
– Вы как-то сказали, что завидуете мне.
– Завидую. Вы можете исчезнуть без следа и избежать неприятных встреч вроде этой.
– А если лично? Вы завидуете мне лично?
Она замялась, покусывая нижнюю губу и осторожно вертя в руках кружку с чаем. Затем произнесла:
– Да. В каком-то смысле. Полагаю, ваша особенность делает вас свободной от определенных действий. Вы не можете планировать – нет, планировать-то вы можете – но не можете… скажем так, переживать и мучиться по поводу будущего, потому что у вас его нет. Это слишком жестко? Это несправедливо?
Я пожала плечами: справедливо или нет, правда или ложь – давайте дальше.
– Вы также не можете погрязнуть и раскаяться в ошибках прошлого, потому что единственный, кто об этих ошибках знает, – это вы. Те, кому вы причинили боль, чью жизнь сломали, – те, кто жаждал бы мести или искал справедливости, – они вас забыли. С чисто фактической точки зрения вы причинили зло, но с эмоциональной вы – пустое место. Для них ваши действия являются ударом молнии, разгулом стихии или некой случайностью, не человеческим умыслом и не зловещим плодом ума с целью навредить им.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:33:34
ctus reus: заслуживающее осуждения деяние.
Mens reus: заслуживающий осуждения умысел.
Я совершаю преступление, и лишь я помню свою вину.
– Вы пользуетесь своего рода свободой, – продолжала она. – Вы свободны от глаз мира, свободны от неких страданий. Вам в каком-то смысле можно позавидовать.
Недолгое молчание.
Я спросила:
– Это тяжело? По-вашему, это тяжело?
– Что именно?
– Держать ответ перед собой.
– Нет, – ответила она, тихо, как шум далекого моря, и твердо, как камень. – Больше нет.
– То, что вы сделали…
– Я считаю, что совесть моя чиста. Вас забывают, и никто за вами не приходит. Меня помнят, и вот результат. Меня это устраивает.
– По-моему, я иногда сама себя презираю, – сказала я.
Она пожала плечами: ну и что? Как-то справляйтесь с этим.
– Я смотрю на свою жизнь и вижу, что там полно провалов.
Байрон наклонила голову. И вновь: смиритесь с этим.
– Я понимаю, что единственный способ моего выживания находится в настоящем времени. Оглядываясь в прошлое, я вижу одиночество. Одиночество и… сделанные по его причине ошибки. Глядя в будущее, я вижу страх. Борьбу. Возможно, сильную боль. И поэтому я смотрю лишь на данный момент, на настоящее время, и спрашиваю себя: что я сейчас делаю? Кто я теперь? Какое-то время это меня очень дисциплинировало, сейчас, теперь, сейчас, кто я теперь, теперь я профессионал, сейчас я спокойна, теперь я тренируюсь, сейчас я говорю с теми, кто все забудет. Теперь я та, кем хочу быть, теперь я образ того, кем должна быть сейчас. Сейчас. Теперь.
Затем я встретила вас, и теперь я, по-моему, все сразу. Сейчас я женщина, которая в прошлом совершала недостойные поступки. Теперь я женщина, которая в будущем станет лучше, где только сможет. Теперь я существую в настоящий момент, и я лишь это. Просто я сама. Говорю. Просто говорю с вами. Вы все забудете, и настоящий момент пройдет, время поглотит вашу память, а с ней и любую реальность того, что этот момент мог существовать. Но пока что мы сидим здесь, мы с вами, и являемся лишь собой, разговаривая. Это имеет смысл?
– Да.
– Все то время, пока вас искала, я ни разу не спросила себя, что стану делать, когда вас найду. Ни разу. Отказывалась спрашивать. То был вопрос для другого «сейчас», другого момента, я не могла создать его из фантазий. Вы думаете, что я явилась убить вас?
– Это возможно, – задумчиво ответила она.
– Не убью.
– Тогда зачем вы здесь, Хоуп?
– Мне хотелось вас увидеть.
– Зачем?
– Это казалось необходимым.
– Еще раз: зачем? Если вы не жаждете мести, тогда я не понимаю…
Она умолкала. Я смотрела в свою кружку.
Молчание.
Молчание.
Молчание.
Затем.
