– А через шесть часов двадцать девять минут вы зашли в лифт на моем этаже и отправились на свой.
Молчание.
– Для вас имеет значение, если я вам расскажу? – спросила я, положив подбородок на сплетенные пальцы рук. – Все, что смогу вам сказать, всего лишь слова, и вам никогда не узнать, правда ли все это. Только вера или неприятие, или сомнение между ними. Выбирайте.
Недолгое молчание. Затем:
– Я порядочный человек.
Он произнес это так тихо, что я засомневалась, осознавал ли он, что вообще что-то сказал. Потом он поднял взгляд и чуть громче повторил:
– Я порядочный человек. Я не забываю тех, с кем переспал, я не из таких.
– Вот мы и приехали. Вы поэтому захотели встретиться? Обо всем это расспросить?
– Да.
– А почему вы решили, что я приду?
– Из-за Гонконга. Потому что мне кажется, что вы зациклены и одиноки.
Я пожала плечами.
– Вам нужна жалость? Вор – он и есть вор.
– А как бы вы жили на моем месте? – ответила я. – Нелегко получать пособие на жилье, когда в центре занятости тебя никто не помнит. Вам покажется, что там все автоматизировано, но нет, черт подери, государству не нужны бездельники, их надо оценивать, с ними надо беседовать и заносить в базы. Трудно попасть в базу, если тебя забывают туда внести. Попробуйте найти соседей по квартире, пройти собеседование, полечиться у врача, найти друзей – что бы вы тогда делали?
– Разве не ваша вина в том, что вас забывают? Разве это не ваш выбор?
Теперь моя очередь думать, врезать ему или нет. Я раздумывала над этим с холодной отстраненностью и обнаружила, что на удивление легко от всего этого отказаться.
– Нет. Я никогда ничего подобного не выбирала.
– Но вы сделали выбор, чтобы похитить «Совершенство».
– Да.
– Вы сделали выбор в пользу манипулирования мной. Чтобы… чтобы…
Он умолк. Перекатывал в пальцах ложечку, туда, сюда. Принял решение и выключил диктофон. Спрятал его в карман куртки.
– Мы с вами переспали в Гонконге, – произнес он, наконец.
– Да.
– А в Бразилии?
– Нет.
– А здесь?
– Нет.
– Вам бы этого хотелось? – Не предложение, а просто вопрос.
– Вы уверены, что не хотите продолжить запись? – ответила я.
Он покачал головой.
– Я не хочу это помнить.
– Если вы этого не запомните, это ничего не значит.
– Это станет что-то значить для вас.
– И этого довольно?
– Не знаю. Я тот, кого можно назвать трусом. Вы утверждаете, что вы воровка, и говорите это так, словно это… то, что вы есть. Я утверждаю, что был полицейским, кадровым. Меня знали по имени в местном магазинчике, я пел в муниципальном хоре, будущий примерный семьянин. Все это сделало меня тем, кем, как мне казалось, я и являлся, а вот теперь нет. У меня это забрали, и я последовал за вами. Вы дергали за ниточки, а я подчинялся, я лишился работы и снова бы пошел на это, чтобы вас поймать, вы стали… Поиски вас стали моей неотъемлемой частью, как и все остальное. Вы сделались… моей навязчивой идеей. Вам это приятно? Вас возбуждает знание того, что я нуждался в вас, нуждался в вашей поимке так же, как и вы нуждались в том, чтобы с кем-то переспать?
Нарастающая злоба, хотя и скрытая в голосе, лицо напряжено от усилия подавить гнев.
– Нет, – спокойно ответила я. – Больше меня это не возбуждает.
– Мне кажется, что я трус. Если бы вы сейчас встали и ушли, я бы вас забыл, а потом наслаждался бы тем, как меня соблазняют. Это стало бы приятной кратковременной паузой в долговременном душевном дискомфорте. Возможно, я потом бы себя возненавидел, обнаружив, что мои реальные действия не соотносятся с тем, кем я сам себя представляю. А потом я все забуду и в итоге не стану себя ненавидеть. Легкий выбор, да? Выход для труса. Человек, за которым вы гнались, оказался иллюзией. Вы слепили его из своего одиночества, искусственно создали кого-то, кто вам нужен в жизни. На самом деле это весьма очевидно и жалко. Как говорит Матисс, вы представляете бесконечно больший интерес для ученого, нежели для психиатра. Мне захотелось выключить диктофон, чтобы не слышать этих своих слов, я бы и за них себя возненавидел, сами знаете. Это нехорошо, невежливо, это не то, что сказал бы воображаемый я, но с вами, разумеется, я могу сказать все, что мне сейчас хочется, и забыть, я не запомню, как называл вас шлюхой, потаскухой, испорченным младенцем, ребенком, девкой и воровкой. Кажется невероятным произнести все эти слова, похоже… мне стыдно, страшно и приятно, и вам, наверное, тоже, вот что значит быть преступником! Господи, это как… дырка! Сучка поганая, чтоб тебе вырвать твои сучьи глаза! Чтоб тебе жрать лезвия и писать огнем, помнить и реветь одной по ночам, сдохнуть в одиночестве, это же здорово! Да о чем тут говорить… пропади ты пропадом, и моя жизнь тоже!
Его руки, сцепленные на краю стола, с побелевшими костяшками пальцев, красные глаза с наворачивающимися на них слезами, он их смаргивает, не шевеля руками, чтобы смахнуть соленую влагу, когда она потекла у него по щекам.
– Я неудачник, так что к черту тебя, кто бы ты ни была, и к черту правду!
Он рывком перегнулся через стол, одной рукой вцепившись мне в глотку. Я инстинктивно схватила вилку, готовая вонзить ее ему в глаз, в шею – что подставит. Но рука его не сжалась, просто задержалась там, готовая к действию, его тело напряжено в неловком изломе, опираясь на левый локоть, по щекам текут слезы.
Все кафе уставилось на нас, кто-то взвизгнул, кто-то сказал: вызовите полицию.
Он застыл в таком положении, а я держала в руке вилку и гадала, врезать ему или нет, слезы катились у него по щекам, губы шевелились, он ничего не говорил, ничего не делал и, наконец, медленно отпустил меня. Он разжал пальцы и тяжело опустился на стул, сдерживая себя, обхватив руками грудь, и беззвучно плакал.
Вот так мы и сидели.
Все заведение таращилось на нас, а когда он так и не пошевелился, посетители отвернулись.
Тишина, лишь у Луки текут слезы.
Тишина.
Я положила вилку обратно на стол и сказала:
– Вы хороший человек.
Лишь еле слышный плач, легкое всхлипывание человека, превратившегося в тряпичную куклу.
– Забавно, какие поступки мы совершаем, когда кажется, что никто их не запомнит, – задумчиво произнесла я. – Иногда так и подмывает врезать прохожему на улице, чтобы просто посмотреть, как все выйдет. Это как в кино? Или переспать с парнем, с которым, вообще-то, делать этого не надо бы, но черт с ним, давай, сегодня, лишь сегодня. Или украсть что-нибудь в магазине. Пакетик чипсов, плитку шоколада, ничего особенного, ничего такого, что нанесет убыток, но… ладно. Нарушать правила. Совсем чуть-чуть. Вот сегодня. Почти всегда люди останавливаются. Останавливаются потому, что думают, что их поймают, или оттого, что боятся. Или потому, что просыпается совесть и шепчет: если нарушишь это правило, то разрушишь веру, на которой зиждется общество. Ты не боишься угодить в тюрьму – в том смысле, что, наверное, боишься, но больше всего ты боишься мира, в котором любой может на тебя напасть, когда ты идешь мимо. Или мира, в котором собственность тебе не принадлежит, а самое главное – это мощь, власть и воля к действию. «Хорошее» – такое же растяжимое понятие, как и любая ценность, навязанная человеком на протяжении столетий. Хороший: правильный или верный. Высокого качества. Приятный. Милый. Добродетельный, достойный похвалы. Он хороший, вот этот. Ведет справедливую войну. Хороший: хорошие жены, хорошие дочери, хорошие экономки, хорошие женщины на своем месте. Хороший: сжигающий ведьм. Хороший: ловящий воров, швыряющий наркома
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:18
Хороший: сжигающий ведьм. Хороший: ловящий воров, швыряющий наркоманов за решетку, взрывающий себя во имя… чего угодно. Аллаха или Иисуса, Вишну или Иеговы, у каждого свой бзик. И каждый, неважно, кто, в какой-то момент слышит призыв: давай, давай, давай, скажи это, сделай то, ударь сюда, разбей вон там, давай! Обычно они останавливаются, а если нет, то потом вспоминают свои делишки и сгорают от стыда.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:34
Я перегнулась через стол, залезла к нему в карман куртки и вытащила оттуда диктофон. Включила его. Положила между нами. Села на место. Он наблюдал за всем эти, затаив дыхание и подавив всхлипывания.
– Две заповеди, – задумчиво произнесла я. – Познай себя и узнай всех остальных. За неимением никого, кто бы знал меня, кто бы подхватил или поднял меня, скажи мне, права я или нет, за неимением никого, кто бы очертил мне границы, приходится самой их очерчивать, иначе я ничто, просто… растворенная жидкость. Познай себя. Но находя определения без… обыденных понятий, формирующих тебя, – мамы, папы, сестры, возлюбленного, работы, хобби, занятия, дома, путешествий – без ограничений места или общества, я могла бы определить себя как угодно. Я – дыхание. Я – милосердие. Я – море. Я – знание. Я – красота. Я – совершенство. Я… все на свете. Тогда кто же я? Я гляжу на мир, и он кажется чем-то далеким, тем, что я вижу из окна мчащегося поезда. Вон там женщина засеивает поле, вот тут ребенок машет с платформы, вот здесь мужчина чинит машину на обочине. Я двигаюсь, и мир пролетает мимо, неприкасаемый. Но в созерцании и движении я обретаю воспоминания, и они становятся мной. Другие меня не помнят, так что остаюсь лишь я. Вы пытаетесь запомнить меня по словам и запоминаете лишь слова, не меня. Я становлюсь бесплотной. Не знаю, куда я стремлюсь, но продолжаю свой путь, окруженная рассказами других людей, поглощая их, и по-своему, хотя они и не я, эти люди становятся мною. Я просто… путешествую. Ничего больше. Я – это я. Раньше я думала, что в людях нет ничего хорошего, одни лишь законы и страхи. Но вы – хороший человек, Лука Эвард. Вы человек хороший.
С этими словами я встала, выключила диктофон, подвинула к нему, оставила на столе чаевые и ушла.
Глава 88 Бег.
На самом деле вредный спорт. Жестоко бьет по коленям. Говорят, что бег – это самый дешевый спорт из всех, но хорошие беговые туфли в наши дни стоят недешево
австралийские аборигены совершали пешие походы как ритуал вступления в зрелость, причем босиком, под звуки песен, и им не нужна была дорогая обувь
а что было на Фидиппиде, когда он бежал в Марафон?
Я бегу из
я бегу в
бегу в той край, где я свободна
свобода от мысли
Лука Эвард хватает меня рукой за горло и плачет, и забывает, а я несу память о том, что он сделал, туда, где его нет, и это
прекрасно
другая часть путешествия.
Его путешествия, но я совершу его за Луку лишь в этот раз. Я совершу паломничество, на которое у него не хватит духу решиться.
Смотрю на ту сторону лагуны.
Считаю удары сердца
и останавливаюсь.
Понимаю, что мне не надо считать. Больше не надо.
Глава 89 В Индонезии монах сидел на столбе.
Что ты там делаешь? – спросила я.
Я – человек на столбе, ответил он. Я сижу на столбе, чтобы быть ближе к Богу.
А как ты ешь?
Каждый день бросаю вниз корзину, мои преданные последователи наполняют ее едой, а потом я ем.
А как ты справляешь нужду?
А стоит ли об этом спрашивать?
Мне просто интересно.
Снимаю штаны и облегчаюсь через край.
А как ты спишь?
Я осторожно нахожу равновесие и привязываю себя. Хотя теперь сна мне нужно все меньше.
А зачем ты там?
Я же сказал: чтобы быть ближе к Богу.
А зачем?
Чтобы обрести путь к духовным истинам.
Зачем?
Чтобы я смог отправиться в рай.
Но здесь, внизу, люди страдают и умирают. Горят леса и беснуются моря, почему ты не помогаешь?
Я помогаю. Я указываю им путь. Знаешь, тебе как-нибудь неплохо бы залезть и пожить на столбе. Материальные вещи лишь привязывают тебя к жизни, а эта жизнь есть страдание. Насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все сидели на столбах.
А насколько лучше стала бы жизнь, если бы мы все вместе помогали друг другу строить столбы?
Вот именно! Теперь ты понимаешь!
А как же книги? – спросила я, потому что находилась на этапе изучения. Книги ведь материальны. Если я ими владею, то я ведь страдаю?
Если ты их желаешь, то да, они тебя ограничивают!
Но в них содержится знание мира. Кто знает, однажды кто-нибудь, наверное, напишет книгу о тебе.
Надеюсь, что нет! Ему бы куда лучше сидеть на столбе.
Я подумала над его изречением, а потом сказала: брось мне свою корзину, я дам тебе немного еды.
Никакого мяса, ответил он, опуская вниз синий пластиковый мешок. И никаких шипучих напитков.
Я приняла опущенный мешок, потом потянулась и обрезала державшую его веревку, взяла мешок и зашагала прочь.
Эй! – крикнул он мне вслед. Ты что делаешь?
Да сама не знаю, отозвалась я. Но, по-моему, что-то хорошее.
Паломничество: путешествие к святым местам.
Паломник: путешественник или странник, чужеземец в чужой земле.
Крестоносцы: паломники с мечами, пытавшиеся завоевать Ближний Восток.
Хадж: паломничество в Мекку, один из пяти столпов ислама. Шахада, намаз, закят, ураза, хадж.
Возможно, и приятно сказать, что я паломница, но приглядевшись, считая белые водовороты, когда правоверные обходят кругом священный камень в Мекке, глядя, как фанаты визжат на премьере фильма, слушая стариков, сидящих на скамейках у берега моря и вещающих, что все меняется, и это нормально…
вот зараза, тогда кто же не паршивый паломник в конце-то концов?
Я бегу, и пробежка приводит меня к гостинице «Маделлена», где мне кажется, что я краем глаза вижу Байрон, выходящую из водного такси, но когда оборачиваюсь, ее уже нет.