– Все мысли суть ассоциации и обратная связь, – произнесла она.
Я быстро подняла глаза, всматриваясь в ее лицо, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, и мысли шли совсем другой дорогой.
– Одиночество есть не более чем совокупность идей. Я одинока, потому что я не с людьми. Мне нужно быть с людьми, чтобы чувствовать себя реализованной. И со временем вы говорите: я не с людьми, но все же я реализована. У меня есть книги, есть прогулки, есть обыденность жизни, есть мои мысли, и, хотя я и одна, я не одинока. А когда-то еще вы скажете: у меня есть я, мое тело и мои мысли, и люди в них вторгнутся, и я одинока, и все это очень даже к лучшему. Это рай. Вы знаете, почему я выбрала себе псевдоним «Байрон»?
– Нет.
– Он некоторое время провел в монастыре на Армянском острове неподалеку от Венеции. Как и все подобные ему, он был неудержимым сластолюбцем, но в какой-то момент решил… он писал, что «есть наслажденье в дикости лесов, есть радость на пустынном бреге». Вы знаете этот отрывок?
– И есть гармония в сем говоре валов, Дробящихся в пустынном беге. Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, Для сердца мне всего дороже, С тобой, владычица, привык я забывать И то, чем был, как был моложе, И то, чем стал под холодом годов. С тобою в чувствах оживаю, Их выразить душа не знает стройных слов, И как молчать о них, не знаю [13]. – Вы читали его поэзию, – лучезарно улыбнулась она.
– Кое-что почитала, пока искала вас. Мне казалось, а вдруг поможет.
– А дело все-таки оказалось в оптиках.
– Целиком и полностью.
Теперь ее взгляд вернулся ко мне, она слегка наклонила голову.
– Вы ведь боитесь, не так ли? Страшитесь оказаться в одиночестве. Когда нет никого, кто помог бы найти свой путь. Ни друга, который сказал бы «ты что-то далековато зашла», ни возлюбленного, кто посоветовал бы «могла бы выбирать выражения», нет? Ни начальника, велящего «работать лучше», ни психоаналитика, убеждающего «работать меньше», ни… ни общества, чтобы сказать, как выбирать или что носить, ни… суда, чтобы помочь встать на путь истинный. Вы этого боитесь?
– Да. Я боюсь ошибочности своего разума и своих суждений.
– Конечно… да, безумие, происходящее от неконтролируемого мыслительного процесса, от логики, которая нелогична, но это не говорится, конечно, очень умно.
– Я навязываю себе дисциплину, размышления, рассудочность, знания…
– Чтобы заполнить пробел, где должно находиться общество?
– Да. И чтобы сохранить рассудок. Чтобы помочь себе увидеть себя, как меня могли бы увидеть другие.
– Глазами закона, здравого смысла, философии?
– Да. Что видят незнакомцы, увидев меня? Они почти никогда этого не говорят, умалчивают правду, так что я стремлюсь понять их, чтобы потом понять себя.
– Вот тут-то вы и ошибаетесь, – прервала она меня, повернувшись так, что полностью раскрылась, обратившись ко мне всем телом. – Вот в чем ваша ошибка. У вас есть дар, Хоуп, один из величайших в мире. Вы за пределами всего, вы от всего свободны.
– Свободна от…
– От людей. От общества. Вам не надо приспосабливаться, да и зачем? Никто вам за это не скажет спасибо, никто вас не вспомнит, так что вы свободны выбирать собственный путь, свое человечество, быть той, какой вы хотите, а не марионеткой, слепленной телевидением, журналами, рекламщиками, новейшими понятиями о работе или отдыхе, о сексе, о половой принадлежности, о…
– Совершенстве?
– Не слепленной совершенством. Вы сами выбираете себе совершенство. Сами выбираете, кем вам быть, и мир не может на вас повлиять, пока вы этого ему не позволяете. Мир не в силах подвигнуть вас куда-то, разве что по вашей доброй воле. Вы свободны, Хоуп. Вы свободнее всех живущих на земле.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:34:00
Недолгое молчание. Затем я спросила:
– И поэтому вы их убили? – Она откинулась на спинку стула, сбитая с толку, часто дыша. – Поэтому вам захотелось уничтожить «Совершенство»? Чтобы освободить людей?
– Мы принесли в жертву мысль, – ответила она ровным и жестким тоном, не сводя с меня глаз. – Мы живем в стране свободы, и единственные свободы, которые мы можем выбрать, это свободы тратить, совокупляться и есть. Все остальное – табу. Одиночка. Шлюха. Пугало. Гомик. Потаскуха. Сука. Торчок. Халявщик. Урод. Нищеброд. Мусульманин. Другой. Ненавидь другого. Убей другого. Стремись, как мы, быть вместе, стать лучше, сделаться… совершенным. Совершенство. Унифицированный идеал. Совершенство: безупречный. Совершенство: белый, богатый, мужского пола. Совершенство: машина, обувь, одежда, улыбка. Совершенство: смерть мысли. Я запрограммировала двести шесть, чтобы они поубивали друг друга. Выдайся у меня возможность, я бы собрала вместе всех двухсот шестых, кого смогла бы найти, и заставила бы их сожрать друг друга живьем.
Ее глаза, жгущие меня огнем, бросающие мне вызов: давай, говори.
– Я думала, может… – начала я. И умолкла. – Думала, наверное… – И поперхнулась собственными словами.
– Продолжайте.
– Я думала, может, тут совсем другая история. Думала, наверное, вы что-то видели, что-то сделали или что-то произошло, но ведь это не так, да? Вы уничтожили «Совершенство», потому что его надо было уничтожить. В этом нет ни личной трагедии, ни древней клятвы, которую должно исполнить. Вы увидели нечто отвратительное и бросились на него в штыки. По-моему, я могла бы этим восхищаться, если бы все сложилось по-другому.
Молчание.
В кружках остывал чай, с моря дул ветер.
Затем я произнесла:
– Я звонила Гогену.
Молчание.
– Вчера вечером, – добавила я. – И все ему рассказала.
Молчание.
– Зачем? – Непонимание, раньше я в ней такого никогда не видела, непонимание, недоверие, едва сдерживаемый скептицизм, пальцы у нее побелели, на гладких изгибах шеи выступили вены, тело дрожало в неподвижном напряжении. – Зачем?
– Затем… затем… – Я втянула ртом воздух. – Затем, что хотя я во многом с вами согласна – насчет «Совершенства», одиночества, свободы, власти и выбора, практически во всем, – я думаю, что где-то все-таки нужно остановиться. По-моему, должен настать момент, когда оборачиваешься и позволяешь окружающему тебя миру установить определенные границы. Я свободна. Я предпочитаю уважать свободу живущих вокруг меня людей. И уважать их самих. По-моему, ваша свобода этого не предполагает.
Молчание.
Затем она быстро встала, повернулась, вылила остатки чая в раковину, поставила кружку, сделала глубокий вдох и единым махом выпалила:
От клинка протираются ножны, От страстей разрывается грудь; Нужен сердцу покой невозможный, Да должна и любовь отдохнуть. Она умолкла, прижав к телу дрожащие пальцы, жадно вдыхая ртом, словно с этими словами из нее вышел весь воздух. Я поставила свою кружку, встала, не сводя с нее взгляда, и тихо ответила:
– Хей, Макарена.
Молчание.
Она склонила голову набок, ожидая, не вызовут ли ее слова чего-то еще – повиновения, возможно, готовности подчиняться – и, ничего подобного не заметив, просто улыбнулась, тряхнула головой и спросила:
– Прогуляемся по берегу?
Я приподняла брови.
– По-моему, тут очень красиво. Когда поймаешь особенное дневное освещение, можно звезды разглядеть. Иногда у меня просто дух захватывает. Иногда все просто отвратительно. Все меняется, секунда за секундой. Как… – Она умолкла, взяв себя в руки, прежде чем у нее вырвались слова, и улыбнулась неловкой улыбкой. – Как настоящее время.
– Пойдемте прогуляемся, – согласилась я. – Время у нас есть.
– Сейчас пальто надену.
Мы шли вдоль берега.
Она надела высокие светло-коричневые сапоги и плотное темно-зеленое пальто.
– Сделано в Сторновее – забудьте про высокие технологии, шотландцы выдумали всепогодную одежду пятьсот лет назад. Единственные, кто знает, что делает, – это скандинавы, но даже они теперь ударились в полимерную чепуху и поляризационные очки.