Глава 90 Обратный отсчет до Армагеддона.
Нелегко инсценировать правдоподобную угрозу взрыва, когда тебя забывают. Мои первые две попытки убедить венецианскую полицию в том, что я сумасшедшая, твердо решившая взорвать гостиницу «Маделлена», ни к чему не привели. Наверное, принявший мой звонок забыл подробности к тому моменту, когда ринулся докладывать начальству. Возможно, они получали куда больше звонков от психов, чем я рассчитывала. Тогда я написала хорошее, запоминающееся послание печатными буквами. Оно включало подробное описание собираемого мной взрывного устройства и гласило, что все реально, все очень реально. Если там появится Клуб двухсот шести, я их всех поубиваю.
Ответа не последовало, а когда на следующее утро я отправилась осмотреть гостиницу, то не увидела ни малейших признаков того, чтобы кто-то воспринимал угрозы всерьез.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:26:52
оген, разумеется, оказался в курсе всего.
Сообщение по файлообменной сети:
Прошу Вас, прекратите свои нелепые выходки. Мероприятие состоится, хотите Вы этого или нет. Мы поймаем Байрон, если она появится.
После этого мне оставалось только плакать.
В гостинице я фотографировала горничных и официанток, вырезала из гламурных журналов фотографии идеальных знаменитостей, уже приезжающих в город. Я пощипала карманы одного из охранников и нашла закатанное в пластик мое фото с описывающими меня словами, заповедь для запоминания если и не моего лица, то хотя бы попытки его изучить.
На оборотной стороне оказалось старое, зернистое фото Байрон. Она скорее всего будет в парике, говорилось в инструкции. И в очках. И с зубными протезами. И в другой одежде. Она будет старше. Если вообще появится. Если она не подошлет кого-нибудь вместо себя. За исключением этого ее легко будет опознать, верно?
Я оставила это себе, дабы помнить о своей цели, и занялась другими делами.
Три контрольных подхода к гостинице за четыре дня до мероприятия.
Подход 1: как потенциальная постоялица, разодетая в настолько пышные наряды, какие мне только удалось украсть вкупе с персональными данными Авеле Магальхэс, стянутыми с ее мобильного телефона. В свое время Авеле подвизалась в маркетинге, но три года назад вышла замуж за богатого угольного магната и бросила работу ради светской жизни, отнимающей массу времени. Обзавелась «Совершенством» два с половиной года назад, достигла совершенства четыре месяца назад, обожает процедуры, обожает то, какой эффект они на нее оказывают, после них чувствуешь себя, словно… О, после них я чувствую себя собой.
Моя легенда сработала без малейшего сбоя, и я внимательно изучила гостиницу, впорхнув туда в белой не-совсем-меховой шубе, высоко подняв голову, и в туфлях, неудобных для стремительного входа. Металлическая лестница с ажурными перилами в главном вестибюле, через несколько ступеней разделяющаяся на извилистые ответвления, похожие на лепестки тюльпана. Над ней пролет, украшенный имитацией чего-то известного своим отношением к убиенному стрелами святому Себастьяну. Внизу – ряд сохранившихся с семнадцатого века лифтов, отделанных зеркалами с серебряными амальгамами, одновременно влекущими и отвращающими от того, чтобы взглянуть на свое отражение и поразмыслить о себе. Вход на верхний этаж только с помощью особого ключа (украденного у старшей горничной), из подвала есть выход на частный причал, где постояльцы могут сразу сесть в водное такси.
Я проехала в лифте до самого верха и не успела и шагу из него сделать, как дорогу мне преградил охранник, сюда нельзя, мэм, весь этаж зарезервирован.
Я сделала хитроумный обманный ход, воскликнув:
– Я прибыла на встречу с мистером Перейрой-Конроем!
И, разумеется, выяснилось, что весь этаж зарезервирован для Рэйфа и его свиты, но как я вообще попала туда без ключа?
– Его здесь нет, мэм, – начал было один из охранников, а я шипела и испарялась, после чего нажала кнопку нижнего этажа, и пока закрывались двери лифта, они даже не успели прийти в замешательство, прежде чем начали все забывать.
Этажом ниже царили черные ковры, серебристые двери, легкое дуновение теплого воздуха приятно согревало после промозглой мороси на улице, по потолку и полу вились совсем недавно проложенные кабели. С высокомерной самоуверенностью я заглянула во все открытые двери, приметила телекамеры и людей в черном, женщин со штативами и блокнотами, апартаменты, где устанавливались яркие софиты для интервью с великими, известными, знаменитыми и богатыми. Как вам нравится быть совершенными? О, очень нравится, это самое лучшее чувство на свете!
Танцевальный зал в стадии подготовки. Низкий потолок, от самого входа стремительно переходящий в купол из стекла и стали, викторианская пристройка к старому зданию, повсюду черные стальные своды, заделанные в стены, словно кто-то захотел соорудить теплицу, но на полдороге передумал и решил возвести церковь. Трудно заметить гламур в людях, крепящих на стенах бутафорские бархатные портьеры и монтирующих из легкой стали помост для оркестра. Инструменты на полу, кабели на потолке, но через несколько дней здесь все станет вполне
идеальным
для гостей
Идеальный: без изъяна.
Меня заметил охранник, и на этот раз у него хватило ума полезть в карман, где лежала моя маленькая, закатанная в пластик, фотография, поэтому я развернулась и пустилась бежать вниз по лестнице, усеянной лепестками тюльпанов, мимо ожидавших постояльцев, по улицам Венеции в своих дурацких туфлях, снежок в украденной шубке.
Подход 2: наладчица. Наряд куда проще. Черные джинсы, черная футболка, кожаный ремень, набор инструментов, моток изоленты. Проход: везде. Охрана: совершенно равнодушная. Я тщательно обследовала всю гостиницу с чердака до подвала, все служебные помещения и лестничные клетки. Сфотографировала главные щитки электроснабжения, серверные концентраторы, стащила себе еще ключей, стянула пару мобильных телефонов, слонялась там без малейших помех почти два часа, пока, наконец, перегруженная информацией, не упаковала свою добычу в пластиковый пакет и не выбралась на улицу через служебный вход.
Мысль: если все так легко удалось мне, насколько же легче все удастся Байрон?
Подход 3: остался один день, и когда я входила в синей униформе горничной, мне показалось, что я заметила… но нет, легко вообразить себе подобные вещи. Байрон не может остаться скрытой от посторонних глаз, не от людей Гогена, не от меня, она, конечно, профи, но не настолько же. Человеческий ум – это подверженный ошибкам и промахам механизм, чтобы на него целиком полагаться, и все же нет, сложность, сложность в простых словах, изобилующих значениями, которые сосредотачиваются.
Продержалась сорок минут в роли горничной, прежде чем кто-то, кому положено было знать, увидел меня и совсем не узнал, а потом крикнул:
– Эй! Вы кто такая, черт подери?!
Что хорошо в облачении горничной – так это прекрасные мягкие туфли. Он оказался из начальства, весь в коже и с туго завязанными шнурками. Я ускользнула от него совершенно безболезненно.
Глава 91 Ну, вот и он.
Конец пути.
Или начало, в зависимости от того, как посмотреть.
Hin und zerück – туда и обратно.
Поезд доезжает до туда, где кончаются рельсы, и я схожу, а однажды я смогу снова сесть в него и вернуться домой, и путь окажется другим и одновременно тем же, как и я.
Вечер в Венеции. Я останавливаюсь на нейтральном наряде – изящном, но неброском платье для коктейлей. Подсыпаю снотворное в бокал женщине-фотографу с доброжелательным лицом, присваиваю ее камеры и документы, сажусь в речной трамвайчик и еду на мероприятие.
Что смешного даже на самых несмешных мероприятиях:
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:11
• Избирательная слепота. Гость на большом приеме должен научиться не воспринимать находящуюся вокруг него прислугу. Официантов и официанток, охранников, распорядителей, поваров, музыкантов, техников – все они сливаются с фоном. Вечер принадлежит тебе, существуешь только ты и твои друзья, и навязчивость чужих любопытных глаз, не принадлежащих к твоему миру, лучше всего игнорировать как нечто вообще неживое.
• Бутерброды-канапе. Смешно. Манго со Шри-Ланки, икра из России, полоски банановых листьев самолетом из Кералы, таиландский рис, норвежский лосось, австралийское вино, китайские кальмары. Небольшая империя взлетела и пала в названии кушанья размером не больше, чем кружок, образованный большим и указательным пальцем, стоимость: семнадцать долларов за кусочек.
• Музыка. Не слишком хорошая, не слишком плохая. Моцарт игрив, Бетховен чуть более страстен, чем следует. Русские хорошие мелодисты, но иногда вызывают слишком много чувств, британцы впадают в пафос. Что-нибудь нейтральное. Что-то, чем бы все могли восхищаться, но никто в это не вслушивался, поскольку красота заключена в самом слушании, в нарастающей сложности, в развитии сюжета, а на приеме ни у кого на это нет времени.
• Речи. Добро пожаловать все, для нас большая честь, что вы смогли прийти на (икс). Я тут говорил с (имя) о том, чего от меня ждут сегодня вечером, и он сказал (вставить шутку). Нет, а если серьезно, то сегодняшний вечер посвящен (предмет) и, разумеется, вам, и в честь этого вас ждет масса интересных сюрпризов, включая (икс), (игрек) и, конечно же, (зет).
• Если бы я так же могла забывать речи, как забывают меня.
• Фонтаны с шампанским: перевод хорошей выпивки.
• Ледяные скульптуры, медленно тающие в каменные чаши.
• Прически: сколько женщин в восемнадцатом столетии погибли от того, что их огромные парики и сложные сооружения на голове вспыхивали от горящего воска свечей? Сегодня угрозы замысловатым прическам состоят лишь в низких притолоках дверей, внутренней отделке салонов машин и неспособности обладательниц подобных шедевров кивать.
Щелк, щелк, сделай фотку, вы смотрите на меня? Замрите, улыбочку, покажите зубки, от улыбки больно, вы – ваша улыбка, и щелк, прекрасное фото, спасибо, спасибо вам огромное…
Прибывает кинозвезда, которая подписала спонсорское соглашение с ювелиром в США. Стоимость бриллиантов у нее на шее: приблизительно семь с половиной миллионов долларов. В былые дни меня бы это заинтересовало, но не сегодня. Не сегодня.
Я поворачиваюсь и фотографирую, щелк-щелк, дорогая, прекрасно выглядите. Тут повсюду камеры наблюдения, но чтобы меня найти, нужно меня искать, нужно помнить, что искать, и знать, что ищешь. Еще фотка, еще поворот, разве на нем не он, разве она не где-то еще, и вот появляется Рэйф, аплодисменты с порога, о Рэйф, вы потрясающи (щелк-щелк), расскажите нам, как вам это удалось (щелк-щелк), он улыбается и жмет руки окружающим его совершенным людям и отвечает:
– Я никогда не терял веру в себя.
А я, по-моему, теряла, щелк-щелк, туда-сюда. Я шла вперед, я шла назад, прошла через пустыню и обнаружила, что жажду, стояла на рельсах и поняла, что боюсь поездов, боюсь путешествовать, но все же странствовала, все бросила, снова все потеряла, пока не осталась лишь я сама.
– Рэйф – что на вас? «Гуччи». Ах, да, конечно! Разумеется, «Гуччи», а часы от?..
Гоген у него за спиной. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, и он тотчас же лезет в карман. Бедный Гоген, вас беспокоят ваши же реакции? Вы видите в толпе женщину и сразу же думаете: «Это она?» Тревога, наверное, прямо-таки убивает вас. Но у вас по-прежнему мое фото, так что я отворачиваюсь, пусть меня поглотит толпа гостей, вы забудете, что видели меня, хотя фото у вас в руке не даст вам покоя, вы его сняли для меня? Возможно. Возможно, что так. У вас прекрасная возможность его задействовать.
Где же Байрон?
Поворот, шелк-щелк. Нигде не видно ни Луки, ни Байрон.
Где она?
Здесь весь Клуб двухсот шести, элита элит, все двести шесть человек, красивейшие из красивых, щелк-щелк. Она, чья кожа горит золотом («Я отправилась на подрумянивание лица… врач обжег меня… вы что-нибудь знаете?..»). Он, чья улыбка сияет серебром (отбеливание зубов: применение перекиси мочевины, распадающейся во рту на перекись водорода (использовалась для обесцвечивания волос) и мочевину (обычно выводящуюся с мочой). В стародавние времена богатые мужчины и женщины натирали зубы углем для создания видимости гниения зубов, тем самым демонстрируя, что им доступны дорогие продукты, такие как сахар.)
щелк, щелк
я – знание
я – это я
щелк, щелк
мир вращается, а я стою на месте
Смотрю вверх, и там вся анатомия танцевального зала, вперед! Слева, на балконе номер один, фотографы с камерами, берущие интервью у избранных красавиц и красавцев из Клуба двухсот шести, сейчас там мужчины, по-моему, игрок в гольф, скрестивший руки так, чтобы можно было получше рассмотреть его часы (спонсорство, ничего броского, и посмотрите, можно узнавать время!)
посередине, на балконе номер два, разминается акробат, наяривает струнный квартет, та-ра-ри, та-ра-ра, джаз, конечно, попозже, когда они танцуют, все из Клуба двухсот шести знают, как это делается
справа, отделенный красным занавесом, пульт управления, я помню его по второму подходу, собрание усилителей и осветительных реостатов, кабелей и электрических розеток, не совсем в духе семнадцатого века проводить в древних каменных стенах трехфазный силовой кабель в шестьдесят три ампера, не стыкуется он с венецианской эстетикой, так что спрячьте его, выключите свет, а я посмотрю, подняв камеру вверх, чтобы скрыть лицо
щелк
и, по-моему, замечаю, как занавес дергается.
Как бы я это провернула, будь я на месте Байрон? Как бы я сюда пробралась?
Я не в первый раз чувствую восхищение ею, запоминающейся и невероятной шпионкой.
Я собираюсь уходить, следуя чутью, своему острому, профессиональному чутью
и замечаю Филипу.
Конечно.
Стоящую в дверях.
Кто-то принимает у нее пальто, она улыбается, и сразу же
это бросается в глаза
у нее в улыбке появляется что-то не то.
Филипа? Мой голос. И не мой. Мой голос – сильный и уверенный. Слабый голос, глас ребенка. Филипа?