Я ничего не ответила и шла рядом с ней, поплотнее запахнув пальто и засунув руки в карманы. Небо серело, с него западали ледяные капли дождя, вот-вот грозившие перейти в снег, впиваясь белыми зубами в открытые участки кожи и колотя меня по спине. Внизу, словно тролль, вздыхало море, гремя камешками, когда вода отступала в его пучину, и хрипло кашляя, когда билась об утесы. Теперь я видела в нем красоту, темную, суровую и бесконечную. Где-то вдали, между островом и материком, медленно полз танкер, держа курс на север, к Керкуоллу, Лервику, Полярному кругу и нефтяным скважинам, извергающим в море языки пламени.
– Гоген говорил, что хотел на вас жениться, – наконец сказала я, стараясь перекрыть шум ветра.
– Он так и не сделал мне предложение, – улыбнулась она.
– Но собирался?
– Он так и не сделал мне предложение, – повторила она.
Мы все шли, и ее домик пропадал где-то вдали.
– Вы собираетесь бежать? – спросила я.
– Бежать? С острова Льюис, да еще когда Джон вот-вот нагрянет? Думаю, я могла бы убежать. Может, что-то и нужно делать. Хотя сомневаюсь. Прибежище – это та же тюрьма, только иными словами.
– И давно вы тут живете?
– Около трех лет.
– А как вы за все расплачивались? За оборудование, за экспертов, за паспорта, за…
– Я воровала, – незатейливо объяснила она. – Это было необходимо.
Мы зашагали дальше.
Море рухнуло к подножию утеса, внизу громоздились чайки. Волны бились о берег, по небу неслись тучи, спеша на неведомую встречу. Шуршала высокая трава, а маленькие камешки со стуком сталкивались друг с другом под порывами ветра, все вокруг наполнялось азбукой Морзе рвущихся и соединяющихся течений: бум-бум ухало море, бам-бам отзывалась земля, ух-ух вторило небо, а мы, крохотные фигурки в необъятном и безбрежном мире, все шли и шли.
Мы шли.
И на мгновение я стала небом.
Стала морем.
Стала травой, гнущейся под напором ветра.
Стала холодом.
Стала Байрон, шедшей рядом со мной, а она остановилась, повернулась лицом к океану, потом подняла голову вверх, закрыла глаза, пока дождь хлестал ее по лицу, глубоко втянула воздух носом и сосчитала от десяти до одного.
Я глядела, как она считала, и услышала, как она сказала, не открывая глаз:
– Если меня найдут, то устроят суд.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:34:23
– У них не так-то много доказательств – похоже, вас просто убьют.
– Неважно, – ответила она. – Пресса, все СМИ, Интернет поднимут шум, будут визжать без умолку, и вся правда вкупе с моим голосом потонут в этом визге. Обвинения и шум, человеческое, они передернут это к человеческому фактору, а не к правде. Как с этим можно жить? Как можно жить, когда вокруг так много несмолкающего визга? Визг нравился Матеусу Перейре. Думаю, в наше время люди обожают чувство, когда их жгут.
– Шиван, – начала я и осеклась, когда она не шевельнулась и не моргнула. – Байрон, – поправилась я, – мы можем найти способ получше.
Она открыла глаза, улыбнулась мне, словно вот-вот ответит, раздумала, подняла голову и поглядела в небо.
Из-за туч донесся едва различимый звук. Грум-грум-грум на фоне рева моря.
Вертолет.
– Смотрите, – сказала она. – Вот и они.
– Байрон…
Она подняла руку, заставляя меня замолчать. Улыбаясь, повернулась лицом к морю и, негромко дыша, побежала к воде.
Она закрыла глаза в двух шагах от края утеса, и если и издала какой-то звук, когда падала, его поглотили ревущие воды.
Глава 106 Тело, лежащее между камней.
Полицейская машина, проехавшая сюда через весь остров.
«Скорая» – два часа спустя.
Я сидела на уступе холма и за всем этим наблюдала.
Прибежал Гоген, рухнул на колени у края утеса, из горла у него рвались сдавленные рыдания – плачущий старик в легком, не по погоде пальто, обхвативший голову руками.