Она взглянула на меня с двух маленьких ступенек, ведущих в зал, когда ее обступили могучие и прекрасные, и улыбнулась широкой, белозубой и дружелюбной улыбкой, сказав:
– Прошу прощения, по-моему?..
Она умолкает. Ей кажется, что мы где-то встречались, но, возможно?.. Напомните, как вас зовут…
– Меня зовут Хоуп, – ответила я. – Вы подарили мне браслет…
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:27
Я смотрю на ее запястье, но ленты Мёбиуса там нет, вместо нее – что-то массивное, из белого золота, инкрустированное рубинами.
– Конечно! Хоуп! Простите, как глупо с моей стороны, рада вас видеть!
Она спорхнула вниз по ступеням, взяла меня под руку, потащила за собой, воскликнув:
– Со всеми этими камерами я было приняла вас за другую! Как у вас дела?
Ее голос, высокий и беспечный, как флейта, поющая песнь любви.
– Прекрасно. Я… а почему вы здесь?
– А почему бы мне здесь не быть? Это большое событие для моего брата, да и не только, все так важно, как вы думаете? Реальная возможность обратиться к высоким стремлениям всех, принести пользу. Я очень горжусь всем, чего мы достигли, но всегда предстоит еще так много сделать.
Ее шаги вывели нас в центр зала, к фонтану с шампанским, к легким облачкам пара, исходящим от ледяной скульптуры Афродиты, призывно приникшей к вооруженному длинным копьем Аресу, нос у нее начинает таять, капли стекают у него по рукам в стиле… кого-то…
– Филипа, – произнесла я, крепче прижимая к себе ее руку. – Здесь Байрон.
Она метнула на меня быстрый взгляд, не переставая улыбаться, задержала его на мне и весело воскликнула:
– Эмпирически или физически?
Шутка. Обращает все в шутку.
Я еще крепче прижала ее к себе, пока пальцам не стало больно, она чуть нахмурилась, пытаясь высвободить руку, но я вцепилась в нее и прошипела:
– Что они с вами сделали?
– Сделали со мной? – удивилась она в ответ. – Ровным счетом ничего! Позвольте, мне руку больно.
– Филипа, кто я?
– Вы – Хоуп, сами сказали.
– А когда мы в последний раз встречались?
– Я… ну, видите ли, я встречаю так много людей.
– Ним, больница, люди на койках, «Совершенство», процедуры…
– Ах, да, там все разрешилось.
Я вцепилась ей в руку так, что она ахнула.
– Какого хрена они с вами сделали?
Ответ уже знаю.
– Отпустите же меня!
Она вырвала руку, чуть отшатнувшись назад, это сцена, мы сейчас в центре внимания, люди начинают смотреть, охрана начинает смотреть, так нельзя, надо двигаться, черт, черт, черт!
Я прижала камеры к груди и бросилась бежать.
Что теперь?
Сидеть в женском туалете и плакать?
Когда ты одинок, нелегко представить небольшую эмоциональную перспективу. Как у ребенка, каждая ссадина жжет сильнее, каждая ранка кровоточит, словно из самого сердца. Набитые шишки не придали мне силы. Общество так и не научило меня, как нужно прятаться.
Да наплевать.
Хватит реветь.
Хватит считать, я – мои ноги!
Я – мои ноги в черных ботинках, когда я бегу по гостинице, я – справедливость, я – отмщение, к черту этот мир, если он думает, что может так со мной поступать, к черту его, если он думает, что я не знаю, как врезать в ответ, если он думает, что я лягу и умру, мой отец смотрел в глаза убийцам, моя сестра рассечет поганую башку зла световой саблей, и я
Хей, Макарена!
Стану всем, что я есть.
Ну же!
Вверх по лестнице к аппаратной, поднырнуть под красную преграду, отделяющую ее от меня. На лестнице – никакой охраны, прямо удивительно, два дня назад она здесь была, когда я выступала в роли наладчицы, но теперь исчезла, все брошено, вот интересно (вовсе нет), наверх к деревянной двери, поставленной для мелкой породы в стародавние времена. Замок старый, слишком громоздкий, чтобы его вскрывать, но я сбила его кухонным ножом и пробралась внутрь.
Балкон размером с мою детскую спальню. Низкий каменный потолок, очертания каменного цветка, распускающегося над дверью, тень древних красных кирпичей, положенных поверх него человеком в соломенных сандалиях и шляпе с широкими мягкими полями во дни оспы. Красный занавес, отделяющий его от танцевального зала, с узкой щелкой посередине, через которую можно подсмотреть за прекрасными людьми с их идеальными жизнями, глядеть и поражаться, они танцуют, танцуют, танцуют.
Баллончик с перцовым газом в моей сумке от камеры, который охранник принял за кассету с пленкой (смешно, мы в цифровом веке, вернись в школу, дурачина!). Я огляделась, но Байрон там не оказалось, конечно же, нет. Гоген знает, что она нагрянет, охрана усилена (но я просочилась), она не сможет прорваться за дверь (но я же здесь, а где охрана), может, ее уже на самом деле схватили (хей, Макарена!) и
Я начинаю успокаиваться.
Беглый осмотр аппаратной.
усилители, пляшущие спектры на дисплеях, показывающие пиковый уровень сигнала, поступающего в систему от струнного квартета
радиостойки, пока на нуле до начала речей
небрежность – еще и концентраторы для радиосвязи службы безопасности, их совершенно точно нужно охранять, странно, что это не делается
стойки с реостатами и кабели, большие красные клеммы, толстые медные провода в черных тубах, все прекрасно, прекрасно, все…
две фотографии, пришпиленные к стене
Мне так хочется, чтобы все обошлось, что я почти случайно их замечаю.
Женщина с лицом, обращенным вниз и чуть в сторону, словно пойманная на лжи. За ее спиной солнце, наполняющее ее курчавые темные волосы красноватым ореолом. Еще одно фото: она смотрит прямо в объектив, но, кажется, его не видит, внимание сосредоточено на чем-то еще, и это было в Сан-Франциско, я узнаю сзади интерьер интернет-кафе. Байрон следила за мной, или это фото из более раннего времени, когда мы друг другу доверяли?
Женщина, спящая в кресле. Или по крайней мере, наверное, спящая, надеюсь, что спящая, два электрода введены ей в череп, на шее пара больших очков, которые вот-вот наденут. На языке закреплен датчик, она похожа на покойницу, вся эта технология, которую я никак не вспомню
Хей, Макарена!
которую я, возможно, не хочу вспоминать
она – это я.
А под фотографиями надписи, написанные знакомым почерком на самоклеящихся листочках.
ОНА РЕАЛЬНА
ОНА ЕСТЬ _WHY
ОНА ПРИДЕТ
Движение у меня за спиной, и я сразу же развернулась, подняв баллончик с газом, камеры дернулись у меня на шее, поцарапав живот.
Нож попал по камере, но соскользнул в сторону по инерции от нанесенного женщиной удара. Когда он прошел у меня справа между подвижными ребрами, боль затмила собой весь мир. Она подхватила меня, когда я начала падать, одну руку заведя мне за спину, другой поддерживая меня ножом, застрявшим у меня в теле.
– Это вы? – спросила она. – Это вы?
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:42
Крови не так много, как я подумала – пока немного – пока во мне торчит нож, блокируя рану. Я посмотрела на лицо Байрон, и она выбрала совсем другой путь, нежели я. Она побрила голову, приклеила туда шапочку, а на нее надела черный парик. На ней было серое платье с высоким воротником, с наброшенной черной накидкой, прихваченной брошью в виде бабочки. На шее у нее болтался пропуск с надписью «Пресса» и длинной итальянской фамилией, которую я не сумела разобрать. На запястье красовалась зеленая повязка, дававшая право на проход всюду – тут бы я рассмеялась, если бы из меня не текла кровь, – а на носу виднелась латексная прокладка, придававшая ему благородную римскую форму. Она запустила пальцы в рот и вытащила оттуда два кусочка губки, отчего щеки ее сжались до своего естественного состояния, и выбросила их, снова схватила меня за руку и осмотрела место, где нож вошел в грудь.
– Это вы, – выдохнула она, но я не смогла ответить, а она стащила с себя накидку и плотно обтянула ею рану, надавливая от себя, хотя я была не в том состоянии, чтобы перебороть боль. – Я все гадала, появитесь вы или нет.
Я попыталась говорить.
Ничего не получилось. Только какие-то горловые звуки, словно старающийся завестись двигатель, в котором нет масла, где-то лопнула трубка, черное пятно на асфальте, кому-то придется его отмывать.
– Лежите тихо, – сказала она, – и не высовывайтесь. Скоро все закончится.
Правой рукой, красной от моей крови, она погладила меня по лицу. По-матерински. Наверное, заботливо. Вроде как любя.
Но ее ждало неотложное дело, и я завизжала, зовя Гогена (не раздалось ни звука) и зовя Луку (который не слышал), а я все визжала: перестаньте, не надо, бога ради перестаньте. Ничего не перестало, а я не издала ни звука.
Она повернулась ко мне спиной. Подошла к небольшому микшерскому пульту с ручками и ползунками, кнопками и шкалами, со вставленным туда микрофоном для объявлений и экстренных оповещений. Включила его. Убрала громкость музыки, хотя от этого гул разговоров в танцевальном зале внизу не уменьшился. Откашлялась.
И Ассирии вдов слышен плач на весь мир, И во храме Ваала низвержен кумир, И народ, не сраженный мечом до конца, Весь растаял, как снег, перед блеском Творца! [11] С этими словами она положила микрофон, и я почувствовала, как меня трясло от звуков ее голоса, а в зале этажом ниже воцарилось молчание, когда началось побоище.
Глава 92 В какой-то момент я надеялась, что ошибаюсь и Байрон не объявится в Венеции.
Как бы не так.
Как остановить психа на улице?
Как сдержать одинокого волка?
Байрон говорит, и мир сходит с ума, а она прижимает накидку к моей ране и шепчет:
– Я вас найду.
После чего исчезает.
Истекаю кровью.
(Умираю.)
Факты и цифры, чтобы как-то провести время.
Сообщалось, что в США почти каждый пятый мальчик и каждая одиннадцатая девочка, учащиеся в средней школе, получили диагноз «синдром дефицита внимания»: шесть с половиной миллионов детей
из них три с половиной миллиона принимают лекарства
(Внизу кто-то визжит, тише, тише).
Заявление сайентологов о психиатрах: «Они занимаются вымогательством, распространяют хаос и совершают убийства».
Цитата из доклада Андерсона по расследованию деятельности Церкви сайентологии, проведенному в австралийском штате Виктория: «Сайентология есть зло, ее методы зловредны, а ритуалы представляют собой серьезную угрозу обществу с медицинской, моральной и социальной точек зрения».
(Кровь стекает к краю балкона – забавно, выходит, есть уклон, она течет, а не скапливается, значит, есть проседание?)
(что-то грохнулось, музыка смолкла, и разговоры тоже, однако забавно, на самом деле, я ждала большего)
Диабет: гипотезы существовали задолго до его официального диагностирования, их выдвигали все столпы медицины от Галена до Авиценны. В 1910 году сэр Эдвард Альберт Шарпей-Шефер выделяет инсулин
(ползу. Медленно, по сантиметру, в сторону балкона, не обращай внимания на боль и на нож, не трогай нож, нож спасает тебе жизнь, не дает разыграться кровотечению, ползу)
Эллиот Джослин публикует первые работы по лечению
однако только после интересных опытов на собаках
удаление поджелудочной железы и наблюдение за последствиями
какие собаки выживают
какие собаки умирают
как
почему
(ползу, позади стелется кровавая полоса, одежда прилипла к спине, внизу теперь тихо, слишком тихо, даже рыдания – и те прекратились).
Фредерик Бантинг, Чарлз Бест, Джон Маклеод, Джеймс Коллип, синтезирование чистого инсулина для лечения людей, только двое из них получили Нобелевскую премию, хотя в научных кругах это, наверное, вызвало много шума
(ползу, пытаюсь поднять левую руку, но нет, леденящая кровь, бьющая по глазам, разрывающая все тело адская боль, поднять левую руку – значит шевельнуть мышцы вокруг ножа, а шевельнуть мышцы вокруг ножа – значит умереть, теперь я это знаю, я умру вот здесь, с ножом в груди, и наваливает боль, наваливается, наваливается)
Три главные причины смерти от ран: шок, боль, кровопотеря.
(Сосредоточься!)
Шок: пониженное кровоснабжение тканей. Холодная и влажная кожа, частый пульс, бледная кожа, спутанность и потеря сознания, для самой точной диагностики берем частоту пульса, деленную на систолическое… систолическое кровяное давление для ответа на…
лечение: поднять ноги
(не могу)
главное, чтобы кровь поступала к жизненно важным органам, остановка сердца, остановка дыхания
(правой рукой могу дотянуться до занавеса и отдернуть его в сторону)
Шок: холодовая шоковая реакция, например, от проваливания под лед. Резкое сужение кровеносных сосудов из-за мгновенного перепада температур. Сердцу требуется больше сил, чтобы прокачать кровь – и оно не справляется.
(я дотягиваюсь, но, похоже, не могу отодвинуть занавес и увидеть находящийся за ним мир. Тяну сильнее, визжу, беззвучно, тяну сильнее, визжу, визг в глазах, мои глаза визжат, я – мои глаза визжащие, моя рука, визг, мой голос визжит, мой)
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:27:52
Интересно, сколько может вместить информации отдельно взятый сайт или, что нужно сделать, чтобы наконец забанили неадекватных гостей сего ресурса.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:04
занавес падает.
На мгновение путаюсь в его объятиях. Занавес падает, и я смотрю, медленно поворачивая голову набок и глядя вниз сквозь балконное ограждение.
Женщина в золотистом платье, склонившаяся над телом своего партнера по танцам, все глубже и глубже вкручивающая сломанную ножку от бокала для шампанского ему в глотку. Он уже мертв, но она зачарована игрой стекла и крови, ярко-рубиновыми каплями у него на коже. Они так идут к ее платью, возможно, кто-то сможет сшить что-то в подобной гамме?
Мужчина в алом от крови смокинге с торчащим из ноги икорным ножом, которому все равно, тащит другого мужчину по залу, вцепившись ему в горло. Он доходит до двери, но пугается ее и отпускает свою жертву, но та уже мертва, а он все еще в замешательстве, так что он возвращается на свое прежнее место, переступив через лежащую у двери безглазую официантку, и ищет, сможет ли обрести просветление где-нибудь в другом месте.
Просветление: высшее духовное состояние, отсутствие страданий и желаний.
Женщина, сидящая на корточках рядом с мужчиной, у которого голова болтается на ниточке. Рот и зубы у нее в крови, но она пока довольна и тихонько раскачивается из стороны в сторону. По-моему, я как-то раз видела ее в кино, кажется, она играла несчастную жену в драме из жизни американских пригородов
(моя кровь стекает через край балкона)
(ее не заметят)
Мужчина с оторванным ухом, но это нормально, это не проблема, тихонько бьется головой о стену
раскачивается на каблуках
назад
вперед
бум
назад
вперед
бум
Женщина, затмевающая лунный свет красотой, растерянно оглядывает мертвых и умирающих, замечает кого-то, кажется, знакомого, насаженного на ледяную скульптуру в центре зала. Он умер там после того, как утопил другого мужчину в кубиках льда, и глядите, его жертва лежит под ним, все так же лицом вниз, аккуратно сохраненная в шампанском. Женщина встает. Пересекает зал. Сдергивает с шею лежащего во льду шелковый шарф, затем идет в другую сторону, выискивая, как бы ей лучше повеситься с тремя или четырьмя другими, выбравшими ту же участь.
Девушка, задушенная жемчужным ожерельем.
Мужчина с вонзенной в позвоночник золотой авторучкой.
Визга было не так уж и много. Когда члены Клуба двухсот шести принялись уничтожать друг друга под звуки голоса Байрон, они так увлеклись бойней, что им стало все равно, что их тоже могут забить. С визгом умирали лишь несовершенные, распорядители и официанты, фотографы и репортеры.
Рэйф Перейра-Конрой умер с визгом, как мне думается, забитый насмерть микрофоном, который держал в руках, собираясь произнести речь. Кто бы мог подумать, что таким небольшим устройством можно размозжить так много костей?
Его убийца теперь сидит на полу у него за спиной, скрестив ноги и ожесточенно грызя ногти.
Взгляд Филипы блуждает по залу, встречается с моим, но она явно меня не замечает. Сдается мне, что она больше вообще ничего не замечает.
Видеокамеры в ложе папарацци продолжают запись. «Ютьюб» в ожидании.
Я – свидетельница.
Я закрываю глаза.
Глава 93 То мне было холодно, а сейчас вот тепло.
У меня такое чувство, что это нехороший признак, но кому теперь какое дело?
Слова… откуда-то издалека.
Кафка, Франц (1883–1924), неизвестный при жизни, знаменитый после смерти. «Первый признак начала познания – желание умереть».
А вот еще один афоризм: «Мой основополагающий принцип таков: в чувстве вины никогда нельзя сомневаться».
Или вот: «Юность счастлива, поскольку обладает способностью видеть красоту. Способный видеть красоту никогда не стареет».
1924 год был високосным.
Умирает Ленин.
На месте Османской империи возникает турецкое государство.
Закон об эмиграции в США открывает дорогу расовой дискриминации по отношению к азиатским меньшинствам, что впоследствии будет заявлено японцами как доказательство американского колониального империализма.
Нелли Тейло Росс избирается первой женщиной-губернатором в Соединенных Штатах.
Эдвин Хаббл заявляет, что Андромеда (до этого считавшаяся туманностью) является галактикой, и что Млечный Путь – всего лишь одна из миллионов миллиардов галактик во Вселенной.
В человеческом мозгу приблизительно восемьдесят шесть миллиардов нейронов. В Млечном Пути приблизительно триста миллиардов звезд. Во Вселенной приблизительно двести миллиардов галактик при неуместности термина «бесконечность». В человеческом теле приблизительно 7 × 1027 атомов.
Я…
здесь.
Шахматы: после трех ходов на доске существует более девяти миллионов возможных комбинаций и позиций, которых можно достигнуть в последующей игре. В сорокаходовой игре существует больше возможных комбинаций и позиций, нежели число электронов в наблюдаемой Вселенной.
Я
в сознании.
Мои глаза.
Медленно.
Визга больше нет.
Визг проник в мое сознание, но это ничего, там много места, и я смогу задавить его грузом знаний, если он сделается слишком громким. Я – знание, вы же видите. Я нахожу его менее вредным, чем многие вещи, которыми я могла бы быть.
Мои глаза спокойны, и я тоже.
Я открываю их и вижу.
Больница.
Вот это неожиданность.
Все больницы похожи друг на друга.
Койки разделены синими ширмами. Рядом со мной на прикроватной тумбочке – кувшин с водой и пластиковый стаканчик. Смесь чего-то с чем-то капает в катетер на моей левой руке, прозрачные трубки пропущены сквозь больничную пижаму. На койке напротив меня женщина с сердитым лицом повернулась на бок, виднеются ее ноги в тугих компрессионных чулках, стягивающих бледное, в темных пятнах тело. Трудно представить, что ее лицо, из-за всех этих выступов и густых черных бровей, может иметь иное выражение, кроме сердитого, но я, возможно, ее принижаю. Наверное, здесь у всех злой вид, да еще и серый зимний день рвется в окно у изголовья кровати. Может, еще и врачи грубияны.
Рядом со мной в кабинке стоит телевизор. Итальянское реалити-шоу, что-то о соблазнении богача, райский остров, скандальный ужин – да все, что угодно. Подождем немного.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:32
Традиционно в этот момент все оживают, когда входят врачи и говорят:
– Как ваши дела, очень ли вам больно, можете ли вы вспомнить свое имя?
А я отвечаю, что нет, не могу, о Боже, какой теперь год, кто я, кто я, кто я?..
Не очень-то много.
Мимо проплывает медсестра, замечает, что я не сплю, широко улыбается и, наверное, думает, что я уже давно не сплю, и кто-то меня уже поприветствовал. Я улыбаюсь в ответ. Она забудет меня к тому времени, как выйдет из палаты, но это нормально, в этом отделении много больных, их легко забыть. Вот ведь и вправду чудо, что меня не бросили в машине «Скорой», и вообще поразительно, что я здесь оказалась.
Немного подождем.
В медицинской системе легко быть забытым до смерти, но все нормально, есть документация, распоряжения Государственной службы здравоохранения (а в Италии такая есть?), что ни одного больного нельзя держать в отделении экстренной помощи больше четырех часов, их нужно развозить, развозить, развозить
женщина напротив меня поворачивается на другой бок. Она уже забыла, что я здесь, и мой вид не вызывает у нее никаких эмоций. Я решаю, что в свободное время она кричит на детей. От них слишком много шума. Они всегда счастливо улыбаются, бегают и резвятся, и для их же блага все их мечты нужно разбить при первой же возможности.
Появляется лечащий врач в сопровождении трех интернов.
Как вы себя чувствуете? – спрашивает он. Руки в карманах, неторопливый, вальяжный, глаза чуть блестят, пока он пытается сообразить, видел ли он меня раньше. За свою карьеру он повидал десятки тысяч больных и почти всех их забыл, но все они знают, что он их помнит по именам и его очень заботит их состояние. Вот такой он хороший. На бейджике написано, что его зовут Дино, но мне в это трудно поверить.
Бывало и лучше, признаюсь я. По-моему, меня ранили ножом.
Ах, да! Этот ужас в гостинице, да, конечно же!
Лечащий врач улыбается, интерны чуть шарахаются назад, внезапно встревоженные тем, что стоят рядом со мной, конечно, меня пырнули ножом, но есть ли опасность того, что я могла тоже кого-то пырнуть?
Ну-с, посмотрим, могло быть и хуже, гораздо хуже, чистая повязка, все хорошо, легкое не задето, как я вижу, это хорошо, разумеется, антибиотики, мы пришлем сестру, чтобы у вас взяли анализы
(сестра не приходит)
нет имени, шепчет интерн
Доктор Дино испытывает облегчение – он не забыл мое имя, он его никогда не знал, возможно, ему все-таки не придется садиться на диету на рыбьем жире для улучшения памяти.
Как вас зовут?
Фэй, решаю я. Фэй Кавареро. А где я?
Вы в Оспедале-дель-Анджело, в Местре. Больница Паоло была переполнена наплывом экстренных больных, а врачи со «Скорой» сумели прямо на месте остановить кровотечение, так что вас привезли сюда. Вы были в числе гостей? В его голосе слышалась настороженность.
Нет: я фотограф.
Мгновенное облегчение. Ах, вы фотограф. Полагаю, полиции захочется взглянуть на ваши фотографии.
Полагаю, что да.
Вам нужен психолог? – осторожно спрашивает он. У нас есть свой падре, с ним можно поговорить, я могу распорядиться, чтобы к вам кого-нибудь прислали
Конечно, почему бы и нет.
Разумеется! Молодежь! (Интерны вытягиваются в струнку.) Срочная консультация психиатра!
Они удаляются.
Никто не приходит.
Никакого имени в моей истории болезни.
Никакого имени на табличке у меня над койкой.
Врачи не удосуживаются записывать подобные вещи, для этого у них есть другие люди. Я подзываю сестру, подлейте, пожалуйста, воды, она берет у меня данные, пока не ушла, записывает их и говорит, что нет имени.
– Меня зовут Фэй Кавареро.
– Ах, как философа, да-да!
– Да, как философа.
– Это хорошее имя, сильное имя. Вы будете сильной!
* * *
Когда подошло время ужина, я попросила тост, но о моей просьбе забыли, ах, извините, сейчас пойду и принесу, снова забыли, так что я обошлась.
Вывод: вечно мне здесь оставаться нельзя. Иначе с голоду умру.
– Сестра! – визжит женщина на койке напротив меня. – У меня голова болит! Стерва – дай мне еще анальгетиков! Стерва, что ты там копаешься, голова болит, болит, болит, болит!
Ее слова сливаются в глухой стон, животные утробные звуки, негромкое хныканье, которое сестры не в силах заглушить.
– Дайте же ей анальгетиков, – вздыхает женщина на соседней с ней койке. – Пожалуйста, хоть что-нибудь, лишь бы она замолчала.
Когда выключают свет, женщина по-прежнему стонет, а у меня кончается вода, и никто не приходит.
Глава 94 На вторые сутки во мраке ночи я поставила левую ногу на пол.
В глубинах космоса туманности сливались в звезды, в ядрах которых начинался синтез водорода с выбросом во Вселенную света и тепла.
Поставила на пол правую ногу.
В бездонных пучинах океанов открылись магматические трещины, проливая во тьму огонь, и разные виды бактерий, амеб, простейших и крохотных извивающихся организмов, которые едва ли можно назвать живыми, за исключением того, что они дышали, двигались, размножались и разлагались, устремились к этому взрыву тепла, брали от него энергию и превращались во что-то новое.
Я встала.
Почти сразу же я упала, схватившись за спинку койки, с болью в боку, приглушенной швами и лекарствами, с кружащейся головой, с сильными коленями и шумом в ушах, со звездами в глазах и с океанами в мозгу.
Снова села.
Сосчитала до шестидесяти.
Поставила на пол левую ногу.
Сосчитала до тридцати.
Поставила на пол правую ногу.
Снова сосчитала до тридцати.
Ухватилась за штатив, на котором висели всякие емкости с антибиотиками, солевыми растворами, кровью и прочими прелестями, которые нам дает химия. Взялась за него, как за опору.
Сделала шаг.
Сосчитала до двадцати.
Потом еще шаг.
Уроки из практики бегуньи, уроки из жизни. Дели проблему на части. Не так: сегодня я пробегу марафонскую дистанцию. А так: сегодня я добегу до края парка и обратно. Завтра я добегу до магазинов. Сейчас я скажу что-нибудь доброе тому, кого ненавижу. Завтра я научусь сочувствию и начну учить французский.
Сегодня дойду до туалета, где масса крючков, ручек, ремешков, откидных стульчиков и сидений с подъемом на все случаи жизни.
Сегодня я запру дверь.
Отолью.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:48
Попью воды из крана. Благословенной воды, попью воды, пока не станет больно, я – КОРОЛЕВА вселенной!
* * *
Шаркаю в полумраке ночной больницы.
Сестра, разбирающая документацию на столе, смущенно смотрит на меня, но я для нее проблемы не представляю, иду вроде бы медленно, но уверенно, и она возвращается к своим бумагам.
Спящие палаты, чутко спящие больные.
Бип, бип, бип, монитор засек что-то неладное, разбудив всю палату, чьи обитатели крепко зажмуривают глаза и лежат очень смирно в надежде на то, что если не обращать внимания на пиканье машины, бип, бип, бип, то оно смолкнет, исчезнет!
Кружок света от койки, где женщина махнула рукой на сон, надела наушники, пододвинула к себе телевизор на железном каркасе-руке и теперь смотрит прошлогодние фильмы. С одной стороны койки медленно наполняется жидкостью хирургическое дренажное устройство, на другой пятилитровая емкость потихоньку разбухает от мочи, на внутренней стороне ее бедра зафиксирована трубка.
Я – мои ноги
шагаю
шагаю
шагаю.
Мгновение, чтобы перевести дух. Я сижу в большом коричневом кресле рядом с женщиной с кислородной маской на лице, глаза ее закрыты, курчавые волосы собраны на подушке над головой, руки сложены одна на другую, спина прямая, она словно строгая скорбящая статуя в старой церкви. Она спала, а когда мне стало чуть полегче дышать, я открыла стоящую у ее койки небольшую тумбочку, вытащила оттуда зеленый пакет с ее вещами, украла ее джинсы, блузку и банкноту в пятьдесят евро. Оставила ей кредитные карточки и остальную наличность, молча извинилась и засунула добычу себе под пижаму.
Хромаю обратно к своей койке.
Палаты и отделения разделены по половому признаку, нет смысла соваться в мужскую половину, сестра у двери увидела меня и улыбнулась, она может поднять шум, но забудет. Женщина-интерн с бейджиком на шее спросила, все ли у меня в порядке. Я ответила, что да, просто захотелось в туалет. Мне нужно помочь дойти до койки? Нет. Сама справлюсь, не стоит.
Когда я вернулась, женщина с головной болью напротив меня, наконец, уснула. Я стащила у нее смартфон – ненадолго – и удивилась тому, как много звонков она получила от людей со знакомыми никами, сообщения, полные любви и заботы, на которые не удосужилась ответить. Выключив звук, я сидела на стуле у своей койки, ела сливы, облизывала губы и искала гостиницу «Маделлена».