Я смотрела, но он, похоже, меня не заметил.
И когда через некоторое время полицейские обо всем забыли, а потом смущенно обнаружили мое присутствие, я подхватила свой рюкзак и ушла.
Я шла на север вдоль берега моря.
Шла по серым камням и жухлой траве.
Шла мимо фургончика, где продавали пироги с мясом неясного происхождения, к которому стекались люди.
Шла, щурясь от дождя.
Шла, когда садилось солнце.
Шла, когда оно снова вставало.
Шла в глубь острова, пока море не скрылось из виду, потом шагала, пока снова не оказалась у кромки воды и видела лишь море, бескрайнее, сколько хватало глаз.
Я шла.
И когда шла, то чувствовала под ногами пустыню и солнце в глаза, даже когда шел дождь.
И я подошла к парому и поплыла по водам.
Я подошла к вокзалу и села в поезд.
Я смотрела из окна поезда и видела проплывавшие мимо другие жизни.
Мужчина на велосипеде, едущий на работу.
Двое детишек в школьных форменных шапках, дерущиеся из-за пакетика чипсов.
Мужчина, ремонтирующий грузовичок на обочине.
Разговаривающая по телефону женщина, стоящая посередине моста через бурный ручей, грустно, рассерженно и раздражительно жестикулирующая рукой.
Бабушка с дедом, держащие за руки внука и машущие проезжающим мимо.
Через какое-то время я купила газету и принялась читать ее, сидя у окна, и заголовки…
визжали во весь голос.
Так что я отложила ее в сторону.
На вокзале Уэверли в Эдинбурге я купила в магазине канцтоваров толстую тетрадь и упаковку ручек, а когда двигатель возвестил о своей победе над инерцией и поезд медленно пополз на юг, обратно в Англию, обратно в тепло, обратно в Дерби к ждущей меня сестре, я начала писать.
Я писала о прошлом.
О том, что привело меня сюда.
О том, как меня забывали и вспоминали.
О бриллиантах в Дубае, о пожаре в Стамбуле. О прогулках по Токио, о горах Кореи, об островах Южных морей. Об Америке и междугороднем автобусе, о Филипе и Паркере, о Гогене и Byron14.
Я писала, чтобы сделать свою память истинной.
Прошлое оживает.
Теперь.
Здесь, в этих словах.
И когда, наконец, поезд прибыл в Ноттингем, я вышла из здания вокзала и поймала такси, а когда приехала туда, где живет моя сестра, она уже засыпала, но узнала меня, когда я появилась в дверном проеме, и произнесла:
– Хоуп! Ты все наврала, тебя так долго не было.
Я извинилась и показала ей купленные подарки – фильмы о приключениях и отчаянных храбрецах, о торжестве добра, о красоте, одолевающей зло, о героях и негодяях, о…
простом мире.
А когда она уснула, я еще немного написала, вставляя правду в визгливый вой.
Помните эти мои слова.
Теперь, когда я дома.
Теперь, когда я наконец стала собой.
Теперь, когда я – Хоуп.
Помните меня.
Беларусь
Ёжик23.03.2018 13:39:31
Вот это я понимаю- ПСИХАНУЛА! Ужасно.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:45:57
Все? припадок на 200 страниц окончен?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:47:03
галорперидолу ей!
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:47:10
Психичка-копировальщица, авторские права надеюсь соблюдены? А то по айпишнику вычислят и предъявят иск.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:49:56
та не, она теперь будет бегать с 17 в 18, вот увидите ))
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:53:07
18 го уже нету
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:55:45
можно было этот убивать. он реально тяжёлый, и 18-й скоро создавать по-любому.
Беларусь
AZ23.03.2018 13:56:18
А говорили, что справки с психдиспансера для буха - это занадто! :-)
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:57:18
:)))))))))
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 14:01:03
что справки с психдиспансера для буха - это занадто! :-) ------------------- Врали...
Спасибо за избавление:)
Беларусь
AZ23.03.2018 14:02:58
Спасибо за избавление:) ________________________ Это маловероятно. Будет прорываться. Гомельские они такие! :-)
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 14:04:16
Гомельские они такие! :-) ------------------ А с виду все приятные и милые:)))
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»