Найти ее оказалось просто. Ни один новостной портал в мире не выпустил эту историю из виду, подняв ее на самый верх рейтингов. Версии громоздились одна на другую – экологическая катастрофа как самая популярная – однако еще фигурировали массовая истерия, терроризм, вирус и, наконец, самая невероятная, промывка мозгов. Они хором объясняли и комментировали кадры, разошедшиеся по миру благодаря «Ютьюбу», «Твиттеру», «Инстаграму» и «Фейсбуку».
Кадры не только убитых, но и самих убийств.
Вот: топ-менеджер компании по производству телевизоров разбивает о стену голову своей жены, и она не сопротивлялась, безропотная, словно покорившаяся судьбе, медленно сползшая на пол, когда он выполнил свою работу. Или вот: ведущая прогнозов погоды спокойно пьет кровь мужчины, которому только что перерезала глотку его же пилочкой для ногтей. Она сидит на корточках, потом вдруг поднимает ошарашенный взгляд, словно лиса-воровка, застигнутая волком, замечает камеру, не воспринимает ее как угрозу, и медленно возвращается к своему кровавому пиршеству.
Или еще: телеидол, известный своими смешными, но расистскими высказываниями по поводу иммигрантов, женщин и гомосексуальности, человек, специализировавшийся на шельмовании людей и их мнений при помощи бессмертного аргумента «Ну, мало ли кто что болтает, а?», победитель прошлогоднего конкурса на звание «самого сексуального мужчины на развлекательном ТВ» с совершенно счастливым видом насмерть забивает официантку стулом. Мягкое сиденье отлетело после первых же ударов, но он продолжает колотить ее каркасом еще долго после того, как она перестала шевелиться.
Факты и цифры.
Из трехсот двадцати девяти человек, попавших в бойню в гостинице «Маделлена», официально подтверждена гибель лишь девяноста восьми, а еще сорок два человека находятся в критическом состоянии. Вообще-то на удивление малое количество, однако все это из-за трудности физически убить человека голыми руками.
Из оставшихся жертв/подозреваемых (грань очень размытая) пятнадцать человек находились под стражей, сто одиннадцать получали помощь от повреждений легкой и средней тяжести, а остальным шестидесяти трем удалось спастись невредимыми, и теперь их допрашивала полиция в свободное от преследований средств массовой информации время.
Вот что сказал главный распорядитель на приеме: Они попросту спятили. Спятили. Все до единого попросту спятили.
Я поискала Рэйфа Перейру-Конроя и нашла фото его тела, сделанное в морге.
Я стала искать Филипу Перейру-Конрой и не нашла никакой информации. Не просто полное отсутствие публикаций, но гробовое молчание в Интернете, черная дыра на месте ее имени, лишь в кэше «Гугла» отыскались неясные следы ее статей и репортажей с упоминанием ее имени.
А вот это уже интересно. Это означало, что она жива.
Заявление «Прометея»:
глубокие сожаления
утраты
искренние соболезнования
полномасштабное расследование
преступные действия
и т. д., и т. д., и т. п.
Слова, за которыми ничего не стоит.
Я подняла взгляд от смартфона, и женщина, у которой я его стянула, уже не спала и молча смотрела на меня.
Я встала.
Доковыляла до ее койки.
Положила телефон туда, откуда взяла.
Вернулась на свое место.
Залезла под одеяло.
Повернулась на бок.
Закрыла глаза.
Она ничего не сказала, и никто не пришел.
Глава 95 Утром прибежал-прилетел доктор Дино, посмотрел мою историю болезни, заявил, что это позор, что я имею полное право возмущаться. А поскольку он лечащий врач, тут же по его команде сбежались люди, и в полный драматизма момент с меня сняли катетер, проверили повязку, а его взгляд метал гром и молнии на исполнявших его повеления. Потом он объявил, когда перед ним оказалась вся информация, что дела у меня идут очень хорошо и теперь мне нужно как можно скорее обратиться в свою страховую компанию.
С этими словами он удалился, а я принялась с пристрастием расспрашивать одну из его интернов, говорившую на безукоризненном английском, как мне лечиться после того, как меня выпустят из больницы.
– Не волнуйтесь, – ответила она. – Мы дадим вам подробнейшие рекомендации при выписке.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:28:48
прелесть какая
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:06
– Сделайте мне одолжение, – не отставала я, – чтобы я не возмущалась.
Услышав это, она немного побледнела, после чего безропотно ответила на все мои вопросы.
В полдень заявились трое полицейских, но направились они не к моей койке, а в соседнюю палату, а я доковыляла в своих плотных белых носках до коридора, чтобы подслушивать, прислонившись спиной к двери, пока они говорили с женщиной, художником-модельером, оказавшейся в гостинице «Маделлена», когда мир сошел с ума. Она упала с лестницы и сломала ногу, когда бросилась оттуда бежать.
Нет, она не очень много видела.
Да, это было просто ужасно.
Нет, она не знает, как все это началось.
Да, она поможет расследованию, если потребуется.
Нет, ей просто хочется домой.
Нет, она не член Клуба двухсот шести. Она прибыла туда, чтобы помочь клиентке с одеждой и макияжем. Она сотрудничала с «Совершенством». Все шло хорошо – она заполучила невероятных клиенток и делала их красивыми.
Похоже, что полицейские остались очень довольны. Мне стало интересно, как бы они поступили, если бы она призналась, что у нее самой было «Совершенство».
Чуть ближе к обеду появилась Байрон.
Она оделась старухой и разыгрывала из себя старуху, ковыляя вместе с толпой родственников, пришедших навестить своих близких, опираясь на ненужную ей палку, имитируя отсутствовавшую у нее сутулость, держа в руке фотографию моего лица, с которой она время от времени украдкой сверялась.
Она, наверное, успела обойти с полдесятка отделений, прежде чем нашла меня, нагнула голову, чтобы снова справиться со своей фоткой, улыбаясь сама себе, словно добродушная бабуля, которая никому не докучает. Блестящая актриса, изощренная врунья, это надо было с восхищением признать. Увидев мое лицо у себя на фото, а потом заметив мое лицо, глядящее на нее с койки, она снова улыбнулась и приковыляла ко мне.
Когда ей оставалось несколько шагов, я подняла руку и сказала по-арабски:
– Еще шаг ко мне, и я закричу.
Она ответила на том же языке с легким сирийским выговором:
– Я здесь не затем, чтобы причинить вам зло.
– Да вы ножом меня пырнули, убийца вы шизанутая.
Я не орала, даже не злилась, просто сказала правду, вот, собственно, и все.
Обитательницы палаты уставились на нас. Меня они забыли, но они запомнят ее, маленькую старушку в больнице, говорившую по-арабски, хотя она была так же похожа на сирийку, как я на брокколи. Я поняла, что запоминание представляет для нее куда большую опасность, чем для меня, улыбнулась и добавила:
– Хромаете вы прекрасно, но я могу сделать так, чтобы вас запомнили.
– Можно присесть? – спросила она.
– Нет.
– Это я вам вызвала «Скорую» в гостинице. Иначе бы они вас не нашли.
– Я вам не верю.
– У меня есть фотографии – вы лежали наверху, за запертой дверью, там, где не должно было быть никого. Я подкупила охрану, и возвращаться туда она не собиралась. В зале под вами погибли или погибали красивые и значительные люди. Если бы я не позвонила, вы бы истекли кровью задолго до того, как вас кто-нибудь увидел бы.
– Спасибо, шикарно, в следующий раз, когда меня подрежут, надеюсь, все поступят так же.
– Я не хотела причинять вам зло или боль.
– Да пошли вы.
– Вы собирались меня остановить. Сами понимаете, что этого я допустить не могла.
– Как бы не так. Зачем вы здесь?
– Я хотела найти вас и убедиться, что вы живы. Я искала вас в больнице Паоло, но она была переполнена, так что я явилась сюда. Мне хотелось извиниться за то, что пришлось вас ранить при выполнении своего задания.
– Я могу закричать, – повторила я. – Просто закричать и посмотреть, что будет дальше. Глянуть, сколько времени понадобится Гогену, чтобы примчаться сюда, так что можете с ним вдвоем сбегать наперегонки. Как быстро вы сможете выбраться из смирительной рубашки? Как скоро он сумеет нажать на курок?
– Мои действия… – начала она, сделав робкий шажок к моей койке.
Я снова угрожающе подняла руку, остановив ее.
– Клянусь, – прошипела я, – что завизжу так, что у вас уши заложит.
Она остановилась, отступила назад, тихонько подняв левую руку ладонью ко мне в примирительном жесте, а правой продолжая сжимать палку.
Между нами повисло недолгое молчание. На койке напротив меня женщина с кислым лицом зачарованно смотрела на нас. Языка она скорее всего не знала, но наш вид мог много о чем рассказать. Я «надела» на лицо нейтральное выражение, сложила руки на груди и медленно выдохнула. В другое время я, может, и начала бы с этого момента отсчет. Но не сейчас.
Наконец она произнесла:
– В Америке…
– Вы попытались промыть мне мозги.
На ее лице мелькнула тень изумления.
– Нет.
– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть. – Что-то сверкнуло у нее в глазах, словно она выдохнула, а я продолжала, потому что могла, хей, Макарена, все ребята танцевать хотят, Макарена, Макарена: – И хотя ночь создана для лобзаний, тех лобзаний, что дню не видать, мы с тобой полуночных гуляний, милый друг, не должны продолжать.
Хей.
Макарена.
Недолгое молчание. Затем она сказала:
– Вы согласились на процедуры. В Сан-Франциско вы согласились.
– Откуда вы это знаете?
– Я это записала.
– Вы верите во все, что записываете?
– А вы доверяете всему, во что верите? – ответила она вопросом на вопрос.
Это возможно? Я согласилась на процедуры? Это, конечно, возможно. Разумеется.
– Вы тестировали на мне свои протоколы?
– Мы проводили некое базовое ограниченное тестирование. Не для того, чтобы сделать вас буйной. А с целью увидеть, что можно имплантировать. Согласно моим записям, вы и на это согласились. Вы сказали, что оно того стоит. И еще, если это нужно для того, чтобы уничтожить «Совершенство», вы на это пойдете, и не возражали, что вас из-за этого запомнят, если вас сделают запоминающейся.
Снова ложь?
Я оглядываюсь в прошлое, в черную дыру, которую не могу вспомнить, и вижу…
…Другую Хоуп Арден, оглядывающуюся назад.
Женщину, которая еще не спела «Макарену», врунью и воровку, соблазнительницу Луки Эварда, женщину, которая выживает, считает, дышит, идет по пустыне и принимает решения, которые…
…В большинстве случаев сомнительны.
Она пропадает из виду, и остаюсь лишь я.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:22
– Уж не знаю, верить вам или нет, – наконец сказала я. – Но, по-моему, сейчас это не имеет значения, а?
– В самом конце я повела себя плохо, – вздохнула она. – У меня начиналась паранойя из-за временной потери памяти в вашем присутствии, я… всего боялась, все проверяла, почти переходя границы, у меня есть записи, в которых говорится…
– Все у вас было нормально, – поправила я ее. – Я украла ваш дневник, все было хорошо. Теперь можно вам об этом сказать. Я счастлива оттого, что знаю, что вы это забудете.
И это все?
Это конец моего пути, это так себя чувствовала мама, дойдя до края пустыни, посмотрев на город и подумав: да уж, не очень, верно?
Затем она произнесла:
– В свое время я поставила все часы в доме на десять минут вперед. Я постоянно везде опаздывала, потому и сделала это. Первые несколько недель все шло хорошо, и я почти всегда успевала на встречи. Через несколько месяцев я об этом забыла и сделалась пунктуальной во всем. А потом ко мне как-то заехал друг и сказал: «У тебя часы спешат на десять минут». И я вспомнила, что сделала, и внезапно снова начала всюду опаздывать, потому что знала – и не могла забыть – что все мои часы спешат, и, в конце концов, мне пришлось их поставить по-нормальному, а выходить в нужное время.
Она умолкла так же внезапно, как и заговорила, и снова воцарилось молчание.
И тут опять:
– По-моему, мне приснилось, что у меня в хлебе дохлая мышь, и как-то раз я надрезала батон хлеба, а внутри оказалась мышь, и в какое-то мгновение я не смогла отличить сон от реальности. Приснился ли мне этот сон или же в момент обнаружения мыши я выдумала сон, сделав себя пророчицей? Мысль может путешествовать во времени, знаете ли, память обновляет сама себя, превращая прошлое в нечто такое, что было всегда, теперь, в этот момент, сейчас, и испокон века. Никогда нельзя по-настоящему доверять своей памяти и своему сознанию. Реальность, время, прошлое – все это переменчиво, как сон, если присмотреться повнимательнее.
И вновь она умолкла.
И вновь тишина.
– После встречи с вами я много дней записывала сама себя, сидя одна дома, просто чтобы убедиться, что то, что я запомнила, являлось тем, что я действительно делала. Но затем я взглянула на записи и поняла бесплодность своих действий, поскольку могла сказать себе, что помню совершение действий, виденных и производимых мной в тот же момент, когда я видела себя их производящей. Сознание, как мне кажется, всеми путями подгоняет себя под реальность. По-моему, это единственное, что оно может сделать, когда ты одна.
И опять недолгое молчание.
– Я бы снова стала вашим другом, если бы вы мне позволили, – продолжила она. – Вы и я. Присяжным велят не придавать значения прошлому, историки пишут книги так, словно события древнего мира разворачивались у них на глазах. Сегодня Цезарь отправляется в Галлию. Теперь «Совершенство» погибает в Венеции. Прошлое в лучшем случае весьма растяжимое понятие. Вы меня понимаете?
Молчание.
Это все?
Я прохожу по пустыне, я жду поезда, и в самом конце единственный человек, машущий с платформы, песчаный мираж, оказавшийся реальным, есть она?
Нет. Не совсем она. Старая и сгорбленная, она нуждается в этом, нуждается во мне, и она ужасно, жутко одинока.
Осталось одно: мне надо кое-что сказать.
– Филипа принимала процедуры.
Я поняла, что не могу смотреть ей в глаза, и поэтому уставилась в стену за ее левым плечом, внимательно изучая ее бесконечно серую поверхность.
– Да?
Легкий интерес, не более того.
– По-моему, она убила своего брата.
И снова:
– Да?
– Я пыталась вам помешать.
– Я знаю. Я видела, как вы наблюдали. Знала, что это вы. Не могла вспомнить вашего лица, но знала, что это должны были быть вы. Все записала. Может, видела вас еще, но забыла записать. Сейчас не припомню, но это неважно.
– Будь у меня возможность, я бы вас убила.
– Мне очень жаль это слышать.
– Я вас уничтожу, если смогу. Вы это записываете? Хотя все равно. В запоминании или забывании есть своя жестокость. Если смогу, я вас уничтожу. Это… мне хочется сказать «правильно». В свое время мне казалось, что я знаю, что значит «правильно». Потом я не знала. А теперь, по-моему, снова это понимаю. Уходите, Байрон-Четырнадцать. Уходите и забудьте все.
– Вы… – начала она.
– Удивительная?
– Да.
– Вы мне завидуете?
– Да.
– Вы ошибаетесь. Ошибаетесь. Уходите. Пока дойдете до двери, вы забудете, что видели меня. Когда вы снова сюда вернетесь, я уже исчезну. Уходите и забудьте, Байрон. Уходите.
Она стояла, застыв, опершись на палку, теперь чтобы действительно не упасть, приподняв одно плечо и нахмурив лоб.
– «Совершенство» мертво, – произнесла она. – Мы его уничтожили.
– Мы уничтожили гораздо больше, – ответила я, и, поскольку она, похоже, и не думала шевелиться, отвернулась и отвела взгляд.
Какое-то движение в ногах моей койки. Я посмотрела туда. Она положила диктофон на одеяло между моих ног, он еще работал, огонек горел. Она не улыбнулась, не посмотрела мне в глаза, просто оставила его там и вышла, по-старушечьи хромая.
Глава 96 На четвертый день своего пребывания в больнице я сама из нее выписалась. Меня забывали кормить, забывали проверять у меня температуру и пульс, забывали менять катетер, и после четырех дней возмущения врачей тем, что творилось, но никаких перемен не происходило, я сбежала.
Украденная одежда, украденные деньги.
Идти я могла, но у меня все болело, ноги сделались тяжелыми, словно я марафон пробежала, хотя едва одолела сто метров.
Я поймала такси, поглядела на унылое однообразие Местре, бежевые дома за бежевыми стенами, бежевые квартиры, выходящие на закрытые ставнями магазинчики. Северная Италия красива там, где осталась хоть какая-то история, и по-индустриальному сера и уныла в местах, где правит современность.
На вокзале передо мной открылось сразу множество путей. Я села на поезд до Милана, где столько лет назад украла бриллианты у человека, верившего в красоту, снова поселилась в своей любимой гостинице, в номере по соседству с тем, где я когда-то лежала на хрустящих простынях, перебирала в ладони бриллианты и довольно посмеивалась, восхищаясь собственной гениальностью.
Теперь я снова легла на те же простыни, но в другой вселенной, закрыла глаза и уснула.
* * *
Я смотрела новости. Одна французская газета первой решилась поместить статью о том, что бойня в гостинице «Маделлена» имела отношение к использованию «Совершенства». «Прометей» пригрозил до смерти засудить газету, но разбирательство быстро заглохло, когда подключились другие газеты, громким и тщательно отрепетированным хором выбрасывая подробности о сути «Совершенства» и применении процедур.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:40
За всей этой историей явно стояла Байрон, и по мере того, как разгорался скандал, к нему подключились знатоки и эксперты всех мастей.
• Знатоки в области охраны прав личности: «Совершенство» – яркий пример вторжения больших корпораций в личную жизнь людей.
• Знатоки моды: нельзя повесить ценник на индивидуальность.
• Знатоки политики: в наше трудное время так нелегко защититься от терроризма.
• Знатоки знаменитостей: нас нацелили на то, чтобы стать красивыми. Общество сошло с ума.
• Знатоки юриспруденции: можно ли выдвинуть обвинения против уцелевших? Конечно, они тоже жертвы (необходимо новое законодательство, гонорары обсуждаются).
• Онлайновые знатоки: ребята, этим тупым сучкам на хрен переписали ВСЕ МОЗГИ, какого хрена вы ждете от того, что может случиться дальше, я идеален такой, какой я есть, придурок!
Я сидела в душевой кабинке с пузырьком антисептика, бинтами, ватными тампонами, мотком лейкопластыря и всеми анальгетиками, которые смогла разыскать, осторожно снимая повязку с ножевой раны в боку.
Все оказалось не так уж и плохо, как я думала. Я-то ожидала увидеть огромную зияющую рану, отвратительную и сочащуюся гноем дыру – но, может, Байрон все-таки не намеревалась меня убивать. Нож вошел и вышел, оставалась темная впадина шириной сантиметра три, аккуратно зашитая органической саморастворяющейся нитью. Куда красочнее смотрелись подтек и припухлость с лилово-красными краями, будто плоть рядом с отверстием пыталась понять, что означали эти изменения, и со смущением обнаружила, что значили они совсем мало.
Я заново перевязала рану и просмотрела научные работы касательно послеоперационного лечения ранений. Физиотерапия, антибиотики, временные рамки, что можно делать и чего нельзя, после чего набросала план действий в обычном синем блокноте из магазина.
Дисциплина.
Я стану жить.
На шестой вечер своего пребывания в Милане я отправилась в казино.
Подсчет карт – основной метод:
• Назначьте картам в колоде определенную стоимость, то есть карты от двух до семи имеют стоимость плюс один, с семи до девяти стоимости не имеют, а с десяти до туза имеют стоимость минус один.
• Когда играются меньшие (младшие) карты из колоды, прибавляйте стоимость к остающейся колоде, то есть если карты стоимостью от двух до семи играются подряд, остающаяся колода обладает стоимостью плюс десять. Чем выше стоимость колоды, тем больше вероятность того, что могут играться лучшие карты. Когда играются карты большей стоимости, вычитайте очки из стоимости колоды, то есть как только отыгрались все тузы, вы вычли – четыре очка. Колода с отрицательной стоимостью с большей вероятностью выдаст меньшие (младшие) карты.
Правила, как избежать неприятностей при подсчете карт:
• Выверяйте ставки. Ставьте больше, если колода обладает высокой стоимостью, меньше – когда она стремится к отрицательной. Не отдохните от стола, это привлекает внимание.
• Учитесь считать карты, делая при этом что-то еще. Сдающие могут засечь считающих карты, непринужденная болтовня с ними отведет подозрение. Щедрые чаевые могут уменьшить шансы того, что вас выведут, сдающие – тоже люди.
• Прикидывайте, сколько карт осталось в колоде для розыгрыша. Если ваш счет доходит до плюс десяти и осталось сыграть лишь несколько партий, ваши шансы на крупный выигрыш выше.
• Обнуляйте счет при пересдаче. Если пересдача покажется вам неожиданной, сдающий может вас в чем-то заподозрить.
В тот вечер я «срубила» почти три тысячи евро, прежде чем меня засекли, поэтому я торопливо забрала выигрыш и отправилась в женский туалет, выждала там двадцать минут, пока все всё забудут, потом снова включилась в игру и довела добычу до восьми с половиной тысяч евро, прежде чем у меня разболелся бок и я решила закруглиться.
Физиотерапия в гостиничном номере.
Другая гостиница, другой номер, трудно найти разницу.
Поднятие ноги.
Вытягивание.
Нагрузка.
Поднятие руки – сначала медленно, прямо перед собой, чтобы не очень сильно давить на рану.
Тошно, тошно! Я могу за одни заход пробежать несколько километров, все время себя контролируя, и вот я
поднимаю руки до плеч, словно это какое-то достижение, словно это означает что-то такое
немного посижу
и подышу.
И опять.
И снова за дело.
На десятый день своего пребывания в Милане и спустя чуть больше двух недель после бойни в Венеции я связываюсь с Гогеном.
Глава 97 Куда теперь?
В местечко не такое на самом деле впечатляющее, как дорога туда.
Идущий через Альпы поезд довезет вас до городка Бьяска, жмущегося к раскинувшемуся в низине лесу, над которым нависают скрытые облаками вершины гор. Холодно, становится еще холоднее, окно запотевает.
От Бьяски на машине по извилистым дорогам мимо крохотных деревень, телефона на обочине в желтой будке, позвоните, если заметите лавину. Вверху горы, за спиной заходящее солнце, мое лицо в окне такси, когда мы петляем по горному серпантину.
Деревня, притулившаяся у узкой дороги. Сама дорога еле умещается на крутом склоне горы. Падает пушистый снег. Такси высаживает меня у дверей единственной гостиницы. В ней семь номеров, и все пустуют. Экономка прекрасно говорит по-английски: я дам вам апартаменты для новобрачных, вам нужно принять горячую ванну.
В апартаментах две комнаты, спальня и ванная. Ванна стоит прямо посередине ванной комнаты, ужасно непрактично в смысле использования площади, но я прямо-таки очарована ей. А куда уходят трубы?
Видите ли, ответила экономка, на самом деле я понятия не имею.
Глава 98 Дом Гогена стоял на самой окраине городка.
Он жался к крутому склону темного утеса, создавая впечатление перевернутого зиккурата. Над гаражом на первом этаже находился больший по размеру второй этаж, а над ним – еще более обширный третий этаж, вдававшийся в неровную каменную поверхность и увенчанный чем-то средним между балконом и спальней, откуда можно любоваться долиной во всей ее красе, глядя поверх сосен и елей на желтую ленту вьющейся внизу дороги.
Чтобы отыскать дверь, потребовалось пройти по тропинке к третьему этажу, откуда можно попасть по небольшому подъемному мостику в сам дом или же спуститься по лесенке в небольшой овражек и к входу в теплую кухню.
Кухня оказалась незапертой, водитель ждал снаружи.
Я зашла в дом.
Внутри пахло миндалем. В черной печке горели поленья. На стене висели нетронутые пучки сушеных трав, похожие на букеты, слишком красивые, чтобы использовать их в готовке блюд. Стойка с ножами, где каждый предмет стоял строго на своем месте, кухонная раковина, выскобленная до зеркального блеска, длинный верстак, на котором красовались свежие яйца, свежее мясо, свежий шпинат и миска с грецкими орехами, готовыми к еде. Чайник на плите, из носика струится пар.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:29:57
Второй дом.
Это же очевидно, легче легкого, взгляд домушника сразу все засекает, второй, возможно, и третий дом, шале для лыжника, место, куда можно приехать зимой, порядок тут поддерживает служанка, утварью пользуются редко, кружки без сколов, стол без застарелых пятен, все тут обогрето радушным, бодрящим уютом, в котором нет ничего человеческого, место просто…
Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.
Идеальное.
Конечно же.
Идеальное место для встречи с Гогеном.
Никакого страха, его больше нет.
Гоген орудовал на кухне в рубашке с широкими, болтающимися вокруг запястий рукавами, готовя омлет. Когда я вошла, он поднял взгляд и не узнал меня, однако он знал, кто я, и скорее всего не удивился, а я не испугалась.
– Здравствуйте, – произнесла я.
– Здравствуйте, – ответил он, перестав сбивать в миске яйца. – Вы, наверное, Уай.
– Именно так.
– Спасибо, что пришли.
– Не за что.
Легкий кивок, нахмуренные брови, не из-за меня, как я подумала, просто он хмурился еще до моего появления, и это выражение застыло на его лице. Он снова продолжил сбивать яйца, вручную, капли желтка брызгали на край миски, угрожая перетечь через него. Я уселась на стоявшую напротив него табуретку, немного понаблюдала за ним и сказала:
– Чайник вскипел.
– Да, спасибо, а вам?..
– Где у вас здесь чай?
– Должен где-то в шкафу быть. Не могу сказать, что там за чай. Мы в «кофейной» части света.
– Я посмотрю, что тут есть.
Я принялась рыться в ящиках. За банкой с финиками, рядом с жестянкой с напитком из швейцарского элитного белого шоколада и корицы я разыскала чай для завтрака. Ручка чайника приятно обжигала ладони, я налила кипяток и поставила между нами две кружки.
– Спасибо, – произнес он.
Пожатие плечами – да не за что.
Он аккуратно наклонил миску со взбитыми яйцами, вылил смесь на сковородку, поставил ее на печку, говоря при этом тихо, словно сам с собой.
– Пока вы искали чай, я прислушивался к вашим движениям и вспомнил, что вы здесь, но не взглянул на вас и забыл, как вы выглядите, – задумчиво произнес он. – Конечно, я знаю, что это вы, когда вы сидите передо мной, но мне потребовалось заново познакомиться с вашим лицом. Я говорил подобное раньше, верно?
– Ничего нового в этом нет.
– Вы должны мне сказать, если я начну повторяться.
– Если бы я так поступала, то не подружилась бы со многими людьми.
– У вас много друзей? – Я не ответила. – Простите, я допустил грубость.
– Грубость меня не волнует.
– Вы не возражаете, если я?…
Он сунул руку в карман, вытащил оттуда мобильный телефон и положил его между нами.
– Валяйте.
– Спасибо.
Небольшая пауза, чтобы включить мобильный телефон, поставить его на запись и снова положить на стол.
Пока готовил, он продолжал говорить:
– У меня есть материалы, доказывающие, что вы пытались помешать проведению в Венеции мероприятия Клуба двухсот шести. Электронные письма, телефонные звонки – вы были очень настойчивы.
– Да.
– Я… сожалею о своих решениях насчет этого более, чем могу выразить.
– Вы там не командовали.
– Нет, командовал мистер Перейра-Конрой, но я нес ответственность перед ним, его гостями и компанией и потерпел провал.
– Вы не могли знать, что Байрон туда проберется.
– Напротив, я был уверен, что она появится. Она всегда отличалась недюжинными способностями.
– И как же ей это удалось?
– Она завербовала кого-то из моей охраны. Я же не на острове живу, мисс Уай, и не могу одновременно находиться везде.
– Завербовала кого-то из охраны? – повторила я, дуя на пар, поднимавшийся от моей кружки.
– Точнее сказать, доктор Перейра сделала это для и за нее.
– Филипа?
– Выдала Байрон все подробности проводимой мной операции по обеспечению безопасности, все до мельчайших деталей.
Он открыл заслонку печки и поставил туда сковородку. Я сидела, вся окоченев, несмотря на то что на кухне было тепло. Гоген повернулся, посмотрел на меня, потом опять, снова, впервые меня увидел, и вот, разглядывая мое лицо, как-то бесчувственно улыбнулся, сел, обхватив пальцами стоявшую на столе кружку, сразу посерев и осунувшись.
– А где Филипа теперь? – спросила я.
– Наверху, спит.
– И каким сном?
– Транквилизированным. Ей скорее всего предъявят обвинение в убийстве брата – доказательства неопровержимо свидетельствуют против нее. Однако адвокаты сумели выспорить, что она действовала под влиянием зловредных внешних факторов, а ее разум помутился вследствие процедур. Усилия адвокатов обеспечили ей небольшую передышку, во время которой она может оставаться здесь, вдали от судебного преследования, до того времени, пока не будет вынесено надлежащее решение. Как она сможет расплатиться с защитниками… но мы что-нибудь придумаем.
– Она помогала Байрон.
– Да. Я это, конечно же, выяснил после всего случившегося. Она вломилась в компьютер брата, выкрала его логин, добралась до серверов компании и похитила все, что, вероятно, могло понадобиться Байрон для выполнения ее плана.
– А почему?
– Думаю, потому, что она была с ней согласна. По-моему, когда-то раньше она пришла к выводу, что «Совершенство» – это мерзость, и процедуры ведут к гибели человечества. Думается мне, что в тот самый день, когда она отправилась к Рэйфу и на коленях – именно на коленях, я там был и сам все видел – умоляла его отозвать продукт, в тот день, когда он заявил, что она всегда только досаждала ему и их отцу, похоже, она поняла, что он никогда не заметит опасности и никогда не откажется от того, что открывало перед ним «Совершенство». А именно – деньги и влияние, разумеется, но еще и мир, в котором ему хотелось жить, мир, как в кино. Рэйф никогда, никогда не жаловал прозаическую реальность своей жизни. Мне надо было что-то сказать, но не в моем положении, понимаете ли. Я… всегда знал свое место. Поэтому тогда она вышла на Байрон. Она видела то, что видела Байрон, что единственный путь разрушить «Совершенство» состоял не в том, чтобы заново переписать все и вся, а в том, чтобы вдребезги разбить мечту. Она выдала Байрон все, что, наверное, могла, чтобы зверски расправиться с Клубом двухсот шести, а когда дело было сделано, сама отправилась на процедуры.
Легкий наклон головы, еще раз, покачивание, такое грустное, ничего нельзя сделать, брови нахмурены, взгляд избегает моих глаз.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:30:17
– Мне казалось, что на процедуры нужно время, – пробормотала я.
– О, да. Несколько месяцев. Филипа выдала себе полный курс. Она подключила себя к своим же агрегатам и запустила их. Она просидела взаперти тридцать шесть часов. Мы обнаружили ее все еще подключенной к программе. Когда ее оттуда вытащили, она была практически невменяемой. Рэйф пришел в ярость, сказал, что больше от нее пользы нет, но она же его сестра, и… – он умолк. Кадык у него дернулся вверх-вниз, он посмотрел куда-то в сторону и чуть наклонил голову набок. – «По крайней мере она сейчас презентабельна». Вот что он сказал. По-моему, именно тогда я тоже бросил свои поиски. Кажется, в тот момент я понял, что не стану больше сражаться. Байрон собиралась в Венецию, вы это знали, и я тоже, и я работал, работал, работал на всю катушку, чтобы ее остановить, но… Но сдается мне, что работал я все-таки недостаточно. Вы меня понимаете?
– Да. По-моему, да.
Он задумчиво посмотрел в чашку, словно пытаясь разгадать и прочитать судьбу в чайных листиках, позади него гудела печка, за окнами понемногу смеркалось.
– Она говорила о вас, – наконец произнес он. – Она была уверена, что видела вас везде. Не только в Токио, по ее словам. Ей казалось, что вы всегда присутствовали в ее жизни, что-то ей нашептывая. Она не могла вас вспомнить, но в Ниме она снова нашла свой браслет, тот, что подарила ей мать, и сказала… Сказала, что, кажется, вы были ей другом, наверное, лучшим другом из всех, если бы только она смогла вас вспомнить. Мне кажется, что в конце… вина проделывает с разумом любопытные вещи. Она много лет не спала нормально. И теперь вот спит. Вроде бы спит. А вы были в Ниме?
– Да. Была. Мы встречались в больнице.
– Разве? Я не… Ну, конечно же, нет. Как глупо.
Легкое подергивание нижней губы, словно пожатие плечами, руки обхватили кружку с чаем, который он не пил.
Наконец я спросила:
– Компания ее поддержит, поможет?
– Вероятно, нет. Разоблачение того, что «Совершенство» могло привести к бойне в Венеции, обрушило курс акций. Директора нескольких холдингов поспешили отмежеваться от того, что видится им тонущим кораблем. Имеют место слияния. В некоторых случаях – поглощения компаний. Бизнес устоит в какой-то другой форме и в собственности каких-то других людей. Несомненно, банкиров. Безликих богачей… откуда угодно.
– Но вы-то на месте, – заметила я.
– Я страшно подвел ее и ее семью, – пробормотал он. – Я должен… принести покаяние и понести наказание, епитимью.
Епитимья: наказание, понесенное во искупление греха. Чувство сожаления за свои недостойные деяния. Наказание или взыскание, накладываемое за совершенные преступления. Самоуничижение как знак покаяния.
Недолгое молчание, пока омлет ставили на печку.
– Зачем вы здесь? – спросил он, не глядя мне в глаза.
– Повидать Филипу.
– Зачем?
– Она… вы бы поняли, что имею в виду, если бы я сказала, что она мой друг?
– Не знаю. Я не могу себе представить ваш мир. Вашу жизнь.
– Я могу помочь найти Байрон.
– Она исчезла, она добилась того, чего хотела.
– Она приходила ко мне в больницу в Местре.
– Как вы сказа… – начал он и умолк. – Вы были в больнице? Вы пострадали?
– Байрон пырнула меня ножом. Она знала, что я появлюсь, и… По-моему, она не хотела меня убивать. Я могу помочь вам найти ее. Я уже раньше пыталась, но не обладала вашими ресурсами, а у вас не было моей информации. Теперь у нас есть и то, и другое.
Снова молчание. Снова бег времени. Чай остывал, за окном смеркалось, горы возносились ввысь, рушились, и бежало время.
– Я нахожу вас до странности убедительной, когда сижу лицом к лицу с вами, Уай. А раньше я находил вас убедительной?
– Нет.
– Вот ведь странно, но в случае с вами мне трудно проявлять эмоции, поскольку, не помня, кто вы, я не испытываю привязанности к делу. Вместо чувств в вашем случае я обнаруживаю лишь факты. Не думаю, что мне удастся найти Байрон. Я хотел добиться этого много лет, когда она убила Матеуса – тогда мы были вместе, мне казалось, что надо было это предвидеть, должно было… но у меня не вышло. – Смешок, подергивание плечами, смехом отбросить вовсе не смешную мысль. – Покаяние, – объявил он. – Мне надо было ее остановить, а я этого не сделал, и она ускользнула, а я потратил годы на охоту за ней, годы своей жизни, чтобы сделать… хоть что-то. Что-то верное, возможно. Больше я не знаю. Вот так-то.
Я полуприкрыла глаза, вдыхая запах дорогих чайных листьев и подгоревших яиц. Подумала о Филипе Перейре-Конрой, о геометрии ленты Мёбиуса, выражении неевклидового… евклидового…
знания, вот, но без толку.
Не для этого.
Я открыла глаза и спросила:
– Где Филипа?
Филипа, спящая в кровати.
На ней светло-зеленая пижама, шелковая, без узора и видимых швов.
Лежит на боку, волосы немного растрепаны, одеяло почти скрывает ее.
Я спрашиваю: до погружения в «Совершенство» она что-нибудь оставила, записку, письмо, хоть что-то?
Нет, ответил он. Ничего.
Я спрашиваю: а мамин браслет при ней? Серебряный, без изысков – лента Мёбиуса?
Нет, здесь его нет.
Вы знаете, где он?
Нет. Когда она… после процедур он, похоже, перестал ее интересовать.
Спящая Филипа.
Я думаю, а не разбудить ли ее.
Что она скажет?
Ничего, думаю я, что имело бы значение.
Помогите мне, сказала я.
Не могу…
Помогите.
Не смогу…
Помогите мне. Чтоб вас, тупица вы этакий, ходячее недоразумение, где тот, кто выследил воровку на Ближнем Востоке, где mugurski71, где Гоген, где разведчик, охранитель, манипулятор, инстинкт убийцы, где ваша жажда мести?
Байрон победила меня, сказал он. Она выиграла.
Она пырнула меня ножом и бросила истекать кровью на полу в Венеции, ответила я. Она вставила мне электроды в башку и попыталась превратить меня в свое орудие. Она использовала меня, сделала своей куклой, но она, зараза, меня не одолела, так что возьмите-ка себя в руки, слюнтяй!
Он поглядел на меня сквозь переплетенные пальцы рук и спросил: сколько раз мы говорили на эту тему?
Сто раз, идиот, бросила я, и вы все позабыли, но каждый раз я оказывалась права, и каждый раз вы в итоге со мной соглашались. Так что прежде чем «Прометея» разорвут на куски, прежде чем Филипа отправится в тюрьму, прежде чем истратят последний цент и ваш последний знакомый исчезнет навсегда, помогите мне.
И я кричала, но не на него.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:30:39
А он спросил: что вам требуется?
Глава 99 В распоряжении Гогена множество разных инструментов и данных.
Специалист по видеонаблюдению засек Байрон, когда та садилась на поезд в Санта-Лючии спустя три часа после трагедии в гостинице «Маделлена», затем потерял ее где-то в Северной Италии после того, как она не сошла ни на одной из станций по маршруту.
Мы считаем, что она спрыгнула с поезда, пока тот стоял на светофоре, объяснил он. Гоген поднял на ноги всех своих людей и расширил зону поиска: транспортные узлы, аэропорты, вокзалы, паромные переправы. Некая женщина вроде бы мельком видела Байрон где-то в Лугано, да и то со спины, и кто мог что-то с уверенностью сказать при таком масштабном поиске? Кто мог что-то утверждать?
– Возможно, это она, – задумчиво произнес Гоген. – Но мы вряд ли ее вообще когда-нибудь увидим.
Я оставалась рядом с Гогеном, а он продолжал записывать, меняя мобильные телефоны на USB-диктофоны, когда садились аккумуляторы, наблюдая за мной, не спуская с меня глаз, все время начеку.
– Это нормально, – сказала я. – У Байрон через какое-то время тоже началась паранойя.
– Я не… – начал он и умолк.
– Вы боитесь той, кто я, когда меня забываете. Боитесь, что я могу что-то сказать, сделать и исчезнуть, а когда вернусь, вы не вспомните. Диктофоны – это ваше оружие, а что если они остановятся? Если они остановятся, а я ограблю вас до нитки, о чем вы никогда не узнаете. Я бы боялась. Так что это нормально.
Он отвернулся, полуприкрыв глаза, и не сказал ни слова.
Должно настать время, когда Гоген все забудет.
Я стою рядом с ним, пока он записывает все свои впечатления обо мне большими заглавными буквами. Пишет он массивной серебряной перьевой ручкой с черными чернилами. Это что-то мне напоминает – ручку, которой пользовалась Байрон, ведя свои записи в Америке. Не просто ассоциация – у него точная ее копия. Я думаю спросить его об этом, но потом решаю, что не стоит.
Он фотографирует нас, стоящих на кухне, за спиной у нас часы, мы не улыбаемся. Я подавляю искус показать в объектив два поднятых больших пальца или сделать ему рожки на голове, а звезды вертятся, луна исчезает, я возвращаюсь к себе в гостиницу, неся под мышками две большие коробки с бумагами.
Я не сплю.
На полу разложена биография Байрон.
Все, что было у Гогена, начиная с имени.
Шиван Мэддокс. Как странно думать о ней как о человеке. Шиван Мэддокс, родилась в Эдинбурге в семье учительницы начальной школы и установщика оконных рам. Изучала французский и русский языки в Университетском колледже Лондона, три года жила в Германии, днем работая няней при британском посольстве, а по вечерам доводя свой немецкий и русский до уровня носителя языка. Закрутила короткий и совершенно очаровательный роман с атташе, обнаружила некий интерес к миру дипломатии, подала прошение о приеме в Секретную разведывательную службу.
Вот что высказал офицер кадровой службы в выцветших строчках ее выцветшего личного дела: на бумаге нет никаких оснований одобрить эту кандидатуру. Только при личном общении понимаешь, что она станет бесценным работником.
Несколько фотографий. Байрон хмуро смотрит в объектив. Байрон в семнадцатилетнем возрасте с матерью и отцом в Ньюингтоне. Они стоят, образуя треугольник, на крыльце их дома, гордые домовладельцы, ведь именно в тот день ее мать выплатила ипотеку. Байрон была худой, как щепка, с волосами почти до пояса, в кожаных до колен сапогах, кожаной мини-юбке, нелепом шерстяном джемпере и вязаном берете, кое-как сидевшем на голове, в ее взгляде гордость и дерзость. Ее дом, ее семья, попробуйте только сунуться.
Бейрут, Тегеран, Москва, Санкт-Петербург, Даллас, Вашингтон, Париж, Берлин.
Агент разведки. Сначала, в соответствии с духом времени, ее использовали по большей части для контактов с женщинами. Женская солидарность, писал ее руководитель. На дам действует весьма успокаивающе.
Со временем к ее заданиям добавились агенты-мужчины, иногда их ловили, а иногда они погибали – повешенный в Ираке летчик, специалист по вооружениям, исчезнувший в Армии обороны Израиля и так и не появившийся – но в большинстве случаев они выживали и довольными выходили в отставку, их измены так и оставались нераскрытыми. Измена одного – это в конечном счете верность другого.
Даты, еще документы.
Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.
Рассмотрение на назначение начальником отдела – отказано.
Рассмотрение на…
Смогут ли наши коллеги-мужчины принять начальника-женщину? – писал ее руководитель при рассмотрении ее кандидатуры на должность главы контрразведки. Лично я так не считаю.
Вот такие были времена, и поэтому
…начальником отдела – отказано.
Позднее, когда на фотографиях стала появляться Байрон с короткой стрижкой и сединой у корней волос, с идеально гладким лбом, но с намечающимися морщинками вокруг глаз и губ, начали высказываться другие опасения.
Два слова, которые в ином контексте послужили бы основанием для немедленного повышения, но разведчики знали, насколько опасно иметь собственное мнение.
Как быстро эти слова из обычного замечания переросли в целую проблему.
Оперативные решения изменяются соответственно политическим взглядам, говорилось в дисциплинарном рапорте. Неповиновение приказам.
И тут же рукой Гогена на полях: она позволила им погибнуть.
Объяснения этим словам не было, относившийся к ним документ исчез, и, возможно, Гоген не намеревался выставлять подобные измышления посторонним взглядам, но было совершенно ясно, что в какое-то время и в каком-то месте Байрон по неизвестным причинам позволила кому-то погибнуть, и проблема заключалась в слове «позволила» – она могла бы их всех спасти, если бы захотела.
Тихий уход с государственной службы, предложение секретной работы в неправительственной организации, но нет, спасибо, она примет скромные отступные и отправится в свободное плавание, будьте здоровы и прощайте, обязательства по неразглашению подписаны, пропуск сожжен, прощай, высокая должность, здравствуй, путь неизведанный.
Шиван Мэддокс оставила мир шпионажа в возрасте сорока шести лет, а три года спустя умер Матеус Перейра и родилась Байрон.
Байрон появлялась и тут же исчезала.
Снимок женщины, покупающей кофе на Северном вокзале в Париже.
Фото паспорта при въезде в США на таможне в Новом Орлеане.
Засветка кредитной карточки в Лагосе, карточка аннулирована в тот же день.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:31:00
Засечка мобильного телефона в Шанхае.
А Гоген? Он оставил мир плащей и кинжалов спустя неделю после смерти Матеуса Перейры, чтобы найти женщину, которая, как он полагал, его убила. Было время, сказал он, когда я думал, что она выйдет за меня замуж. Но у меня так и не хватило духу сделать предложение, а ей, по-моему, просто наскучило его ждать.
Через восемь дней после того, как я встретилась с Гогеном в доме под утесом, мы ни на шаг не продвинулись к тому, чтобы найти Байрон.
Я позвонила заранее, и когда машина за мной так и не приехала, я вызвала такси и подъехала к нему домой на встречу.
В этот раз не на кухне. В кабинете, украшенном висевшим над камином портретом Матеуса Перейры, написанным человеком, которому заплатили за любовь к позировавшему, но который не смог его полюбить. Половинчатый образ, где царственное выглядело тираническим, улыбка смотрелась как ухмылка, в зависимости от того, как на все поглядеть.
Гоген, в плотных тапочках, украшенных заячьими головами, и зеленом шерстяном кардигане, поднял глаза, когда я вошла, впервые увидел мое лицо и сказал:
– Вы, наверное, Уай. Я не понял, что вы заедете.
– Мы говорили по телефону.
– Я это не записал. Прошу прощения.
Я пожала плечами и села на мягкий диван напротив нечитаных, нелюбимых книг в дорогих кожаных переплетах.
– Я думала о Байрон.
Он отложил ручку, поднял руку, прося подождать, залез в ящик стола, вытащил оттуда блокнот и USB-диктофон. Я позволила ему пролистать свои записи и собраться с мыслями, прежде чем он наконец поднял на меня взгляд и спросил:
– Вы ознакомились с моим фактическим материалом?
– Да.
– Мы его обсуждали?
– Да.
– Ну, хорошо.
Он сделал еще одну пометку, потом осторожно отодвинул блокнот в сторону и развернулся в кресле, снова лицом к столу, положив диктофон себе на колени.
– Так вы сказали?..
Спокойный, такой спокойный. Спокойствие тонкой, припорошенной снежком корочки льда на озере, совершенно гладкой, пока на нее не надавят. Гоген видит меня впервые в жизни, но записи его говорят, что это не так, и поэтому он разговаривает со мной, как старый друг, и спокоен, очень-очень спокоен.
– Мне кажется, мы идем по ложному следу.
– Разве?
– По-моему, надо взяться за Агустина Карраццу.
– Который из Массачусетского технологического института?
– Да.
– Хорошо. Почему?
– По-моему, его будет легче найти. Агустин не Байрон – он наделает ошибок.
– Нет никаких оснований думать, что он все еще с ней связан.
– Поэтому нет никаких оснований думать, что мы за него возьмемся.
– Мы раньше об этом разговаривали? – спросил Гоген. – Это старое предложение?
– Нет. Мы не принимали его в расчет, потому что он сделал свое дело и залег на дно много месяцев назад. Думаю, нам надо снова им заняться. Он ученый, он свяжется с семьей, друзьями, станет пользоваться тем же мобильным телефоном, его засекут камеры, тормознут на таможне…
– Но свяжется ли он с Байрон?
– Думаю, да, если его к этому подтолкнуть.
– Ловушка?
– Как вам угодно…
Открылась дверь. Я умолкла. На пороге стояла Филипа, в темно-бордовом домашнем халате и босиком. Она рассеянно оглядела комнату, заметила Гогена, потом меня и спросила:
– Вы можете предоставить мне подходящий завтрак?
Гоген стрельнул глазами на меня, затем обратно на нее и ответил:
– Внизу есть мюсли.
Она сморщила верхнюю губу.
– Мне кажется, они трудны для пищеварения. Да и сахара в них слишком много.
Потом снова уперлась взглядом в меня, задумавшись о моем существовании и пытаясь объяснить мое присутствие в комнате. Не найдя ответа, она одарила меня лучезарной улыбкой и произнесла:
– Прошу прощения, мне кажется, нас не представили. Меня зовут Филипа, а вас?
– Меня зовут Хоуп.
– Прекрасное имя для прекрасной женщины! Вы не здешняя, как я вижу.
– Нет, я из Англии.
– Из Англии? А откуда именно?
– Из Дерби.
– Ах, прекрасно! Сама я там не была, но всегда хотела поехать.
Я улыбнулась, но не смогла тягаться с ее лучезарностью.
– Ну, что ж, – сказала она за секунду до того, как молчание могло сделаться неловким, – Хоуп, я очень рада нашему знакомству, надеюсь, мы с вами еще не раз увидимся и подробно поговорим об Англии. Но теперь мне и вправду нужно позавтракать. Думаю, вас не смущает мой поздний подъем и внешний вид, ночь у меня выдалась не из лучших.
– Не смущает.
– Вы просто прелесть, мы с вами непременно подружимся.
С этими словами она широко улыбнулась мне и Гогену, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
Я посмотрела на Гогена, и он отвел взгляд.
– Она помнит, как убила Рэйфа? – спросила я.
– Да.
– Но она…
– Она говорит, что засудит того, кто поломал все веселье, и что ей понадобится психолог. Она воспользовалась «Совершенством», чтобы найти себе подходящего психоаналитика – там такая функция доступна. Она выбрала врача в Париже и получила четыре тысячи баллов, когда записалась к нему на десятинедельный курс. Мне пришлось все отменить – полиция ее не отпускает при теперешнем раскладе дела, и хотя она потеряла эти баллы, но не сказала, что расстроилась. Совершенные не плачут. Плач – это отвратительно.
– Вы симпатизируете Байрон? – задумчиво спросила я. – Или тому, что натворила Филипа?
– Я… нет. Байрон – убийца. Ее дело… можем мы назвать это делом? «Дело» – слово праведное, подразумевающее…
– Веские причины?
– А вот вескости тут не хватает.
– Агустин Каррацца, – твердо повторила я. – Он любит убегать.
Понадобилось всего три дня, чтобы отыскать нашего пропавшего профессора.
Его ошибка оказалась поразительной по своей глупости. Он зашел в свою музыкальную коллекцию с компьютера в Гватемале, возможно, заключив, что стоит рискнуть высветить свое местоположение для того, чтобы заново получить доступ к хранящимся в облаке песням стоимостью несколько тысяч долларов.
На следующий день Гоген вылетел в Гватемалу. Я отправилась тем же рейсом, но сама заказала билеты. Ненавязчивый подход, осторожный и незаметный.
Он подъехал к порогу Агустина Карраццы в десять вечера, в разгар грозы, постучал три раза, выждал, потом снова трижды постучал.
Беларусь
"Анонимно"23.03.2018 13:31:25
– Иду, иду! – проворчал профессор и открыл дверь: белая жилетка, бежевые шорты, на ногах легкие лиловые шлепанцы, длинная борода и волосы.
Гоген улыбнулся.
– Позвольте войти? – спросил он.
Он пробыл в доме двадцать минут, а два дня спустя вернулся с сопровождающим.
Лука Эвард улыбался, глядя в окно кухни, пока Агустин варил ему кофе, и говорил: нет, из Интерпола, расследование стало широкомасштабным, есть вероятная связь между Мередит Ирвуд и трагедией в Венеции, вы, наверное, смотрели новости, вы, наверное, слышали…
– Нет, ничего не слышал, – ответил Агустин, – вообще ничего.
Я все это слушала с микрофона, который установила на светильнике в кухне у Агустина. Я бы их еще насажала ему в телефон, в батареи, в компьютеры, на заднюю стенку телевизора – но Гоген успел это сделать первым, так что мне пришлось довольствоваться тем, что есть.
Лука был убедителен и добр, осторожно выкладывая данные о связи между Агустином и Мередит Ирвуд, контакты, которые предположительно подтверждались, плюсы сотрудничества, возможности помочь в раскрытии этого дела. Профессор – специалист, конечно же, специалист, было бы так полезно получить его показания… а почему он перебрался в Гватемалу?
Из-за людей, бросил Агустин, они оказались жестче, чем он думал, и в наступившем молчании я вообразила себе терпеливые выражения лиц Гогена и Луки, улыбки людей, знающих, что их «подопечный» допустил ошибку, что он расколется. Но они ничего не скажут, не шевельнутся, они просто ждут, пока он не раскроется, словно вечерний первоцвет, повернет свои лепестки к истине и умрет при свете дня.
– Прекрасный кофе, благодарю вас, – сказал Лука, когда они уходили. – Теперь я понимаю, почему вам здесь так нравится.
Я издалека наблюдала, как Лука и Гоген возвращались к машине, и проследовала за ними в город на украденном мопеде. В кафе, расписанном лиловыми цветами, я расположилась в двух столиках от них и услышала, как Гоген произнес:
– Похоже на то, что я работаю с Уай.
Лука не ответил.
– Это проблема? – нарушил молчание Гоген. – Я хотел вам сказать, но если это проблема…
Гоген помешал сахар в кофе и, кивая куда-то в пространство, поднял глаза и увидел меня. Легкое удивление, вздрагивание, когда он впился в меня взглядом. Они об этой женщине говорят? Он машинально потянулся к карману, но остановился и положил руку на стол.
На следующее утро Лука вылетел обратно в Швейцарию, а я его отпустила.
То, что я есть:
Я – мои ноги, бегущие сквозь дождь.
Я – расколотая тьма.
Я – тень от фигуры под фонарем.
Я – тревога для видящего сны человека, который сегодня лишился работы, который ворочается в беспокойном сне и то и дело просыпается, гадая, что же теперь, что теперь, что теперь, и думает, что слышит, как мимо пробегает женщина, и поворачивается на бок, и забывает.
Я – плод воображения женщины, смотрящей из кухонного окна на город, на переплетение телефонных и электрических проводов, которые вьются вдоль улицы, словно паутина подсаженного на ЛСД паука
она смотрит и видит огни города, и на мгновение ей кажется, что она может постичь мир безграничных возможностей, бесконечных жизней, сердец, реальных, как ее собственное, и таких же ясных мыслей, бьющихся, живущих, движущихся в свете
и она смотрит вниз
и видит меня
и я машу ей рукой
и она машет мне в ответ, момент соединения, двое незнакомцев, на мгновение ставших одинаковыми
но я бегу дальше
и она забывает
но я нет.
Я – память, я – совокупность воспоминаний.
Я – совокупность моих дел.
Я – мысли о будущем.
Обобщение прошлого.
Я – это мгновение.
Я – теперь.
Наконец, кажется, я понимаю, что это значит.
Через три часа после отлета Луки из Гватемалы Гоген позвонил мне с «одноразового» мобильного телефона.
– Это Уай? – спросил он.
– Да.
– Агустин Каррацца только что набрал номер в Лондоне. Он пытается связаться с Байрон. В записке говорится, что вам хотелось бы об этом знать.
Гоген разъясняет подробности.
Каррацца набирает лондонский номер, на звонок отвечает неизвестный мужчина.
Телефон находится в офисе адвоката в Вапинге, за несколько улиц от Темзы. Там молодой человек в белой рубашке с запонками с собачьими головами записывает сообщение Карраццы, сворачивает его идеальным квадратиком, едет на Доклендском легком метро до Собачьего острова, пересекает реку по пешеходному туннелю под ней, добирается до гринвичского рынка, покупает на лотке жаренную во фритюре гёдзу, которую ест прямо руками, обходит холм с обсерваторией на вершине и, наконец, проскальзывает в телефонную будку, одну из немногих, оставшихся в Лондоне.
Бросает монетки.
Набирает номер.
Говорит:
– Познали вместе мы дни упоенья, мне суждена лишь вечность расставанья [12].
Если на другом конце линии кто-то и есть, он не отвечает.
– Ваш двоюродный брат передает вам привет из Триеста, – продолжает звонящий и зачитывает сообщение Карраццы. Закончив, он вешает трубку, сует руки в карманы, наклоняет голову от налетевшего ветра и уходит прочь.
Глава 100 Телефон в Гринвиче.
В течение трех часов Гоген разузнал все, что хотел, об этом телефоне, о номере, который с него набирался, о человеке с «собачьими» запонками, словом, все.
Вот что сказал человек с запонками:
– Черт, черт, черт, я просто отвечаю на звонки. Вот и все, что я, черт возьми, делаю. Прошу тебя, это просто работа, легкая работенка, я не хотел…
На это Гоген ответил:
– Нормально. Все нормально. Теперь дыши. Ладно? Я хочу, чтобы ты продолжал отвечать на звонки и все мне рассказывал.
Телефон на полу в гостиной в районе Морнингсайд.
Просто телефон с лежащей на рычаге трубкой посреди комнаты.
За окном снег. Серый эдинбургский снег, недостаточно холодный, чтобы устояться, еще не время, не на брусчатке мостовых, он налипает на автомобили, скапливается в темных местах, в комнате тоже холодно, в квартире недалеко от обсерватории, которую много месяцев не протапливали.
© 2001 ЮКОЛА-ИНФО
НА ОБУЧЕНИЕ «1С»